нестабильный

Бокуто по-детски ребяческий и привлекает слишком много внимания, разбрызгивая по аудитории слабыми мерцаниями сладкие феромоны. Акааши сухостью карябается, игнорируя присутствие альфы рядом, подбородок держит по идеальной линейке ровно, пока в глотку затекают ароматы чужих созвездий, туманя рассудок. Бокуто за Акааши бегает хвостиком, в столовой садится рядом, громыхая подносом и устраивая небольшое землетрясение за дальним столиком у выхода. Пока Кейджи молча не встает со своего места, размазывая по чужому лицу жар обиды и толкаясь в мягкости сердца холодными айсбергами. У Бокуто по воспаленным сосудам белка растекается грусть, Акааши отчаянно делает вид, что ему плевать. ― Доброе утро, ― очередным раздражающим фактором. И все звуки в столовой глохнут на фоне громкой улыбки, об которую Акааши случайно спотыкается, когда поднимает взгляд, и которая совершенно случайно заставляет его сердце проскочить кульбитами в область солнечного сплетения и спутать внутренности в комок отчаяния. Потому что он совершенно не знает, что с этим делать. Акааши игнорирует, пока Бокуто болтает на фоне, и звук его сердцебиения вбивается в барабанные перепонки тревожным звоном. ― Куроо Тецуро знаешь? ― Бокуто улыбается, заглядывает в чужие глаза, пока зрачок не расширяется до масштабов наркотического опьянения, когда в поле зрения мелькает знакомая совиная макушка. ― Мой лучший друг, кстати. ― Случайно не тот альфа, который переебал всю школу и изнасиловал омегу из моей параллели? И Акааши поднимает голову, царапаясь колючестью своих северных арктик, пока Котаро беззащитно стекает по пикам чужой грубости. Он уменьшается в размерах от колкости, вжимает голову в массивные плечи и выглядывает побитым щенком, отчего Акааши тошно от самого себя. ― Он же альфа, а они омеги, это нормально. ― Он очередной высокомерный придурок, который считает, что пихать свой член куда попало это всего лишь природа. А твои слова лишь доказывают тот факт, что все альфы просто животные. И Акааши уходит, оставляя в Бокуто пару сквозных дыр. Бокуто цепляется за жалкие попытки к себе внимание привлечь, толкается в закрытые двери, пока Акааши между ними выстраивает баррикады. Бокуто Котаро лучший спортсмен школы, любимчик учителей и главный заводила на всех вечеринках, Акааши на этом празднике жизни не место, он растекается по полу грязной лужей, марая интерьер чернотой своего цинизма, отчаянно хватающийся за логику, а не эмоции. Бокуто позволяет себе плыть по течению, поддаваясь чувствам и плачет на публике, не стесняясь. Он своей жаждой жить в Акааши вымывает океаны презрения и скептицизма, вдалбливает в черепные кости гвоздями симпатию, и она раздражающим зудом занимает все мысли после школы. Акааши никогда не влюбится в альфу, потому что он выше природы, которая так отчаянно сдавливает его в тисках, выжимая из него остатки рассудка. А потом Бокуто садится рядом, и воздуха не хватает. ― Почему ты продолжаешь за мной таскаться? ― Ты мне нравишься. И Акааши отчаянно подбирает разодранные в кровь чувства при побеге, запираясь в своей комнате и сдавливает в хрупких руках свое желание поддаться чужому обаянию, пока яркая улыбка не вспорет ему брюхо предательством. Акааши несколько дней избегает столовой, пока Бокуто не вылавливает его в коридоре, продолжая отвратительно дружелюбно улыбаться. И Кейджи сбегает в кабинет прежде, чем его успевают выловить мерзким, пакостным, болезненным «доброе утро». Бокуто находит Акааши в библиотеке после уроков и садится рядом, шумно вытаскивая учебники, вздыхая над каждой прочитанной строчкой, и Кейджи давится собственной злостью, не в силах прогнать. Он продолжает отрицать свою природу, но тает от слабого послевкусия сладости в носоглотке. Кенма Козуме ― мальчик-приставка, почти никогда не отрывающий взгляд от консоли своей игрушки. Кенма Козуме будоражит каждый угол школы сплетнями первый месяц, и его имя впивается в кончик языка привычной темой для обсуждения, а потом Кенма Козуме оказывается за пазухой у лучшего альфы школы, и о нем сплетничают уже тихо, полушепотом за стенами школы. Кенма Козуме появляется у дальнего столика у самого выхода, и Акааши впервые видит его так близко, едва ощущает запах еловый запах альфы и морщит нос от презрения. ― Ты не видел Куроо? ― Бокуто поворачивается, улыбкой вскрывая в Акааши все незажившие раны, и те пахнут гнилью. ― У него гон начался, ― по лицу Кенмы расползается паутина сомнений. ― Да он тебе через пару дней напишет, не парься. ― Как раз столько времени ему нужно переебать всю школу, ― Акааши целится в израненное, пуская ядовитость в предсердную мышцу, пока у Кенмы не вздуваются вены на шее. Бокуто впервые не улыбается Акааши, бросая осуждающий взгляд, и тот с громким стуком падает в поднос с едой. И Кейджи хмурится, стягивая мышцы на лбу в гармошку. ― Куроо дома, но я не советую проверять, ― Бокуто тянется к чужому лицу, большим пальцем мягко ведет между бровями, расправляя складки кожи Акааши. ― Альфы тяжело переносят гон, особенно Куроо, он не привык сдерживаться в этот период, но сейчас он точно глотает подавители и дрочит на твои фотки. У Акааши сердце выбивает грудную клетку, выпячивая в мягкую ткань рубашки, и чужое касание клеймит кожу разгоряченным и патологически лихорадочным. Он пропускает мимо ушей оставшуюся часть разговора, концентрируясь на ядрено теплой улыбке напротив. ― Почему Куроо проводит свой гон не со своим омегой? ― Акааши спрашивает вскользь, сглатывает слова, пока ядерная война внутри него радиацией мурашек расползается по всему телу, пробивая позвонки дрожью. ― Потому что Кенма еще не готов, а Куроо реально его любит. Говорит, у них химия запахов. ― Это называется истинные. ― Ты же не веришь в связь альфы и омеги. И Акааши молча встает. Акааши не верит в истинных, потому что это детские байки, которыми кормят маленьких омег, пока они продолжают набивать шишки, внутри изнывая от бессмысленной надежды. Акааши таким не станет, потому что он сильный, он больше, чем просто омега, Акааши не будет цепляться за запах феромонов, втягивая сладковатый запах, оставленный на своей рубашке, и дрочить, вышептывая имя Бокуто. А потом Акааши кончает в руку, и сперма с привкусом глупых фантазий стекает между пальцев. На следующий день он как ни в чем не бывало сидит за дальним столиком у самого выхода и старательно игнорирует зрительный контакт, пока Котаро восхищенно рассказывает о вчерашнем матче, неосторожно размахивая руками, так и норовясь попасть в слабое влюбленное сердце, готовое скользнуть меж прутьев собственного заключения. ― Кенма, ― Акааши поджидает одноклассника у самого выхода школы, стараясь потеряться в толпе и случайно не наткнуться на совиную макушку, ― можем поговорить? И Кенма ведет Кейджи в свою квартиру, где все пропахло запахом еловых веток, предлагает присесть на стул, где обычно Куроо сидит, подогнув ноги, и предлагает чай из любимой кружки Куроо. Каждый уголок квартиры пропитан терпкостью чужого присутствия, и Кенма в нем задыхается, не ощущая ночью присутствие тепла чужого тела. Акааши неловко мнется на краю стула, полумесяцами ногтей царапает стекло кружки, поджимает пальцы и хочет сбежать до того, как зубодробительная правда ударит ему под дых. Он набирает воздух в легкие, пока тот жжется, наружу выталкивая слова. ― Я... А почему вы с Куроо вместе? У Кенмы выражение лица не читается, теряется в равнодушии, окончательно растворяясь в безразличности к происходящему. ― Я имею в виду, он же объективно плохой, ― Акааши подбирает слова, смачивая каждое аккуратностью подбора слов. ― Он мне нравится. ― А как ты понял это? ― Мне с ним хорошо. ― И все? Акааши недоверием сверлит Кенму, пока тот пожимает плечами. Акааши сам в вопросах теряется, окончательно путая разницу между правильным и неправильным. ― И все. На самом деле Кенма выразить всю гамму чувств не может и не может объяснить, какого это задохнуться другим человеком. И все, что он видит, ― то, как Кейджи изнутри сомнениями себя раздирает, позволяя открытым ранам кровоточить. ― Попробуй, ты сразу поймешь, что поступаешь правильно. И Акааши весь мир делит на белое и черное, мешая все в грязную кашицу, из которой совершенно не понятно, что он чувствует. Он сам себя загоняет в рамки, совершая нравственный суицид, когда набирает Бокуто сообщение. И совершенно не понимает, почему его гложет чувство стыда, когда он сидит в кино и первым тянется к чужой руке, мягко переплетая пальцы. И его мучительно давит гордость, когда он улыбается в ответ на чужую просьбу проводить его до дома, и из желания поскорее заглушить противоречивость своих чувств, которые безжалостно пробираются в грудную клетку, исполосовав жестокостью своего недоверия все нежные касания их первого свидания, отворачивается, когда Бокуто тянется к нему за поцелуем. ― Я еще не готов. И по привычке сбегает, громко хлопая дверью, лопатками прижимаясь к двери, и прикрывает глаза, вслушиваясь в хаос звуков за дверью, а потом и отдаляющимися шагами. И Бокуто послушно ждет, продолжая хвостиком бегать, позволяя себе лишь легкие касания, по которым Акааши голодает по вечерам, над собой измываясь отвратительностью своей симпатии. И сам пытается себя убедить, что Бокуто ему очевидно, совершенно точно, однозначно не нужен. И улыбается, когда Бокуто капсом желает спокойной ночи, добавляя четыре красных сердечка. С Бокуто легко говорить ― он слушает внимательно, даже если едва держится, чтобы не перебить. Бокуто восхищается громко, к словам не придирается, высказывает все прямо, и Акааши рядом с ним не боится сказать глупость. Все заходит слишком далеко, когда Кейджи таки натыкается на чужие губы в переулке у своего подъезда, не решаясь углубить поцелуй. Бокуто краснеет, чешет затылок, пытаясь свое смущение запихать поглубже, скрываясь за громкой и пустой болтовней. ― Куроо и Кенма, кстати, переспали, ― на секунду заминается. ― не то чтобы я приглашал тебя переспать, просто я не знаю, о чем еще говорить, а мне так неловко. ― Поцелуй меня еще раз. И Акааши окончательно растворяется в чужой ласке, когда Бокуто нежно тянет на себя, ладошками гладит спину, заползая под футболку. Акааши вдребезги разбивается, окончательно разрушает все выстроенные стены, прячет колючее недоверие, запуская Бокуто к себе в квартиру, стягивая с широких плеч бомбер. И Бокуто сцеловывает с чужой груди остатки разбитой гордости, размазывает по животу плавными касаниями ощущение первой любви. Акааши громко стонет, когда в нос заползают сладкие феромоны альфы, нетерпеливо ерзает, задевая бедрами чужой стояк. Он позволяет себе отбросить терзающие его мысли, отдаваясь впервые в жизни своим инстинктам, пока Бокуто ловит его поцелуи, мешает дышать, и Акааши рвано глотает воздух.