Обитель Цеберфлага

Мальчишкой я часто думал, что это болото волшебное. В нем таились никому не виданные духи. Они медленно и бесцельно проходили, зарываясь босыми ногами в торфяную залежь и ломали вросшие, сгнившие ветки. Проскальзывали, пока никто не видит и не давали разглядеть. Но их следы были солончаком, а сами - похожи на полупрозрачные деревья стоявшие вдалеке. Я мог часами следить за одним из них, в надежде, что он двинется и побредет, но дух стоял, а как только я отводил взгляд- терялся в деревьях. И сколько бы я не вглядывался, кроме кучи стволов ничего не было. Дух сливался с ними. Прятался. Ждал, что потеряю бдительность. Я сидел там и смотрел в перед на деревья (некоторые из них были сломанные и лежали в воде). Деревья не пропускали свет, отчего вокруг меня всегда была зеленая пелена. Сидя там я мог наблюдать тихие звуки природы и безмолвно отвечал на них. Еще я любил рассматривать грибы на пнях и один раз отравился ими. Даже не смотря на то, что кроме сырости, здесь ничего не было, я ощущал, как болото живет своей жизнью. Я слышал каркающих ворон или лягушек со сверчками. А все это, эхом, разносилось по всех округе. Всё превращалось в музыку – в гимн волшебного болота… Я изучил каждый камешек и протухшую кору скрюченного болотного леса. Каждая живность знала меня и мое имя. Я убегал вглубь леса так далеко, что любой другой никогда бы и в жизни не нашел путь обратно. Но духи, невидимые тела бережно вели за собой и приводили домой, как заботливые родители. Мой дед отшельник, забрал и вырастил меня потрепанной избушке, где то в самом сердце этой глуши, расплатившейся километрами вперед. Я до сих пор даже не догадываюсь, для чего он перебрался в такое место, однако, для меня это стало домом. И запах затхлости исходивший от болот не вызывал у меня отвращения, ибо я другого не знал. Мрачный, нелюдимый, суровый, ворчливый- в четырех словах я мог описать деда полностью. Он не был интересным человеком, повидавшим жизнь. Он видел то, не больше меня. Уплывал на гребной маленькой лодочке и возвращался с пятью рыбами с мою ладонь. На обед и ужин. Не рассказывал интересные истории, не готовил вкусную еду, не путешествовал, не покупал одежду, даже если та снашивалась до дыр. Старые резиновые ботинки, цвета слизи, он носил, не снимая- то была единственная вещь, что еще оставалась в хорошем состоянии и такая же единственная, сохранившаяся, передалась бы мне в наследство. За несколько лет дедушка сильнее сгорбился, отрастил более длинную бороду, а дом стал более затрёпанным: стекла потрескались и замутнели. Сквозь них я видел размытый желтый свет. Потолок немного прогибался под тяжестью разный скопившихся на ней предметов. Веранда покосилась, а на полу образовались дыры, из которых росла трава. Честно говоря, она росла везде и избавиться от нее у меня не получалось. Десятки тщетных попыток воссоздать, все что было и оставалось моим домом, увенчались крахом. Конечно мы прекрасно понимали, что легче построить новый дом. И я был мог это сделать с его помощью или без нее, но мне настолько строго запрещалось даже предлагать это, что пришлось оставить попытки образумить деда. От земли до реки, которая вела к городу, разделяла пяти метровая грязь. Мы построили, что то на подобие вытянутого моста скрепленного черными от смоли бревнами, а потом повесили два маленьких фонаря и привязали их старыми сетями на торчащие балки. Этот, немного дугообразный причал, нужно было постоянно мыть, потому что на нем образовывалась слизь, а к ней прилипали мошки и стрекозы. Из-за этого поверхность становилось такой скользкой, что я однажды упал и сильно ударился головой, а спустя месяц соскользнул и плюхнулся в грязь. Я соскребал слои гнилого покрова вместе со слизью, пока мои пальцы не натирались до мозолей и не становились почерневшими. А через неделю все снова повторялось. Так я и жил, день за днем, год за годом до тринадцати лет.