Память

Вода - лучший друг. Она всё поймет, всё смоет и не скажет ничего кроме неразборчивого журчания. Леви всегда мылся в очень горячей воде, настолько горячей, что обычный человек и руку не смог-бы под ней долго держать. То ли тело было не слишком чувствительно к высоким температурам, то ли Леви нравилась обжигающая боль, сдирающая старую кожу с тела, а вместе с тем коросту грязи с души. — Только не говори, что тебе нужен психиатр,— проговорил Леви в пустоту, будто обращаясь к самому себе. Внезапно вода стала горячее, похоже кто-то воспользовался раковиной или уборной, но Леви никак не отреагировал на изменившуюся температуру продолжая стоять под струёй. Поток кипяточной воды бил из душа в заднюю часть шеи, покрывая раскалённым водопадом слегка согнувшуюся спину. Леви будто нравилась эта мерзкая жгучая боль, не смотря на то, что казалось, будто кожа сейчас слезет. — Можешь хоть расплавленным железом помыться, всё равно это тебе тела не заменит,— проскочило в голове и Леви, устав терпеть адское горение кожи повернулся к крану и сделал воду немного холоднее. — Идиот, почему ты не можешь просто отпустить эту херню? Человек это его память. Она хранит все, от личности, до её создателей: идей, цитат, чужих мыслей, людей, поступков, чувств. Память лучший помощник и худшее наказание. Она показывает правильный путь и напоминает о боли, а боль - лучший учитель. Причём совершенно не важно физическая ли она. Самый страшный фантом, самый личный архив, в котором воспоминания не записаны на пергаменте, а вожжены раскалённым паяльником в мозг и в душу, отдельный, собственный мир, в который ты никого не сможешь пустить, даже если захочется, - память. — Будешь дёргаться, будет больнее, придурок. Странно думать об этом, когда стоишь в душе в новой жизни, смывая вспыхнувшие воспоминания о прошлом. В другом месте, в другое время, с другими мыслями и с другой любовью, но в старом теле и памяти. Которые нельзя смыть никаким кипятком. — Леви. Просто Леви,— в воздух, в вечность, в пустоту. Никто не услышит, никто не вспомнит, никто не узнает. — Кто ты. И чего хочешь ты. Пока ты этого не поймешь, никогда не захочется жить, — прозвучало едким, обжигающим голосом в воспоминаниях. — Если в твоей жизни вообще стоит искать смысл, недоносок. Леви на автомате поднял руку и взглянул на запястье. Там красовался маленький еле заметный шрам. Тело всё хранит. Каждую царапину, каждый ожог или шрам и в каждом из них томятся воспоминания.

***

— Убивают себя слабаки, неспособные справиться с жизнью. Если ты вскроешься ничего не изменится,— его голос дрогнул, с каждой новой фразой он, видно, пытался выбросить из головы образ сестры.— Ни одна живая душа по тебе лить слёзы не станет. И стоит ли тебе превращаться в труса, если это вообще ничего не изменит? Либо ты, либо тебя. Крохи эмпатии или же собственная выгода? Неважно. Главное ему было не плевать. И это ощущение, хоть оно было не совсем сознательным, позволило загнанному в угол старой ванной, словно раненый птенец, мальчику, прийти в себя. — Если решил сдаться, сопляк, то хотя-бы подумай, сколько я сделал для того чтобы твоя мелкая эгоистичная душонка дожила до этих лет. Я кормил тебя не для того, чтобы ты потом сдох. Твоя жизнь принадлежит мне и я не позволю тебе сдохнуть так просто! Для себя или для Леви, но слова были сказаны и с каждым новым предложением, наполненным агрессией и пренебрежением, Леви видел или, по крайней мере хотел видеть, личное желание наставника, чтобы парень жил. Для себя или для него - неважно. Жил. Просто жил. Плевать, что Кенни совершенно не испытывал жалости к Леви, психика ребёнка, избитая и изрезанная одиночеством и насилием, заставила парня в уверенности полагать, что наставник о нём заботится. Заплаканного мальчика пронзило сожаление в купе с душащим страхом и он почувствовал как в глазах потемнело. Парень бессильно выронил бритву из ослабевшей руки и мужчина поймав момент, схватил парня за шкирку, матерясь и чертыхаясь, и буквально выволок из ванной оставляя за собой небольшую тропинку из капелек крови, стекающей с руки мальчика. — Я из тебя дурь быстро выбью! — приговаривал он обматывая руку мальчика толстым грязноватым бинтом, который на третий слой перестал окрашиваться в красный, остановив кровь. В этом действии не было ни капли заботы или любви, он очень грубо стягивал руку Леви бинтом, быстрыми и резкими движениями, но мальчику все равно казалось, что о нем заботятся. Он не смотря ни на что хотел верить, что наставник любит и переживает за него. По своему, скрытно, жестоко, но честно. — Извини меня, — проговорил мальчик захлёбываясь слезами. Кенни посмотрел на него с отвращением, однако где то в глубине его взгляда Леви смог разглядеть удивление. — Теперь ты извиняться будешь, ублюдок мелкий? Ишь самоубийца попался, я тебе мозги прочищу, страдалец выискался, десяти лет от роду, недоросток,— злобно сыпал Кенни продолжая обматывать руку мальца бинтом. В голосе помимо бешеной агрессии, прослеживались нотки лёгкой паники и шока. — Я не хотел!— продолжал жалобно хныкать мальчик. — Да заткнись ты уже наконец, сопляк!— крикнул Кенни выведенный из себя детским плачем, который всегда его вымораживал. От этого мерзкого звука на душе становилось отвратительно липко, словно дух неприятно захватывало.— Сколько можно реветь, крыса ты помойная?! Сам за бритву схватился теперь говоришь что не хотел, уродец?! Да такому слабаку как ты, здесь нету места! Не прекратишь сейчас-же сопли размазывать я сам тебя прикончу! — Я никому здесь не нужен! Зачем ты бинтуешь мне руку? Я такое-же пустое место как, и тысячи других и если я сдохну, ни одна живая душа не прольёт по мне ни слезинки,— выдавил в ответ Леви, зная, что после этих слов он точно не жилец. Пока парень говорил всё это, он параллельно видел как взгляд Кенни наполняется яростью, но стоило мальчику закончить фразу как вдруг что-то промелькнуло в глазах мужчины. Повисла оглушающе тихая пауза. Кенни смотрел на Леви так, как никогда прежде не смотрел. Он будто впервые увидел лицо Леви и глядел на него как на незнакомого мальчика. Лицо Кенни стало вдруг каким-то расслабленным, он больше не хмурился, губы были не зажаты, а глаза слегка расширены, словно смотрели на своё отражение. Наставник явно о чём-то глубоко задумался, но очень быстро вывел себя из этого состояния и молча завязав бинт на руке Леви, резко встал, заставив мальчика вздрогнуть в ожидании побоев. — Пока ты зависишь от других людей, сопляк, ты никогда не узнаешь кто ты,— холодно произнёс Кенни смотря куда-то в сторону.— Ты должен задавать себе чёткие вопросы, крысёныш. Кто ты. И чего хочешь ты. Пока ты этого не поймешь, никогда не захочется жить,— он опустил глаза на Леви, который заворожённо смотрел на наставника, казалось, напрочь позабыв обо всех тревогах. — Если в твой жизни вообще стоит искать смысл, недоносок,— добавил Кенни смутившись от восхищённого взгляда мальчишки, после чего резкой вспышкой агрессии взял его за волосы на затылке и резко ударил головой о рядом стоящий стол.— Что-бы больше таких выходок не было. Тебе не станет легче, если ты себя убьёшь. Кенни взял со стола пачку сигарет и удалился в спальню, оставив мальчика наедине со своими мыслями. Это была первая и единственная попытка расстаться с жизнью. — Никогда не поведу себя как слабак,— твёрдо подумал мальчик одной держась за ноющую голову, а другой вытирая мокрое от слез лицо.— Я докажу, что достоин жить...

***

— Никогда... Леви отдёрнул руку от лица. Целый кусок жизни за долю секунды. Разве так бывает? — А сейчас ты достоин жить?— спросил он себя в мыслях. Вспомнилась жгучая боль в висках, от мощного удара об стол. Он провёл рукой по мокрому затылку. Сколько метров волос отросло и было отрезано за все эти годы? Ни на одном волоске уже не было следов чьих-то прикосновений и ни один локон больше не пах чужой кожей. Уже много лет Леви не позволяет трогать свои волосы никому кроме Эрвина, но почему? Неужели ему действительно так противно понимать что до них дотронулся кто-то чужой? *** — Сиди смирно, если не хочешь, что бы я порезал твою мелкую башку, сопляк. Душный воздух в полутёмной комнате был пропитан едким запахом дешёвого табака и перегара. На низкой, кое-как сколоченной табуретке сидел очень худой и бледный мальчик, шести лет от роду, обмотанный грязной простынёй на которую медленно падало по несколько пучков отрезанных волос. Прямо за мальчиком сидел мужчина, около тридцати лет в потрёпанной коричневой рубашке и брюках и стриг ребёнка острозаточенными ножницами. — Если твои волосёнки будут лезть в глаза и мешать тебе драться, ты быстро сдохнешь, запомни это,— приговаривал он отрезая очередной локон чёрных, шелковистых волос.— Это единственный раз, когда я это делаю, дальше сам. Еще раз увижу эту отросшую чёлку, обрею налысо. Быть может даже с кожей. — Это как? — мальчик обернулся подтянув за собой пряди волос над которыми работал Кенни. — Я же сказал тебе сидеть смирно. Хочешь шрам на пол головы? Так я тебе покажу как. — Дай я сам себя подстригу, — слегка неразборчиво, по детски тихо, но твёрдо произнес Леви и протянул маленькую, тонкую руку к ножницам. На что наставник поднялся и несильно, насколько хватило совести, пнул мальчика в спину из-за чего тот грохнулся на пол. Кенни забрал его к себе совсем недавно и мальчик, не успевший привыкнуть к педагогике нового сожителя, порой имел смелость ему возражать. — Скажи спасибо что получил ногой, а не лезвием. Ты жрёшь, спишь и дышишь за мой счёт и обязан меня слушаться, гадёныш, — спокойно и холодно произнес мужчина ни капли не задумываясь о возрасте мальчика. От падения на деревянный обшарпанный пол Леви разодрал колени. От неожиданности он так и остался стоять на четвереньках. — Поднимайся давай. Делать мне больше нечего, с твоей мочалкой возиться, — бросил мужчина и уж было собрался взять мальчонку за шкирку и посадить обратно на табурет, как вдруг услышал тихие всхлипы. Странно, но ему стало не по себе. Что-то колкое дрогнуло в душе, сердце словно на секунду впало. Это никак нельзя было назвать жалостью или состраданием, скорее просто неприятные эмоции. Непонятные ни по происхождению, ни по причине. — Только не говори что ты тут хныкать собрался, — неуверенно произнёс он. — Если ты думаешь тронуть меня слезами, то у тебя не выйдет. Найди способы поумнее, недоросток. Мальчик стих но плакать не перестал. Он с трудом вскарабкался обратно на табуретку параллельно потирая ссадины на коленях. — Тебе тут и не такие раны предстоят, — мужчина вернулся к стрижке. Он не столько работал над внешним видом парня, сколько просто небрежно резал волосы, чтобы не мешались.— Тебе придётся разучиться лить слёзы. Если от каждой ерунды будешь ныть, слёзки закончатся через неделю... Неужели дети и вправду так много ревут? Тебе-же уже шесть,— проворчал Кенни, словно самому себе.— Года три назад уже должен был заткнуться.

***

— А чего ты ожидал от маленького мальчика, ублюдок...— снова в пустоту одинокой ванной комнаты произнёс Леви и тут же осёкся. А ведь если рассматривать тело как архив воспоминаний, можно вспомнить не только раны. Что-то пронеслось у Леви в голове. Он положил руку себе на бедро и тут же почувствовал как сердце бешено заколотилось, а в солнечное сплетение ударил животный страх. — Опять оно?— подумал Леви. Каждый раз, когда мужчина вспоминал это, его тело ломала необъяснимая паника, в горле пересыхало, а колени начинали ходить ходуном. Его такая потеря контроля над телом пугала. Что-же её провоцировало? Быть может бессознательная травма или просто безумие. Леви не хотел в этом разбираться, но память уже запустила секунду чётких цикличных воспоминаний вложенных в одно мгновение, в долю секунды, в самом тёмном уголке разума. Казалось-бы в другой жизни, в другом времени, с другими людьми, но с теми же мыслями, с теми-же воспоминаниями и такой-же назойливой памятью тела. *** Леви почувствовал как кто-то запустил руку ему в волосы. — Мой их реже, слишком много воды тратишь,— спокойным тоном произнёс кто-то сзади. Леви обернулся и задрал голову, что-бы посмотреть на лицо наставника. Его напугало томное спокойствие в голосе Кенни, потому что он говорил так только двух случаях: когда готовился сделать что-то резкое (и почти всегда неприятное) и когда был до ужаса пьян. — Хорошо,— ответил Леви поймав момент, когда рука Кенни уже перешла границу времени нахождения на его затылке. Наставник расслабленно выдохнул и Леви почувствовал резкий запах алкоголя. Всё-таки пьян. Этот вывод его слегка успокоил, однако в волосах всё-ещё путалась чужая, но сильная и крупная рука. — Ты можешь убрать руку?— резко спросил Леви.— А то ощущение что ты вот-вот полезешь целоваться. Он постарался невозмутимо усмехнуться, но из-за ступора, это прозвучало как вполне реальное опасение. — Странные у тебя ощущения от обычного прикосновения,— продолжил Кенни усмехаясь, но не убирая руку из волос юноши. То ли это была странная форма издевательства, то ли не слишком умелое домогательство, хотя, между этими вариантами было не так уж и много разницы. Вот тут Леви почувствовал себя странно и непривычно. Он ощутил необъяснимую тягу и дикий интерес, подпитывавшийся адреналином. Будто что-то в голосе Кенни изменилось и он начал говорить с ним так, словно знает всего пару минут. Всё это время парень продолжал стоять с высоко задранной головой пытаясь разглядеть в лице наставника намерения. И то что он видел его пугало. Грязно серые глаза, зрачки которых были расширены с интересом разглядывая лицо юноши, словно впервые, поджатые и обветренные, но довольно объёмные губы, чёрная щетина, которую мужчина недавно перестал сбривать и несвойственно поднятые брови. Как ни странно, между всем прочим, юный Леви находил лицо наставника довольно привлекательным. Хотя нет, не то слово. Манящим. Пугающим, злым, но манящим. Манящим загадкой, скрытой навек под каждой морщинкой и каждым шрамом. Леви провалился в секундную паузу царившую в их взглядах до того как лицо Кенни резко приблизилось заставив парня почувствовать резкий запах виски. Леви упустил момент, когда рука наставника скользнула с затылка на лицо. Парень смотрел Кенни прямо в затуманенные опьянением и похотью глаза, задавая в них тысячу матерных вопросов. Наставник с удовольствием втянулся в "гляделки" и похоже, что побеждал, ибо умудрялся сверлить юношу таким прожигающим взглядом, что у того ноги подкашивались от страха и беспомощности. — Скажи спасибо матери, она одарила тебя острым личиком,— его шершавая рука крепко держала юношу за подбородок. — Ты мог-бы стать неплохой шлюхой, если бы смелости хватило,— мгновение и что-то насмешливым тоном прошипело прямо в ухо, заставив парня уткнуться носом в массивное плечо. Чем пах Кенни? Ну во первых, поило и табак - привычные составляющие запаха почти в любом месте в этом городке, во вторых запах крови. Если её мало, то почувствовать этот запах сложно, однако в данный момент на Кенни находился его старый потёртый плащ в котором он ходил на большинство дел. Леви сбился со счёта сколько раз ему приходилось отстирывать его от кровавых пятен и их запах словно впитался в структуру ткани. Но было ещё что-то. Что-то похожее на, то ли дешёвый одеколон, то ли горьковатый запах пота, какой-то человеческий запах который не опишешь потому как попросту не с чем сравнить. Но не смотря на то, что этот запах всегда вызывал в Леви смешанные чувства, он соскрёб со стенок внутреннего мира последние силы и заставил себя возразить, упёршись руками в грудь Кенни. — Что ты творишь?— беспокойно произнёс Леви прибывая в паническом ступоре от происходящего. — Не притворяйся идиотом. Быть может после этого, ты перестанешь смотреть на меня как девочка-подросток?— чьё-то горячее дыхание обожгло парню губы, заставив почувствовать едкий запах спирта и табака. Леви был настолько шокирован что не мог заставить себя сдвинуться с места. Всё тело словно перестало слушаться, в то время как внутренний голос вопил истошно надрываясь: "Беги! Ударь его! Оттолкни его! Я не хочу! Я не хочу!!!" Но юноша так и не смог пошевелиться. А что может сделать пятнадцатилетний мальчишка, полтора метра ростом, против широкоплечего двухметрового наставника, со стальной хваткой и смертельной душительной силой кистей рук. Ему оставалось только смириться и терпеть. Паника и шок стёрли всю агрессию, притупили волю, затуманили разум. Леви мог защитить себя от любого человека кроме Кенни... Он смутно помнил как дрожащими руками расстёгивал пуговицы на рубашке наставника, которую буквально вчера зашивал и застирывал после поножовщины, как его, словно в тумане грубым движением забросили на кровать, зажимая тонкие запястья и не позволяя двигаться. Как больно было чувствовать что-то твёрдое и горячее внутри себя и как безжалостно Кенни вторгался в его тело и душу, не обращая внимания на вопли боли и судороги. — Будешь дёргаться, будет больнее, придурок,— шипел Кенни в затылок юноши, безжалостно сжимая его загривок и оттягивая голову за, и без того короткие волосы, ближе к себе. Это было странное чувство. Тело получало удовольствие и непонятно насильно-ли, а душа, сломанная и избитая истошно рыдала в одном из тёмных углов подсознания. Почему Леви не смог накричать на него, обматерить, подраться, в конце концов предпринять хоть какую-то попытку спасти себя от этого, он сам не знал и не знает до сих пор. Так же, что ещё страннее, Леви не мог понять было ли это насилием, потому как вроде-бы хотел, но не был готов и наставник казалось-бы думал что мальчишка влюблён и у таких мыслей не смотря ни на что были основания, ведь парень долгое время сам был в этом уверен. Несколько дней спустя, Леви сидел за столом читая старую книгу, единственную во всём доме. Это был сборник сочинений Хармса, который по правде говоря, ему никогда не нравился, но был прочитан не раз от корки до корки, за отсутствием других вариантов. Леви чувствовал что наставнику нравится смотреть на него, одетого в одну рубашку, сгорбившегося над книгой склонив голову, заставляя волосы падать на глаза и как он тонкими белыми руками переворачивает мятые страницы. Сам Кенни лежал на кровати мельком изучая газету, куря и стряхивая пепел куда придётся. В тот вечер между ними снова это произошло, но Кенни был уже другим. Леви слабо помнил эти моменты, ибо обычно это было от мгновения к мгновению, вот Кенни жадно и грубо целует юношу и вот они уже лежат без сил. Что конкретно было после их первого секса, больше смахивавшего на первое изнасилование, Леви не помнил. Помнил только, как с каждым днём после той ночи, привязывался к наставнику всё больше, видя в побоях любовь, а в насилии удовольствие. И вправду, в постели Леви получал передышку, ведь в отличии от повседневной жизни, Кенни вёл себя там гораздо разнообразнее. То он привычно был жесток и обращался с юным учеником как с самой дешёвой дворовой шлюхой, то, насколько это было в его силах, был с ним нежен, а иногда даже по настоящему заботлив в мельчайших еле уловимых деталях, заключавшихся в поправлении изъеденного молью пледа под которым спал юноша, предложениях закурить или выпить и в конце концов разрешением в такие дни спать у него в кровати. Но на утро всегда возвращался привычный Кенни, с его жестокими тренировками, педагогом-болью и оскорблениями. И действительно, уроки жизни Кенни были больше похожи на жестокую дрессировку, какими воспитывают полицейских собак, со всеми правилами психологически-отрицательного закрепления. Так, однажды, Леви взял одну из немногих чашек, что-бы выпить чая, больше похожего на горячую воду с гнилым привкусом, и ручка, как на зло, отломилась, оставшись у юноши в руках, пока он наблюдал, как единственная посуда разлетается по полу на мелкие кусочки. Он до сих пор помнит, как Кенни, узнав об этом, избил его до потери сознания, да так, что он потом несколько часов кашлял кровью. К слову, если Леви упоминал о событиях их совместных ночей, Кенни тоже очень резко на это реагировал, словно ему было противно об этом вспоминать. Однако, стоит отметить, что и Леви никогда не держался в образе томного любовника или забитого мальчишки. Он сам производил впечатление Потрошителя не хуже оригинала. Вся подземная преступность знала кто его учитель и Леви побаивались. Сам же юноша, был по подростковому дерзок и груб, в большинстве его действий прослеживались либо холодное безразличие, либо жестокая агрессия. Возможно, именно поэтому парня так выбивали выходки Кенни, ведь он был единственным человеком, который держал верх над ним, за все эти годы превратив его в свою собственность. Он мог бить его, насиловать, учить жизни или помогать с ранами и такая страшная психическая игра "то хороший, то плохой" с каждым разом ломала личность юноши. Правда ли он любил наставника? Или же он просто из безысходности хотел так полагать. А что чувствовал Кенни к Леви? Жажду страданий? Вожделение? Или быть может это была какая-то странная форма любви...

***

Терпеть поток воды стало уже невыносимо, мужчине казалось что он уже вечность провёл в ванне. От клиповых обрывков воспоминаний, возникавших в виде ощущений, боли и чувств, Леви вдруг что-то резко согнуло. Голову на секунду пронзила бешеная боль и показалось будто сейчас стошнит. Странный мышечный спазм заставил Леви не на шутку разозлиться. — Да что с тобой, психованный?— спросил он себя крепко держась за голову и согнувшись корпусом почти под углом 90 градусов. — Ты же любил его, в чём проблема... Или по крайней мере думал, что любил. Он присел на корточки и медленно выдохнул. Тут раздался тихий стук в дверь ванной. — Леви, я включаю воду на кухне, выйди из под напора на две минуты, а то можешь обжечься. Эрвин... — Хорошо. Эрвин. Поворотная точка сожжения старой жизни. Именно из-за Эрвина, Леви понял разницу между тем, как всё должно быть и тем как всё было. То как Эрвин говорил с ним, как прикасался, пусть даже когда доминировал в постели, всё это было совершенно другим. Нежным, осторожным, внимательным, каким угодно, но не таким как с Кенни. Эрвин неволей заставлял Леви смотреть правде в глаза. Той правде, в которой Кенни не заботился о нём, а просто дрессировал что-бы скорее выбросить на улицу, в той, где он не любил парня, а просто насиловал, чувствуя своё превосходство и чувственную слабость юноши, в той, где Леви не был влюблён в Кенни, а просто боялся его и не хотел верить в жестокость. Стокгольмский синдром или обычное "сердцу не прикажешь"? Леви не мог перестать думать об этом. В конце концов Кенни - самый неоднозначный человек в его жизни. Который иногда и вправду хотел научить мальчика полезным навыкам, что-бы он мог выжить без него, а иногда просто выпускал на парнишке пар разными способами. И самым страшным для Леви, настоящего, сегодняшнего, стоящего в ванной под кипятком, взрослого мужчины, Капитана Разведкорпуса, сегодня, здесь, в эту минуту, было осознание, пришедшее лишь со временем. Осознание насилия и того, как убедительно детская психика его оправдывала. Только сейчас он видит в побоях простую школу жизни, а не проявление любви и заботы, только сейчас он видит в равнодушии к крикам боли в постели - насилие, а в любви и привязанности к наставнику - обыкновенное психическое расстройство. Вся эта правда не просто колола глаза, она раздирала душу, заживо сжигала личность и заставляла голыми ногами танцевать на осколках внутреннего мира. Неужели Кенни и вправду был обыкновенным уродом не способным понимать мораль? А быть может он тоже видел все по своему, уверенно полагая, что парень влюблён и что другой заботы кроме как побоев не существует? — Прости все. Тебе так станет легче. Разум другого человека это мир окутанный тайной. Ты никогда не узнаешь, истинные мотивы человеческих поступков. Леви прилёг, устав стоять под напором воды. Тело привыкло к температуре и заметно размякло. Внезапно вспомнился горьковатый вкус ягодно-хвойного чая. Мужчина взял с полки небольшую железную крышку и закрыл слив, позволяя воде медленно набираться в просторную каменную ванну. — Тётушка Падма,— произнес он, пялясь в белоснежно-пустой потолок и пытаясь распробовать возникший во рту вкус.

***

— Чего ко мне-то пришёл? С голоду явно не помираешь. А наставника я тебе не верну,— проговорила женщина наливая в небольшую миску половник похлёбки. Леви промолчал. Он сидел на, застеленном старыми коврами, каменном полу, за низким обшарпанным столиком. На нём стояла знакомая чайная доска с расписным гайванем и пыльными чашами. Старая низкорослая старуха с седыми дредами чуть ниже плеч поставила перед парнем миску с похлебкой и треснувшую тарелку с сухой сырной пышкой. Звали эту старуху Падма. Она долгое время была известной столичной ведьмой и внушала людям страх. Её быстро обвинили в колдовстве и изгнали в подземный город. — Спасибо,— проговорил Леви безысходно пялясь куда-то в пустоту. — Я тебе помочь с этим не могу. Придётся приспособиться под судьбу, другого выбора у тебя нет,— сказала она и присела напротив парня ставя на стол чайник. Леви снова промолчал. Он сам не знал зачем пришёл, но признаваться в слабости перед судьбой он не хотел. Вместо этого он молча наблюдал как в грязном от чайного налёта, стеклянном чайнике с самодельной деревянной ручкой, державшей корпус на одном лишь винте, в темной жидкости, красноватого оттенка, плавают листья и кусочки каких-то растений. Не смотря на неприглядный вид, запах доносившейся из чайника показался Леви довольно приятным и ему не смотря на брезгливость хотелось попробовать этот странный, но манящий ароматом, чай. Падма наполнила две расписные пиалы со сколами и трещинами и пододвинула одну из них юноше. — Это вишня с жасмином и настойкой шиповника,— сказала она и поставила на стол знакомую Леви подставку с дымящейся палочкой, от запаха которой ему всегда становилось как-то туманно.— Она снимает всю тревогу. — Я даже не представляю, что мне теперь делать. Он просто бросил меня. Даже не верится,— Леви взял в руки пиалу, но с первым глотком помедлил, опустив глаза и о чём то напряжённо думая.— Он просто испарился. Дома его нет, в баре или на базе тоже,— он поднёс к губам пиалу и сделав глоток пряного, крепкого чая, почувствовал отголоски неги облегчения. Такое же чувство было у Леви когда Кенни делился с ним сигаретами. Никотин бил в мозг заставляя на секунду забыть о проблемах, однако, не смотря на это, Леви не любил курить, так как не переносил едкий запах табака. Но даже это, казалось бы, лёгкое ощущение от выпитого чая, напоминало ему о Кенни. Последние два дня Леви метался как загнанный в угол щенок, обходя город, не оставляя ни одного злачного места без внимания в поисках наставника. Но ни следа. Он исчез. Испарился. Словно сбылся один из тех детских панических бессознательных страхов, что родители исчезнут и ты, будучи маленьким останешься совсем один рыдая и метаясь в поисках родных, но никого не находя. Пустой дом, пустая жизнь. — Приходит время когда человека нужно отпустить. Поверь, твой Кенни сам наверняка не раз испытывал это. Леви взял деревянную ложку и зачерпнув немного похлёбки поднёс к губам что-бы остудить. — Я могла бы взять тебя к себе, однако не по судьбе это будет. — Я свою судьбу знаю,— злобно произнёс Леви проглотив еду.— Со мной будет то же, что и с мамой. — Люди многое видят через призму своей жизни и судьбы, но она никогда не бывает односторонней. Вместе со смертью в жизнь приходит и любовь, вместе с любовью - страдания, а со страданиями и исцеление. Это гармония мира, на другой чаше весов обязательно будет что-то противоположное. Леви вздохнул. Он не верил в слова Падмы, однако, не решился возразить. Леви знал Падму уже несколько лет. Это была главная знахарка подземелья и на удивление, к Леви она всегда была довольно добра, отдавала мази и снадобья почти за бесценок и каждый раз угощала хорошим чаем. Где она его брала - непонятно, но явная слабость Леви к качественным чаям, позволила ему обзавестись с этой колдуньей неким подобием дружбы. — Живи, малыш Леви,— усмехнулась старуха.— Скоро ты найдешь новую родню. Ты важен миру, хоть тебе в какие-то моменты не захочется в это верить. — Конечно не захочется,— злобно процедил сквозь зубы юноша.— Я не нужен ни жизни, ни миру, мне уже не раз давали это понять. Падма не ответила. Она задумчиво смотрела на юношу, чем даже немного пугала его. Леви же, доев последние ложки похлёбки, залпом выпил остатки чая и встал. — Спасибо за еду. Мне пора заняться делами. Падма улыбнулась и не сводя взгляда с Леви, протянула ему небольшой столовый нож. — Иди с миром. Больше мы не увидимся,— она тоже встала и хромая, подошла к юноше.— Адом ад не победить но и рай не факт что сможет справиться. Поэтому каждый выбирает путь, который позволит совесть. Леви кивнул и взяв нож, сунул его за пазуху. — Дам я тебе один совет...— хриплым голосом произнесла она.— Когда встретишь сильного юношу, попроси его принять тебя к себе. Леви внимательно выслушал, но так и не смог понять смысла этих слов. Он снова послушно кивнул и направился к выходу. — Прощай, змеиный детёныш,— услышал он вслед, когда закрывал за собой дверь тесной лачуги Безумной Падмы.

***

Леви вышел из ванной, чувствуя себя полностью опустошённым. Ему казалось, что он пробыл в ванной целую вечность, пережив там конец света, войну или просто успев прожить другую жизнь заново, однако, когда он взглянул на часы, оказалось, что прошло не больше часа. Леви, еле переставляя мокрые ступни, зашёл на кухню в поисках снотворного и, к своему собственному удивлению, застал там Эрвина. Он сидел за столом размешивая сахар в чашке чая. Эта была одна из его особенностей, он всегда добавлял в чай несколько ложек сахара, от чего тот становился приторным. Этим он очень удивлял Леви, которой не переносил сладкое. — Ты чего не спишь?— бросил Леви выискивая глазами аптечку. Эрвин на секунду отвёл глаза, но долго не протянул и снова посмотрел на капитана. Леви был особенно красивым когда белоснежная рубашка прилипала к его мокрому телу и едва прикрывала ягодицы, а с чёрных как космос, волос, капала вода. — Я просто подумал, что тебе хорошо бы выпить мелиссы после ванной вместо таблеток,— он указал кистью руки на пустую чашку с блюдцем, поставленную на стол рядом с чайником. — Звучит не очень убедительно,— достав аптечку, Леви начал копошиться в картонных коробках с лекарствами в поисках привычной стеклянной баночки с синей надписью "Снотворное". — Пожалуйста, Леви, выпей лучше чай,— Эрвин встал и подойдя сзади взял Леви за плечи.— Мне невыносимо смотреть на их побочные свойства. Ты из-за них так осунулся. Не смотря на тактильную нежность, Эрвин сказал это почти в приказном тоне, то ли из-за профессиональной привычки, то ли из-за злости на упрямство Леви. Капитан вздохнул и закрыл аптечку. — Мне нельзя нарушать курс,— он открыл шкаф и вернул коробку с лекарствами на место.— Если мой врач спросит, я скажу что Командор Смит мне запретил? Эрвин усмехнулся и повернул капитана лицом к себе. — Так и скажешь,— он улыбнулся и поцеловал его. Вот он Эрвин. Понятный, честный и любящий. Который чутко слушал все отклики Леви, который чувствовал и понимал его, который приобнимал его за плечи не с целью обозначить свою собственность, а просто потому, что хотел быть рядом, который улыбался не усмехаясь и который, имея силу, никогда не позволял себе неосторожности. Леви показалось, что в груди зарождается тепло. Будто после долгого пребывания в ледяной воде, его посадили около камина и завернули в тёплый махровый плед. Вспомнились слова Эрвина: " Ты заслуживаешь счастья и заботы, кем-бы ты ни был". Если Кенни резал по сознанию словами и действиями, то Эрвин мягко обволакивал и гладил. Воспоминания о Кенни заточены в рубцах и шрамах, а также в дрожащей панике и боли оставшихся в памяти как самые отчётливые состояния детства, в то время как Эрвин останется там как осторожный поцелуй, нежная забота или-же просто чуткий и честный взгляд... Навсегда заточенный в офицерский кулон, который Леви однажды снимет с него, для того что-бы больше никогда не расставаться. Жизнь не даёт нам людей которых мы хотим. Жизнь даёт нам людей в которых мы нуждаемся. Они причиняют нам боль. Учат нас. Ломают нас. Что бы мы превратились в тех, кем должны стать. Все они живут в памяти. Их учения, ненависть или любовь, их поступки, взгляды, смех, побои, помощь, все что создаёт человека здесь. Вожжено, вбито, вырезано. Кровью, потом, болью, страхом, счастьем, любовью, ответственностью. В памяти. В вечности твоего мира. В воспоминаниях тела. В самом важном архиве подсознания. В том, что создаёт твою личность. В твоей памяти.