The Wolf and the French Heir // Волк и французский наследник

Утро у Сириуса Блэка выдалось ужасное. Прошло четыре дня с тех пор, как он в последний раз видел Ремуса, убегающего из его комнаты, насквозь мокрого и оставляющего за собой след из капель воды. Он попытался пойти за ним, как только понял, как основательно облажался; ему нужно было сказать ему... что? Что он застал его врасплох? Что он не сделал первый шаг только потому, что не хотел его потерять? Что он мечтал об этом поцелуе с самого начала турнира? Он проследовал по мокрому следу через всю комнату и вверх по лестнице, но пришлось резко остановиться, как только он вышел из кареты; ему потребовалось несколько секунд, чтобы отойти от шока и пойти за ним, но к тому времени, как он добрался до входа, было слишком поздно. Никаких признаков Ремуса уже не было. Он вошел в замок и направился прямо в комнату гриффиндорца, но обнаружил, что кровать мальчика пуста, без каких-либо признаков его следов. Он проверил закрытую библиотеку, осмотрел каждую ванную и все другие места, которые только мог придумать. Тот словно исчез. Может, он не так уж хорошо его знал. У него не было выбора, кроме как пойти к его друзьям, которые как раз выходили из столовой, их лица раскраснелись от смеха, а шаги были легкими. Их лица помрачнели, как только они увидели озабоченные глаза Сириуса, и немедленно двинулись в более тихий угол, чтобы спросить наследника Блэков, что происходит. Сириус колебался; как много он мог им рассказать? Знали ли друзья о нем и Ремусе? По тому, как высокий мальчик всегда делал все возможное, чтобы избежать любого контакта с ним, он предположил, что нет. Он не хотел ставить под угрозу их и без того шаткие (а теперь и полностью разрушенные) отношения, но в то же время ему нужно было найти Ремуса. В конце концов он сказал, что они поссорились; хотя Джеймс и Питер заверили его, что он, наверное, просто где-то выпускает пар, Сириус провел бессонную ночь, ворочаясь на своих синих шелковых простынях. Как уже говорилось, у Сириуса Блэка было ужасное утро. Последние четыре дня он провел, пытаясь поймать Ремуса, но безуспешно; он медленно начал осознавать, что Питер и Джеймс, хотя и менее явно, но тоже избегают его. В то утро он решил, что с него хватит. — Поттер, — громко и отчетливо произнес он за завтраком. Лили, Марлин и Мэри замолчали и тут же посмотрели на него, озадаченные властностью в его голосе; Питер и Джеймс, которые встали из-за стола, как только появился наследник Блэков, и направились к выходу, остановились. — Да, Блэк? — небрежно ответил Джеймс. — На пару слов? — Не знаю, дружище, мы уже опаздываем на... — Пожалуйста, Джеймс. Джеймс бросил взгляд на Питера, и снова на Сириуса, его карие глаза смягчились в ответ на мольбу друга. — Пойдем, проводишь меня в общую комнату, — ответил он, прихватив свой жакет на пути к выходу. Они вышли из Большого зала и поднялись по первой лестнице в полной тишине; Сириус не знал, с чего начать, а Джеймс не спешил говорить. — Ну, — начал Сириус. — Ну, — повторил Джеймс. — Вы все были ужасно заняты в последние несколько дней. — А, ну знаешь, просто готовились к... — Прибереги отговорки. Что происходит? Джеймс остановился так резко, что Сириус едва не врезался в него; он сдвинул очки на носу повыше, и французский мальчик начал узнавать в этом жесте проявление нервозности. — Пожалуйста, Джеймс, — снова заговорил он тихим голосом. — Я больше так не могу. Я скучаю по своим друзьям. Сириус ненавидел себя в тот момент; еще до того, как он заговорил, он знал, какой эффект эти слова произведут на его добросердечного, бесконечно теплого друга. Результат был мгновенным: Джеймс вздохнул, и все его поведение изменилось. — Прости, Сириус, никто из нас не хотел, чтобы ты так себя чувствовал. — И вы все трое разделяете это прекрасное мнение? Джеймс колебался. — Дело в том, что… несколько ночей назад, когда ты не мог найти Ремуса, мы, э-э… — Вы что? — спросил Сириус, раздраженный молчанием друга. — Мы искали его всю ночь. — Он не вернулся в комнату? Где он был? — Он был... кое-где. — Без шуток. — Послушай, Сириус, — нетерпеливо сказал Джеймс, игнорируя саркастическую реплику, — когда мы нашли Ремуса, он был в полном беспорядке. Нам пришлось нести его обратно в спальню, и даже тогда он не произнес ни слова. Мы были напуганы до чертиков. Сириус почувствовал, как его сердце ушло в пятки, и небрежно положил руку на то место, где должен был находиться орган, просто чтобы убедиться, что он на самом деле не перестал биться окончательно. — На следующее утро, — продолжил Джеймс, — мы попытались все из него вытянуть. Все, что нам удалось узнать, это то, что вы двое поссорились, и он не хотел тебя видеть, что в теории звучало не так уж и плохо, поскольку вы постоянно спорите… — Но? — Но, — Джеймс остановился на секунду, чтобы перевести дух, — я просто не верю в это. — Почему нет? — Потому что я никогда не видел его таким убитым горем за все годы, что я его знаю. И поверь мне, я видел, как он прошел через многое. Это не похоже на простую ссору. Сириус потерял дар речи; он был уверен, что внутри него что-то разлетается на миллион крошечных кусочков, и он ничего не может сделать, чтобы предотвратить это. Семнадцать лет своей жизни он провел как Блэк; семнадцать лет своей жизни с ним обращались как с самым отвратительным, что когда-либо случалось с его семьей. Ему пришлось научиться быть креативным; он не мог сосчитать, сколько раз родители выбрасывали, ломали или поджигали его вещи, когда он вел себя не так, как от него ожидалось. Раз за разом он находил способ починить каждую сломанную вещь. Единственное, что он так и не научился чинить, — это разбитое сердце. — Что случилось, Сириус? — снова тихо заговорил Джеймс, делая шаг вперед. — Мы поругались, — ответил Сириус, словно в трансе, устремив взгляд в точку возле ботинок Джеймса. — Насчет чего? Сириус не мог ему рассказать. Он не мог, не только потому, что этот большой секрет был не только его, но и потому, что было кое-что, что беспокоило его еще больше: он не мог признаться, каким трусом он был. Он был уверен, что Джеймс возненавидит его за это, даже если не знал, в чем он струсил; он знал это, потому что был совершенно уверен, что будет ненавидеть себя за это всю оставшуюся жизнь. — Извини, не могу, — ответил он. Джеймс, казалось, обдумывал его ответ в течение минуты. — Это нормально. — Да? — Да. Я доверяю вам обоим. С Джеймсом было так легко. У него был способ всех успокоить, чему Сириус очень завидовал. — Вы с Питом тоже меня избегали, — заметил он, меняя тему. — Да, насчет этого… Извини. Но ты должен понять, мы знаем Ремуса уже семь лет. Он наш лучший друг. И видеть его таким… — Джеймс посмотрел на высокие потолки, словно хотел найти там слово, — таким опустошенным… это было тяжело. — Да. — Я люблю тебя, приятель, — добавил Джеймс, и сердце Сириуса подпрыгнуло от того, как легко это слово сорвалось с губ его друга, словно это было так же обыденно, как сказать «привет», но на самом деле он был всего лишь вторым человеком, который когда-либо произносил эти слова в его сторону. — Но Ремус — мой лучший друг. Я правда беспокоился о нем. Я не знаю, что случилось, но ты действительно причинил ему боль. — Я знаю, — признался Сириус, наконец взглянув на Джеймса. — Я хочу это исправить. Мне нужно это исправить. — Рад это слышать, — сказал его друг, и на его губах появилась застенчивая улыбка. — Дай ему немного времени, Сириус. Я уверен, в конце концов он примет твои извинения, но я думаю, ему нужно время, чтобы прийти в себя. Если Сириус и знал что-то, так это исцеление; не в смысле самопомощи, мантр и йоги (его кузина записалась на какой-то курс вместе со своим парнем-магглом, и Сириус, будучи единственным членом семьи, с которым она разговаривала, провел три месяца, слушая ее непрерывную болтовню), а в более буквальном смысле. Он всегда мог точно сказать, сколько дней потребуется его синякам, в зависимости от размера и цвета; у него также было шестое чувство, когда дело касалось шрамов, и он всегда угадывал, исчезнут ли они или останутся постоянным напоминанием, навсегда запечатленным на его коже. Возможно, он не дружил с Ремусом так долго, как Питер и Джеймс (был ли он вообще другом Ремуса? Он не был в этом полностью уверен), но он знал Ремуса; он знал его сердце (частично), и знал его шрамы, потому что они были такими же, как у него. Он даст ему время, но Ремус исцелится; такие люди, как они, всегда исцелялись. Два дня спустя Сириус снова увидел Ремуса. Он был настолько ошеломлен видом высокого мальчика, что не мог ничего сделать, кроме как смотреть. Со своего места в библиотеке он видел, как мальчик решительно идет к своему столу возле окон, частично скрытому ближайшими книжными полками; глупо было со стороны Ремуса верить, что он сможет остаться незамеченным (он никогда не оставался незамеченным; не только из-за своего выдающегося роста, который мальчик носил как бремя, но и потому, что люди попросту не хотели не замечать его: его было невозможно игнорировать, хотел он того или нет), но, как ни странно, все углы работали в его пользу именно в этом месте, и для большинства в комнате он был скрыт. Сириус, конечно, не был включен в эту группу; как только он понял, что он, по сути, сел на одно из немногих мест, которые позволяли ему видеть тот стол, который Ремус выбрал еще на первом году обучения, он громко вздохнул. Его мозг убил бы его, если бы руки не опередили. — Что не так? — спросила Доркас, оторвавшись от книги по зельям, лежащей у нее на коленях. — Жизнь. — Ты такой драматичный. — Я такой. — Серьезно, в чем... Ой, вот только не надо опять про это шутить. В чем дело? Серьезная шутка замерла на кончике его языка, и он впервые с тех пор, как мальчик вошел в библиотеку, перевел взгляд на Доркас. — Ты когда-нибудь совершала что-то настолько невероятно тупое, что потом понятия не имела, что делать дальше? Доркас поднесла перо к носу, обдумывая ответ. — Да вроде нет. — Ну, спасибо большое, Дорк. Это сразу заставило меня почувствовать себя лучше. — Ну, ты спросил! И перестань называть меня Дорк, Циркус. — Туше. Сириус улыбнулся этому прозвищу; когда они были маленькими и вместе учились в школе во время одного из многочисленных визитов родителей Доркас во Францию, они придумали эти имена, чтобы позлить друг друга, и те как-то прижились; Доркас была слишком добросердечна, чтобы понять, что, называя себя Дорк и Циркус, всем остальным вокруг было легче насмехаться над ними за спиной (и не только), но Сириус любил ее за это только больше. Он особенно ненавидел свое прозвище, потому что оно не имело смысла ни для кого, кроме подруги, которая делала его похожим на его имя своим очаровательным акцентом; тем не менее, он так сильно скучал по ней, что даже это имя было милым. — Что случилось, Сириус? Не пытайся сменить тему своим обаянием, — настаивала Доркас. — Я сделал кое-что действительно тупое. — Да, мы уже это выяснили. Что именно? — Я отверг человека, которого не хотел отвергать… я так думаю. — Ты думаешь? Как это работает? — Вот видишь, теперь ты понимаешь меня. — Не понимаю. — Я тоже. — Что? Сириус громко вздохнул, чем вызвал недоуменный взгляд студентов за ближайшим столом. — Не знаю, что со мной не так, — сказал он, театрально опираясь на стол. — Твой мозг — очень странное место. — Знаю. — Я бы определенно не хотела там жить. — Иногда я задаюсь вопросом, нравлюсь ли я тебе на самом деле. Сириус поднял голову, когда Доркас подавила смех, и его взгляд упал на Ремуса; он сидел в той же позе, в которой находился последние несколько минут, полностью поглощенный чтением. Сириус обнаружил, что всякий раз, когда он читал, все остальное вокруг него, казалось, исчезало; его любимое место, гостиная Гриффиндора, было не особо-то тихим, особенно когда рядом находились остальные Мародеры, и все же ему все равно удавалось отбросить все шумы в сторону и сохранять концентрацию. Он читал во время турниров во взрывающиеся карты, во время шумных споров по квиддичу и даже раздражающе громких сессий караоке; его, казалось, не волновало ничего, кроме слов в книгах. Сириус завидовал этому: тому, как он выпрямлялся, когда что-то в книге было особенно захватывающим, тому, как его глаза расширялись, и ему приходилось прикрывать рот или нижнюю половину страницы, когда он приближался к важной сюжетной точке, чтобы глаза не предали его и не прочитали быстрее, чем мозг, тому, как он тупо смотрел перед собой, если читал что-то школьное и не мог понять, что пытался передать текст (он всегда понимал, в конце концов), тому, как он мог часами заниматься этой простой задачей, которая, казалось, приносила ему столько радости. Чтение, заключил Сириус, давало ему чувство восхищения и более глубокое понимание мира, которым он не мог не восторгаться; как бы сильно Ремус ни пытался изобразить себя как жесткого, беспристрастного человека, то, как он общался со своими книгами, доказывало обратное. Французский мальчик вырос в окружении больших библиотек с еще большими лестницами, но эти книги были не для него; они были заперты за стеклом, просто для вида, просто чтобы доказать, что за деньги они могут получить все, что захотят. Книги, которые были доступны ему, служили какой-то целью для родителей и их желанию поддержать имя Блэков: книги по истории чистокровных, о войнах, выигранных их видом, о том, кого и чего следует избегать. Его заставляли читать их, и он делал это неохотно, пытаясь держаться от них подальше настолько, насколько мог; ничто в этих текстах не побуждало его открыть свой разум новым мирам, и он вырос в своего рода обиде на них, которая распространилась и на его учебники, которые он читал только для того, чтобы получить удовлетворительные оценки и избежать наказания от своих прекрасных родителей. Он также завидовал тому, как Ремус, казалось, уделял все свое внимание книгам, и ничему (и никому) больше. Но у него не было времени разбираться со всем этим. — Сириус? Он повернулся к подруге, которая смотрела на него, подняв брови. — Да, mi princesa? — Я задала вопрос. — А я не слышал. Доркас закатила глаза и пощекотала его пером, застав мальчика врасплох; он издал один громкий хохот, заставивший всех вокруг обернуться, включая библиотекаршу, чьи глаза вспыхнули яростью, когда она палочкой указала на знак позади себя («В БИБЛИОТЕКЕ ЗАПРЕЩЕНЫ ГРОМКИЕ ЗВУКИ»), на что Сириус ответил поднятием обеих рук в попытке изобразить невинность. Он собирался повернуться к подруге, когда его взгляд упал на Ремуса; его сердце подпрыгнуло, когда он понял, что другой мальчик смотрит на него. Высокий мальчик засунул указательный палец между страницами книги, которую читал, его карие глаза ловили весь свет из ближайшего окна. Сириус наконец-то мог ясно его разглядеть, со всеми шрамами, и он почувствовал, что у него перехватывает дыхание. Его растрепанные волосы, которые казались светлее при дневном свете, свисающая сережка, его бледная кожа; все в нем было усилено светом, льющимся через стекло возле его места, и Сириус не мог поверить, что такая мысль могла прийти ему в голову, но первое, о чем он подумал в тот самый момент, было то, что с этим мальчиком, должно быть, связана сильная магия; он был очень скептичным человеком, но в тот момент он решил, что начал верить во что-то большее, чем он сам. Заклинание рассеялось. Ремус быстро встал, схватил сумку, небрежно бросил в нее книгу и практически вылетел из библиотеки; Сириус не колебался ни секунды и последовал за ним, не обращая внимания на обеспокоенный шепот Доркас. Он шел так быстро, как только мог, стараясь не привлекать к себе слишком много внимания, но было слишком поздно: когда он добрался до больших деревянных дверей, коридор был пуст. *** Вечер у Ремуса Люпина выдался ужасный. Это было на следующий день после того, как ему едва удалось сбежать от Сириуса Блэка, и он был в своей комнате, готовясь к Балу, на который он не хотел идти. Он бы с радостью спрятался за занавесками кровати, уткнувшись в книгу, и позволил бы всем остальным развлекаться; он бы так и сделал, если бы не тот факт, что и Марлин, и Джеймс угрожали его жизни, если он не появится. — Это пиздец, — воскликнула Марлин из ванной. — В чем дело? Вместо того чтобы ответить на его вопрос, Марлин вышла из ванной в черном платье. — О, вау, — только и смог выдавить из себя Ремус. Он не знал, куда смотреть: платье Марлин обтягивало каждый изгиб ее тела, оставляя открытым все ниже колен, кожа выглядывала тут и там. — Насколько все плохо? — спросила она, оборачиваясь, чтобы посмотреть на себя в зеркало. — Ни капли не плохо. Ты выглядишь... Я имею в виду, ты... Платье... — Почему ты такой странный? — Потому что ты отлично выглядишь! — Почему от тебя это будто обвинение? — Я не знаю, извини! Ремус не лгал: Марлин в этом платье была зрелищем. Он чувствовал, как его щеки потеплели. Он не был слепым, очевидно, но не то, что он хотел целовать или заполучить ее. Интересно. — Так что, нравится или нет? — Нравится. — Правда? Я не знаю, оно такое узкое... — Марлин. — Ремус. — В этом платье твоя грудь и бедра выглядят феноменально. — Подумать не могла, что ты можешь смотреть на мою грудь. — Что? Что ты имеешь в виду? — Ну, я... Я не думала, что ты... — Ты не думала, что я что? — продолжал Ремус, его сердце быстро колотилось в груди. Щеки Марлин покраснели, и если она и собиралась ответить, Ремус уже не узнает; громкий хлопок заставил их обоих подпрыгнуть и рефлекторно схватиться за палочки. — Эй, вы двое! Перестаньте вести себя как свиньи и откройте дверь, некоторым из нас нужно выглядеть прилично, чтобы пообщаться с дамами. — Свали, Поттер! Ремус слышал хихиканье Питера и Джеймса с другой стороны двери, но его мысли были заняты другим. Он повернулся, чтобы попытаться продолжить разговор с Марлин, но она уже ушла, и он слышал ее движения в ванной. Он не мог настаивать слишком сильно, потому что это выглядело бы подозрительно, но что она на самом деле имела в виду? Если бы чрезмерное размышление было спортом, возможно, он бы состязался с Джеймсом в стремлении стать самым спортивным среди их одногодок; он не мог перестать прокручивать ее слова в голове и старался не слишком нервничать по этому поводу. Ради сохранения собственного здравия он решил, что она имела в виду, что не думала, что он посмотрит на нее после их неудачной попытки испытать настоящие чувства друг к другу. Вероятно, так оно и было. Он покачал головой и быстро снял футболку, натянув белую рубашку на грудь, чтобы подруга не увидела его голым. К тому времени, как Марлин вышла из ванной, Ремус уже был одет и уткнулся носом в книгу. — Пошли, давай покончим с этим, — вздохнула Марлин, протягивая ему руку. — Я думал, ты убьешь меня, если я не пойду. Разве ты не рада этому? — спросил Ремус, вставая и беря ее за руку. — О, конечно нет. Мне нужно было, чтобы ты пошел, и мы вдвоем погрузились в это опасное море подростковых гормонов. Ремус остановился как вкопанный, его другая рука замерла над дверной ручкой; он посмотрел на Марлин и пробормотал: — Я убью тебя. — О, да ладно, — ответила она, отталкивая его руку, и сама открывая дверь, — ты бы хотел заполучить меня. Дверь открылась в тот момент, когда она закончила свою речь, и они увидели Питера и Джеймса, сидящих наверху лестницы; рот мальчика в очках был слегка приоткрыт, язык зажат между зубами, когда он направлял свою палочку в сторону гостиной. Ремус проследил за его взглядом и увидел двух гриффиндорцев, вероятно, второго курса, сидящих на потертом диване перед камином. Рука мальчика небрежно лежала сзади, охватывая плечи девочки, а их лица были достаточно близко для поцелуя, если бы кто-то из них проявил инициативу; на долю секунды Ремус задумался, каково это — просто сидеть вот так с кем-то, кто ему действительно нравится, посреди гостиной, не заботясь о том, кто за тобой наблюдает. Он подумал, что, должно быть, приятно демонстрировать себя таким образом, даже если он не был уверен, что ему нравится публичное проявление привязанности; в общей комнате было непривычно тихо, потому что все готовились к балу, но вокруг них мог царить хаос, и, наверное, двое детей не заметили бы этого, судя по тому, как были увлечены друг другом. Он завидовал этому, понял Ремус; до этой секунды он не думал, что способен желать такой связи. Его размышления, как обычно, прервал друг; палочка Джеймса, теперь идеально нацеленная на детей, выпустила тусклую желтую полосу, которая пролетела до дивана и приземлилась на цветок, который мальчик держал за спиной девочки, и он тут же превратился в резиновую игрушечную крысу, как раз когда он пошевелил рукой, чтобы вручить подарок своей даме. Как только он это сделал, мягкая улыбка девочки превратилась в глубокую хмурость, она оттолкнула руку смущенного мальчика и встала со своего места. Джеймс и Питер издали громкий рокот, наблюдая, как мальчик умоляюще гонится за ней. — Эй! Поттер, Петтигрю! Что, черт возьми, вы делаете? Бедный Пит, который был ближе всех к правой стороне лестницы, откуда донеслась брань, подпрыгнул на месте и был вынужден схватиться за руку Джеймса, чтобы не упасть. Они повернулись на голос к кипящей от злости Лили Эванс, которая была одета в красный атласный халат, с бигуди на волосах, а ее повадки старосты уже начали набирать обороты, пока она шла к месту преступления. Она быстро обнаружила источник шума и превратила игрушечную крысу в большой букет роз, бормоча какие-то успокаивающие слова девочке, чье лицо тут же расслабилось. Затем она повернулась к лестнице, которая вела в комнаты мальчиков, и Джеймс с Питером в раз стали серьезными. — Поттер. Петтигрю, — повторила она, обращаясь к мальчикам, таким угрожающим тоном, что даже Ремус невольно отступил назад. — Эванс! Осмелюсь сказать, ты выглядишь так же прекрасно, как и вс… — небрежно начал Джеймс. — Заткнись сию же секунду и слушай внимательно, — прервала Лили. — Да, мадам. — Ровно через четырнадцать минут я выйду из комнаты и буду ждать не более 35 секунд в этой гостиной. Если к тому времени здесь не будет тебя, полностью одетого и выглядящего как минимум для встречи с чертовым министром магии, я уйду и найду другую пару для бала. Понял? — Да, мадам, — повторил Джеймс, не в силах выдать один из своих обычных саркастических ответов, слишком напуганный своей дамой. — Хорошо, — просто ответила она, уже направляясь в свою комнату. — Она держит тебя за яйца, а? — заключила Марлин. Питер и Джеймс с таким сосредоточенным вниманием следили за своими проделками, что не заметили, как Марлин и Ремус вышли из спальни и встали позади них, наблюдая за происходящим; в тот момент, когда Марлин заговорила, оба мальчика подскочили на месте во второй раз за вечер, застигнутые врасплох голосом подруги, раздавшимся из-за их спин. К несчастью для Питера, его удача закончилась на ругани Лили, а теперь он и в самом деле поскользнулся с вершины лестницы, приземлившись на задницу на расстоянии двух шагов. Джеймс тут же согнулся от смеха, когда тот попытался встать, но хватило одного взгляда на их светловолосую подругу, чтобы он снова потерял равновесие, его глаза были прикованы к изгибам подруги, а не к острым краям ступенек. Он держался за перила, как будто пытался устоять на тонущем корабле, что вызвало у Джеймса еще больше смеха, к которому тут же присоединился Ремус. — Пиздец, вы все как дети, — воскликнула Марлин, перешагивая через Джеймса, который растянулся на полу, и уворачиваясь от Питера, чьи щеки идеально сочетались с гобеленами на стене. Ремус заметил Питера как раз в тот момент, когда Марлин спускалась по лестнице, его глаза были прикованы к спине ее платья и к тому, как ткань не только облегала каждую ее складочку, но и струилась при каждом движении. Он резко ударился затылком, из-за чего потерял равновесие, которое только что обрел. — Эй! Не смотри на мою леди, свинья. — Извини, дружище, просто отвлекся! — Моя рука так глубоко залезет в твою задн... — Не выражаться, Люпин! — услышал он крик Мэри из общей комнаты. — Вставай, дай мне пройти. И лучше следи за своими отвлекающимися глазами, — предупредил Ремус Питера. — Пошли, Пит. Нам нужно собраться на Бал, — сказал Джеймс, одним движением подняв мальчика. Мальчики пошли в спальню, оставив Ремуса с девочками в общей комнате; в тот день у него болело колено, поэтому он не спеша спустился по лестнице, держась за перила и стараясь как можно меньше морщиться, на всякий случай, если кто-то наблюдает. Он ненавидел, когда люди задавали вопросы: он знал, что у них были в основном благие намерения, когда те спрашивали, не чувствует ли он себя плохо, но он действительно не хотел объясняться или признавать, что все не очень хорошо. Он, вероятно, умрет, прежде чем попросит о помощи или признает, что она ему нужна. Он добрался до общей комнаты и плюхнулся на диван, доставая книгу из одного из ящиков поблизости. Он успел прочитать пять страниц, прежде чем услышал безошибочный звук шагов с лестницы, и смех его друзей, сопровождающий их. Со вздохом он отложил книгу, повозился со своим темно-синим галстуком-бабочкой и подождал, пока Питер и Джеймс присоединятся к нему на диване. — Как я выгляжу? — услышал он позади вопрос Джеймса. Ремус обернулся, и его брови почти достигли линии роста волос. — Что с тобой? — В смысле? — Что случилось с твоими волосами? — О, я... уложил их. — Ты уложил их или корова с фермы твоих родителей вылизала тебе голову? — Ой, отвали. Выглядит не так уж плохо, ну же? — Ну… Я почти уверен, что моей бабушке понравилось бы. — Отвали, я пытаюсь выглядеть хорошо! Скажи ему, что я выгляжу хорошо, Пит. — О да, дорогой, опрятно и прилично. Готов к ужину в честь пятидесятой годовщины свадьбы, — ответил Питер со всей серьезностью, на которую был способен. — Вы двое ужасные люди. Три мальчика продолжали подшучивать друг над другом еще несколько минут; Джеймс собирался ударить Ремуса одной из диванных подушек, когда внезапно оживился от звука открывающейся двери. Он замер на секунду, прежде чем небрежно бросить подушку в Ремуса (и попасть ему прямо в лицо, заслужив стон от высокого мальчика) и побежал к ближайшему зеркалу, чтобы поправить одежду и прическу. Ремус и Питер обменялись забавными взглядами, и обернулись, чтобы стать свидетелями сцены, которая вот-вот должна была развернуться. Лили вошла в комнату, и на мгновение все, казалось, остановились, чтобы подивиться ей; не то чтобы она не была естественно красива каждый день (она определенно была), но сейчас было в ней что-то, что делало ее откровенно воздушной. Ее кожа сияла под мягким светом, исходящим от огня в камине, глаза горели с той же интенсивностью; заколотые волосы блестели, как никогда, две рыжие пряди обрамляли ее идеально румяное лицо и почти поэтически контрастировали с зеленым цветом в глазах и ее платье, которое облегало ее, как вторая кожа, а декольте было достаточно откровенным, чтобы заставить влюбленного мужчину удивиться, так же, как, по предположению Ремуса, делал Джеймс в этот самый момент. Ее губы, которые были накрашены светлым оттенком розового, демонстрировали напряженную, нервную улыбку. — Лилс, выглядишь великолепно, — сказал Ремус, заметив, что Джеймс не смог произнести ни слова своей нервничающей подруге. — Ты думаешь? — ответила Лили, со всех сторон оглядывая себя в зеркало в другом конце комнаты. — Уф, у меня сегодня такой живот раздутый, так и знала, что следовало надеть другое платье. — Абсолютно нет, — сказал Джеймс, выходя из транса. — Ты даже не видел другого, Поттер. — Не видел, но не могу представить, чтобы ты выглядела красивее, чем сейчас. Лили покраснела сильнее от серьезности его слов; Джеймс все еще не мог отвести от нее взгляд, и Ремус заметил, как, притворяясь, что поправляет отвороты мантии, он на секунду схватился за сердце. — Спасибо, ты тоже выглядишь... хорошо, — сказала Лили, остановившись в конце предложения после того, как подняла глаза на волосы Джеймса. — Что с твоей прической? — О, это… Ну, знаешь, я пытался выглядеть прикольно. — Выглядишь, — быстро добавила Лили, делая шаг к Джеймсу. — Просто... это же не ты? Прежде чем он успел возразить, Лили преодолела расстояние, разделявшее их двоих, и ее руки скользнули прямо к его волосам; она запустила пальцы между его угольно-черными прядями и провела ими, небрежно растрепав предварительно уложенную прическу. Она отступила на шаг, ухмыляясь результату. — Вот так уже лучше. Если бы кто-то нарисовал их жизнь в виде комикса, у Джеймса в этот момент вместо зрачков были бы сердечки; Ремус никогда раньше не видел такого обожающего выражения на чьем-то лице. Честно говоря, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой: — Лили Эванс, я подарю тебе самый жирный и глубочайший поцелуй, каких никто и никогда не видывал. — Отвали, Поттер, извращенец! Лили подбежала к Мэри и Марлин, которые стояли на противоположной стороне комнаты с понимающими ухмылками на лицах, но Ремус увидел широкую улыбку подруги даже с другого конца комнаты. — Она выглядит прекрасно, — пробормотал Джеймс, обращаясь скорее к себе, чем к друзьям. — Поттер! Поторопись! — крикнула Лили, выходя из гостиной. — Иду, моя дорогая! — ответил он, прежде чем подойти к зеркалу, чтобы еще раз осмотреть себя. Ремус закатил глаза, вставая с дивана, и наблюдая, как его друг еще больше растрепал волосы, и теперь его черные пряди торчали во все стороны. Перед тем как уйти, он схватил палочку и направил ее на свой галстук-бабочку; гриффиндорский красный цвет превратился в изумрудно-зеленый того же оттенка, что и платье Лили. С последней улыбкой он повернулся и побежал к своей возлюбленной. Ремус посмотрел на Питера, который молчал всю сцену. Он знал, что они оба думали об одном и том же: что бы ни было у Лили и Джеймса, они оба жаждали этого. Ремус, например, не был уверен, что когда-нибудь сможет получить того же. Он обнял своего невысокого друга за плечи, и они вместе прошли через портрет в холодный коридор. *** Вечер у Сириуса Блэка выдался ужасный. Он стоял в своей комнате, прямо перед зеркалом, тщательно бормоча какие-то заклинания, направляя палочку на свое лицо; последние несколько дней он не мог нормально спать, слишком занятый мыслями о Бале и о том, как он извинится перед Ремусом за то, что произошло между ними в этой же комнате. Он долго и упорно думал о каждом возможном сценарии, с которым ему придется столкнуться, в зависимости от того, как пройдет их маленькая беседа; он придумал дюжину разных речей, которые охватывали каждую отдельную реакцию, которую он мог придумать. Он ворочался в своей постели каждую ночь, не в силах перестать думать о том, что произойдет, если Ремус не простит его. Каждый раз он приходил к одному и тому же выводу: он не был уверен, что его сердце сможет это выдержать, даже после всех страданий, которые оно научилось выносить. Ему нужно было, чтобы Ремус простил его, но, что самое главное, ему нужно было как-то исправить свою ошибку. Он не был целителем, но после кропотливой работы темные круги под глазами стали выглядеть светлее и менее угрожающими. — Что думаешь? — спросил он Доркас, поворачиваясь к ней лицом. — Намного лучше, — согласилась она, поправляя прическу. Сириус еще раз посмотрел на себя в зеркало: кончики его черных волос достигали плеч и гармонировали с темно-синим цветом его парадной мантии, что придавало ему королевский вид, подчеркивая его точеную фигуру. — Tu ressembles à un Black, — услышал он позади. Он обернулся и увидел Регулуса, который был одет в похожее по покрою одеяние, с застенчивой улыбкой на лице. Во многих отношениях его младший брат был его зеркалом: те же скулы, те же темные волнистые волосы, те же пронзительные глаза. Но требовалось не больше минуты и немного наблюдения, чтобы заметить, насколько они на самом деле разные: в то время как Регулус Блэк с гордостью носил следы черт лица, присущие многим поколениям, Сириус делал это с глубоким стыдом. — Ну-ка дай, — сказал Сириус, указывая на руку Доркас. Подруга протянула ему карандаш, которым обводила глаза; он снова сосредоточился на зеркале и нарисовал маленькие линии у уголков глаз по обе стороны лица, которые затем размазал до тех пор, пока черный карандаш не превратился в пятно, размазанное под его нижними ресницами. — Ну вот, больше нет, — ответил он на предыдущее заявление брата, бросив карандаш обратно в Доркас. Регулус фыркнул, закатил глаза и повернулся, чтобы выйти из комнаты: но перед этим Сириус поймал мимолетный взгляд на его лице, который тот быстро стер. Его губы сжались в тонкую линию, глаза слегка опустились, и он сделал один тяжелый вдох. Он обидел брата, понял он с самого начала. Он должен был сказать ему, что не против выглядеть как Блэк, потому что это значит, что он похож на Регулуса, а не на всех остальных; но в тот момент он не мог позволить себе быть хорошим. Просто не получалось. Вздохнув, он повернулся к Доркас; его подруга уже стояла у кровати, протягивая руку. Он взял ее и обернул вокруг своего локтя. — Готов встретиться со своими демонами, Блэк? — Для меня это обычный понедельник, Медоуз. И с этими словами, молча помолившись небу, они направились к замку.