Future Firstborn

***

♪ Sleep Dealer — No tomorrow

Сигарета тлеет. Потолочная вентиляция в номере небольшого отеля пыхтит, задыхается, пытаясь переварить дым. Лёгкие Чонгука с этим справляются лучше: не раздражаются кашлем, а покорно принимают в себя. Так решил их хозяин — травить себя изнутри, поддерживая высокую концентрацию никотина в крови. Чонгук смотрит в потолок и не считает сигарет. Наверное, проще считать пачки? Он точно выкурил несколько — бумажные гробы разбросаны по всему номеру. Андроид-уборщик, скорее всего, найдёт особо помятые под кроватью. Рядом с пустыми бутылками. Сутки в одиноком алкогольно-сигаретном бреду. Желудок недавно снова вывернуло — он оказался слабее лёгких, и Чонгук уже не может смотреть на остатки недопитого спиртного из круглосуточного магазина. Банки и бутылки стоят в случайном порядке на поцарапанном прошлыми постояльцами столике. Браслет лежит выключенным рядом с кроватью — отправлен в забытье. Только сознание Чонгука живёт — тошнотворной мутью, полиэтиленом мыслей, гноем воспоминаний. Это было бы бэд-трипом, оживи фантазия. Но она не оживает, остаётся в голове, превращаясь в инфернальный лабиринт. Внешне Чонгук на дне, а внутри себя сидит ниже, под ним, в жарком аду, шарахается зубастых, когтистых чертей, — такое Гисону бы не понравилось. Он, как главный альтруист в жизни Чонгука, обязательно бы начал тянуть его вверх, доказывая, что норма — семья — «я с тобой навсегда». Чонгук думает, что в его жизни никогда и никого более нормального, чем старший брат, не было. Теперь и того лишён. Спать. Беспокойный сон, тело будто в плену высокой температуры. Тошнит по новой, в унитаз. Голова истерично фонит. Сигарета. Снова бредовые сны-преследователи, Чонгук чуть было не уснул с тлеющим окурком в руке. Он был бы не против спалить это место вместе с собой, но сам не решается, только если очередной вольный случай, расклад случайных карт, приведёт к концу. Вниз — ты сам, наверх — мольба, чтобы забрали. Не чувствовать бы. Уснуть. Мир после выпивки крутится. Картинки последних дней похожи на папье-маше: очень хрупкие, высохшие. Чонгук устал просыпаться и засыпать вновь, бродить на периферии себя. Его мысли аморфными медузами плывут в голове: одна, вторая, третья… «Сдохнуть бы» светится самым ярким флуоресцентным светом. Жизнь закручена в плотный узел, по которому ползёшь муравьём. Сил никогда не хватит, чтобы его развязать, — таков приговор Чонгука самому себе. Очередной провал. Одни лишь цикличные мысли. По кругу, по кругу, он оказался на карусели, на которой отец катал их с Гисоном в детстве. Боль вездесуща. От неё нет смысла прятаться. Секс её умерил на слишком короткое время. Тэхён даже не попытался после близости Чонгука удержать. Какая тупость — желать уйти, а подсознательно жаждать, чтобы не отпустили. За окном светает. Надо поспать. Заснуть. Яркий свет дорожкой бредёт из ванной. Глаза стали чувствительными после выпитого и болят от света. Из живых больнее всего за Намджуна, за то, что лишил его карьерных побед. Чонгук сжёг чужую тропу жизни, и Намджуну придётся прокладывать новую через дебри новых коллег. Въедливая тварь Вина сжирает центр живота. Хватит курить. Сколько можно-то? А почему нет? Ради кого нет? Вместо сигарет, вообще-то, можно поесть. Пора бы. У стойки администратора был вейдинговый автомат с закусками. Если повезёт, там отыщется кимпаб. Чонгук медленно поднимается и добредает по узкому мрачному кишечнику-коридору до холла отеля. Хотя «холл» подходит для чего-то пафосного, пятизвёздочного, просторного, а не для тусклого фойе с протёртым диваном, лишь наполовину заполненным дешёвыми закусками автоматом, болотного цвета стойкой с прыщавым администратором, который глядит недоверчиво, и мерцающей за окном вывеской Vacancy. В никчёмный антураж Чонгук вписывается даже мерзотным запахом перегара и пота. Чонгук щурится от света автомата и трёт щетину. Надо поесть хотя бы немного. Кимпаб в меню находится под номером «31», на третьей полке слева. Чонгук жмёт на кнопки, подносит запястье к терминалу оплаты и осознаёт, что браслет остался в номере. — Сука, — громко бросает Чонгук. Сжимает кулаки, зубы, ощущает давящую ярость в горле и висках. Щёлк, и хочется крушить. Щёлк, и удар кулаком по автомату рядом со стеклом. Щёлк, и Чонгук жадно вдыхает носом взбудораженный воздух. Щёлк, и Чонгук замечает напуганного администратора, который тянется рукой к тревожной кнопке. — Лицо попроще, — язвит Чонгук, уходя обратно в номер. Есть больше не хочется, лучше в ледяной душ, чтобы остудиться и появились силы вновь напиться. Бесит абсолютно всё, выводит из себя, триггерит, потрошит. Ёбаный кимпаб, задохнись в этом автомате, никому не нужный. Администратор, ты работаешь в говне, пора привыкнуть к сомнительным постояльцам. К вечеру Чонгук обнаруживает себя на полу ещё более разбитым. Голова на этот раз ревёт, Чонгук думает найти аптеку. И сразу решает — сейчас плохо так, что нет сил мыслить прошлым, это хорошо и таблетки не нужны. Никто не нужен. Он подползает к кровати, садится, прислонившись к ней спиной, и стягивает пачку сигарет с тумбочки. Пара бутылок всё же разбиты, футболка прожжена, пальцы вовсе пожелтели от никотина. Чонгук подмечает, что вот теперь голод имеет значительный вес. Можно и умереть, но так быстро — слишком просто, недостаточно, чтобы расплатиться за ошибки. Чонгук надевает браслет, чтобы заказать еды. Гаджет автоматически оживает и сразу сыплет уведомлениями. Чек из круглосутки. Чек за оплату отеля. Сокджин что-то написал. Полиция уведомила, что можно возвращаться в квартиру. Юрист что-то хочет по завещанию. Счёт за квартиру. Акционер и пиарщица KSillo Сонха что-то настрочила. Акционер Джексон предложил встретиться. Чек за автоматическую оплату парковки. Ссылка от Чимина. Откуда он знает контакты Чонгука? Чек за какую-то подписку. Ещё чек. Намджун: «Поговорим?» Выходит, Чонгук не забыт и пока не вычеркнут полностью. Чонгук тянет четверть улыбки, нащупывает на полу зажигалку, вытягивает из пачки сигарету, закуривает. Он не достоин того, чтобы о нём помнили, но если уж так, ладно, надо узнать, где и когда встретиться. Ответ прилетает сразу. «Я дома, приезжай». Если ехать домой к Намджуну, то, может, удастся переписать в голове плёнку с прошлым приходом к его порогу. Хотя до этого ещё надо дожить, добраться через душ, перелёт на флайкаре, — как назло, именно на этой словомысли сигаретный дым щиплет горло Чонгука — и всё-таки аптеку. Приходится шевелиться в эту сторону: подняться на ноги, получить от выпитого ранее болезненный удар в голову, потушить сигарету и, пошатнувшись, двинуться в душ. Чонгук думает, что, пусть телу и плохо, а всё равно не так, как это было при отравлении. Вот точно, в тот раз болело до потери рассудка и невозможности пошевелиться. Чтобы эти мысли сбежали, Чонгук врубает холодной воды. Резко хочется никуда не лететь, остаться здесь, в номере, залезть под одеяло и уснуть. Холодно лишь первые секунды. Грехи перед Намджуном известны, за них не простят, и покаяние выйдет бессмысленным. Намджун, представляет Чонгук, скорее всего, во всём обвинит его: «ты виноват», «твоя вина», «всё из-за тебя». Не хочется слышать. Однако так правильно — поехать, поговорить, извиниться. Сделать в жизни хоть что-то так, как должно, вопреки своему нежеланию. После душа становится терпимее. Как минимум координация возвращается, движения становятся чётче и ощущение тела, в которое будто напихали пенопласта, сходит на нет. Номер, где прошли два его дня, теперь видится чётче и отдаёт воспоминаниями о паре наркопритонов, в облаве на которые он участвовал. Проносится мысль о том, чтобы заехать вначале домой хотя бы побриться. Нет, похуй. Далеко. Для Чонгука победой будет, если он до Намджуна доберётся и во флайкаре его не укачает. Сложновато столько думать, и голова начинает ныть по-новой, когда Чонгук, отыскав в крохотном холодильнике номера бутылку обычной воды, выпивает её залпом, одевается и следом идёт в фойе. Он сверлит взглядом ненавистный автомат и грубо требует у администратора счёт, вспомнив, как тот хотел нажать тревожную кнопку. В такие отели людей приводит или безденежье, или желание со всем покончить — иных причин останавливаться здесь Чонгук не представляет.

♪ Sega Bodega — Tree of life

Уже на улице Чонгук понимает, как ему не хватало свежего воздуха. Мысль о сигаретах внезапно вызывает тошноту. Это нормально — когда много пьёшь, организм потом никотину противится. Надо протрезветь получше. Чонгук доходит до своего флайкара на парковке и настраивает ненавистный автопилот. Вся жизнь наперекосяк, если второй раз за неделю он не может вести машину. Чонгук, заметив это, недовольно вздыхает. Флайкар начинает подниматься вверх. — Маршрут построен. Загруженность доро… Чонгук вырубает звук автопилота и откидывает спинку своего сидения, чтобы полежать ещё немного, пока флайкар летит в сторону Намджуна. Через лобовое стекло видны золотистые облака. Наступает закат. В полёте тихо: Чонгук никогда не включает музыку, а рядом сегодня не сидит Тэхён. А ведь хотелось бы, чтобы сидел, тыкался в браслет, задавал вопросы, подкидывал гипотезы по расследованию. Сейчас бы это отвлекало, и Чонгук был бы этому рад. Всё-таки укачивает. Чонгук поднимает спинку и садится ровно, чтобы обзор за окном увеличился и вестибулярному аппарату стало проще сориентироваться в пространстве. Надо было меньше пить, не страдал бы сейчас от призрака тошноты. Чонгук жалеет, что не попросил встретиться завтра. Он был бы посвежее и без остатка алкоголя в крови. Но зачем себе врать. У него не хватило бы смелости попросить Намджуна о чём-либо. Не теперь. Возможно, сегодня вовсе последний шанс извиниться. Странно вообще, что люди верят в силу извинений. Чонгук сейчас уверен, что это бесполезно. «Извини» не вернёт близкого, когда ты его потерял. «Извини» не вернёт должность, когда ты её лишился. Извинения нужнее тому, кто носит вину на плечах. Извинения вину усмиряют. Хотя и в это Чонгук верит слабо. Он в принципе ни во что уже не верит. Слишком много сложных мыслей у Чонгука с того дня, как Гисона не стало. Но те, что были о расследовании — привычны, ведь убийства происходили постоянно и поиск убийцы стал обыденностью. Совсем иначе с мыслями, связанными с самим Чонгуком и его личным миром. Будто дорвался до оазиса, хлебнул и всё — прикован проклятьем к тёмным водам сознания. Варианта два: остаться у омута навсегда или испить его до дна, освободившись. Тем временем флайкар снижается и паркуется на земле недалеко от дома Намджуна. Чонгук выходит из машины, тянется к карману за сигаретами, достаёт пачку, выцепляя глазами знакомую аптеку, ловит лёгкое головокружение после полёта и вновь отказывает себе в сигарете. Вначале лекарство, затем никотин. Идёт в аптеку. Всё в тех же наркопритонах, которые работа вынудила Чонгука посетить, был особый вид потерянных людей. Они принимали дозы, выматывали организм ими, а затем выпивали какой-нибудь препарат, чтобы поправить здоровье и следом вернуться к первому шагу. Полицейские между собой называли их «фениксами» — волшебное прозвище для тех, чьё количество «возрождений» ограничено, потому что дешёвые яды бьют сильно, а дешёвые препараты дарят лишь иллюзию здоровья. Сравнивать себя с «фениксами» скверно. Чонгук всего-то перепил, он выпьет лекарство и закурит, когда организму станет лучше. Чонгук не один из «фениксов», пока у него нет повторяющегося цикла. Внутри не оказывается посетителей. Белый свет в помещении стерилен и холоден. Стеклянная колонна с деревом внутри поддерживает потолок, и Чонгук вспоминает, что не отдыхал на природе пять лет — с тех самых пор, когда они с Гисоном ездили на рыбалку. В десяти километрах от Сеула одурманивающе пахло цветами и травами. В реальности Чонгук ощущает лишь запах дождя — частого спутника аптек, в которых принято, чтобы пахло свежестью. Кто решил, что это хорошая идея, — чёрт его знает, но так заведено: этакая стабильность, в какую аптеку ты бы ни пришёл. У самого Чонгука из стабильности есть только курение и флайкар, а потому и стоит за них держаться. Он заказывает средство от похмелья в автоматическом терминале и почти тут же забирает его из окошка рядом. Крутит в руке холодную капсулу с ярко-оранжевой надписью «Один глоток, и боли нет!», вскрывает её, выпивает. В составе гормон печени — стандартное обезболивающее — и комплекс витаминов, которые вместе борются над выведением токсинов, болью и последствиями этанола. Выйдя из аптеки, Чонгук сразу чувствует эффект: головная боль скатывается по телу волной, забирая с собой тошноту и остаточную ватность в конечностях. Организм не сразу понимает, что алкоголь его отпустил, поэтому ещё немного Чонгук просто дышит глубоко, прикрыв веки. На упаковке была полная правда: глоток, и тебе легче. Наконец-то Чонгук позволяет себе закурить и запрокидывает голову, глядя на рядом стоя́щую аккуратную жилую высотку, в которой живёт Намджун. Засматривается. Разговор будет трудным. Чонгук подмечает нервозность, когда паузы между затяжками уменьшаются до пары секунд. Отводит взгляд от окон к плитке под ногами. Закуривает вторую, ловит себя на том, что лишь оттягивает неизбежное. Промаргивается, хмурит лоб, а следом импульсивно отправляет сигарету в мусорку рядом. Бесполезно тянуть, всё равно не надышится. Ноги тащат к подъезду, и дверь в него сразу открывается, стоит перед ней встать Чонгуку — Намджун заранее сказал о приходе гостя системе безопасности.

♪ Foam and Sand, Robot Koch — Circle 30

На стенах лифта ни одного акта вандализма — идеально чистый металл, в отражении которого видеть себя не хочется. Чонгук закрывает глаза, нажав кнопку нужного этажа, поднимается выше и выше, будто ком карабкается по горлу, чтобы вылезти изо рта. Будет правильно, если этим комом станут слова извинений. И неожиданно то, что, выйдя из лифта и завернув к нужной квартире, Чонгук натыкается на взгляд Намджуна. Тот стоит и держит дверь открытой, встречая лично. Шаги Чонгука медленные и короткие. Пока идёт навстречу, он цепляется взглядом за лицо Намджуна, замечает, как тот проходит вниманием по его внешности, но не выказывает ни одной эмоции. Намджун силён в блокировании проявления себя, однако это обычно не распространяется на близких. Выходит, больше не друзья. Чонгук и не надеялся. — Плохо выглядишь, — шире открывает дверь Намджун и отступает назад, чтобы впустить. Сдержанное «плохо». Слово почти нейтральное, его можно выдать малознакомому человеку. Из квартиры пахнет кислым кимчи и тушёным мясом. Аромат еды всегда добавляет дому уюта и напоминает о семье, которой не осталось. Внезапно не хочется больше тянуть. Он переступает порог, прикрывая за собой двери, и собирается открыть рот, как: — Я сделал кимчи-чиге. Голоден? — говорит Намджун и шаркает сланцами в сторону кухни с гостиной. — Извини, — игнорирует вопрос и произносит Чонгук. Выходит достаточно громко, чтобы его всё же услышали. Намджун оборачивается, смотрит, как Чонгук застыл у порога и одной рукой держится за дверную ручку позади себя. Чонгук просто готовится уйти, вот через секунду, как только в него бросят первое колкое слово, которое не сможет вынести. Но этого не происходит. Чонгук боится лишний раз моргнуть, наблюдает, как плечи Намджуна опускаются, как взгляд тоже идёт вниз — к составленной у порога обуви. Намджун поджимает губы, поднимает правую руку, опирается ей на гладкую серую стену. Он сутулится, всё ещё молчит, разминает шею большой ладонью второй руки и следом резко смотрит в глаза Чонгуку, кивая несколько раз. — Давай поедим, — мягко произносит Намджун, — а потом поговорим. Только тапки надень. Он уходит на кухню, оставляя Чонгука в замешательстве и без давления, чтобы остался, — знает, что не уйдёт. Чонгук закрывает дверь до щелчка, переобувается в тапочки, снимает кожанку, следом вешая её на крючок рядом. Если Намджун простил, то это странно. Чонгук никогда бы на его месте не смог. Простил? Мотает головой, отбрасывая надежду. Нет, надо быть готовым к тому, что Намджун просто напоследок проявляет остаточную вежливость их дружбы, подошедшей к концу. На кухне Намджун уже ставит порцию кимчи-чиге на накрытый обеденный стол, поближе к краю, за который обычно садятся гости. Именно ту сторону Чонгук занимает и сутулится, ощущая себя инородным телом в принадлежащем не ему домашнем быту. Он и говорить боится, ждёт чего-то от Намджуна, а тот лишь садится напротив и приглашает к еде кивком, взяв в руку палочки. Суп насыщенный и ползёт по пищеводу приятным жаром. Тело, как флайкар на зарядной станции, получает топливо, чтобы двигаться дальше. Чонгук и чувствует себя как машина — без целей, надежд и стремлений, идёт, ведомый кем-то, кто не он сам. Даже не сбегает. — Не слишком остро? — спрашивает Намджун. — Нормально. — Сообщения Джина читал? — Нет, — Чонгук решается не пялиться в тарелку, а глянуть на Намджуна. Тот подкладывает себе в суп риса. — Ки умер. Чонгук не отвечает, ему нечего сказать — умер и умер, не его больше дело, — но теперь ясно, почему пришло столько сообщений от Сокджина. — Чимин выпустил интервью с Анисой, — продолжает Намджун, и до Чонгука, наблюдающего за его невозмутимостью, внезапно доходит, что это завуалированный интерес к его состоянию; вопросы без вопросов, чтобы посмотреть на реакцию. Облизав остроту губ, Чонгук уверяет: — Я больше не расследую, — подтверждает факт и переводит тему: — Вкусно. Не знал, что ты хорошо готовишь. Он выдавливает улыбку, смотрит на Намджуна и осекается, получая в ответ: — У меня обычно нет времени на готовку, и ты никогда не интересовался. «Не интересовался мной», — понимает Чонгук и вздыхает: — Извини, — второй раз за вечер. Все их разговоры — о работе, а что-то личное о себе Намджун рассказывал сам, без вопросов от Чонгука — у Чонгука никогда желания спрашивать и не возникало. — Извини, я был эгоистом, — признаёт Чонгук и сбегает взглядом к еде. — Был, — Намджун выпивает остатки бульона и встаёт, начиная убирать за собой со стола. — Будешь ещё? Чонгук мотает головой и подаёт пустые тарелки, Намджун загружает посудомойку.

♪ Kiko King & Creativemaze — Hold my hand

Хочется курить. В немой неловкости барахтается недовысказанное чувство вины. Чонгук от неё сутулится и прячет ладони между колен, а потом резко поднимает плечи, ожидая нападения, когда Намджун садится обратно за стол. Нет, во взгляде Намджуна угрозы нет. Плечи сбрасывают собственный вес, и Чонгук сознаётся: — Я жду, что ты взбесишься на меня. Намджун кладёт руки на стол. Только их Чонгук и видит, зарывшись в себя. — Не стану, — обещает Намджун. — Я не злюсь на тебя, — поясняет и вздыхает. Он тщательно выговаривает слова: — Я правда не злюсь на тебя, Чонгук, — и опускает руки вдоль своего тела. — Я не понимаю, я же подвёл тебя. — Ты же это понял? — склоняет голову к плечу Намджун и касается пальцами левой руки кромки стола, ползёт ими чуть вперёд. — Ты не стал позавчера говорить со мной, — отшатывается Чонгук обратно, туда, откуда предпочитает нападать. — Ты прав, тогда я злился, — Намджун трёт подбородок. — А теперь нет? — А теперь нет. Чонгук выпрямляется. Вода журчит в посудомойке, слышно собственное дыхание через нос и как Намджун не ногтями, но подушечками пальцев легонько постукивает по столу. — Извини, я правда тебя не понимаю. Я бы злился, — Чонгук всматривается в Намджуна: как спокойно его лицо, гладок лоб, переносица, расслаблены губы и подбородок чуть выступает вперёд. Нет ни малейшего намёка на злость. — Я не хотел, чтобы всё так вышло. Мне правда жаль. Намджун слегка покачивается вперёд-назад, соглашаясь и не сводя с него глаз. — Я думал, — Чонгук косится на холодильник, на электронных часах которого бегут секунды, — что дело важнее всего. Я же всегда всё нарушал. — Ты пытаешься избавить мир от несправедливости. — Пытался. Это единственное, на что хватало сил. Или мотивации, — вздох. — Без понятия. Я просто не знаю, чем жить ещё. Я ведь один остался. Нет, я понимаю, ты всегда рядом находился, Сокджин вроде тоже, но вы сами выбрали свою профессию, а мне не оставили выбора, — в Чонгук расходится обида и злость. — Отец умер несправедливо, и естественно, я хотел после этого изменить мир. А в полиции правила, регламенты, — фыркает в сторону, — да они в горле стоят, душат, когда ты точно знаешь насильника, а ордер на обыск его дома не дают, — злится, очень злится. — Доказательств его причастности недостаточно, блядь. Или вовсе — преступника знаем, но браслет показывал, что он во время преступления, — Чонгук забывает дышать, не хватает воздуха и он тормозит, чтобы вдохнуть поглубже, — был в другом месте. Ну и вот, я живой пример, что всё это можно пойти и хакнуть. Взгляд Намджуна недоволен. — Хочешь сказать, что я не прав? — спрашивает Чонгук. — Прав, но мы не можем обвинять всех подряд. Ты башковитый и порядочный, за справедливость, но не все в полиции такие, и правила нужны, чтобы они не совершали глупых ошибок и не использовали свои полномочия против порядочных граждан. — А история с тем, что браслеты хакают? — Отношение к достоверности данных с них давно пора пересмотреть, я бы сказал, что данные о местоположении с браслетов могут быть косвенными и дополнительными, но не ключевыми, хотя мы постоянно на них опираемся. — Мне стоило почаще спрашивать твоего мнения и прислушиваться, — вздыхает Чонгук. — Ты умнее меня. — А ты шустрее, не недооценивай себя. — Да о чём ты, я везде проебался. — Ты пил эти дни? — с прищуром спрашивает Намджун. Чонгук не отвечает, всё ведь до боли очевидно. — Дело KSillo продолжает резонировать. Чимин выпустил интервью с Анисой, в комментариях дебаты о правах репликантов. Я видел новость, что кто-то даже хочет организовать митинг в борьбе за их права, — перечисляет Намджун. — Само дело простаивает, нового детектива не назначили, но Ки утром нашли мёртвым, новость уже разлетелась и народ в бешенстве, все думают, что полиция бесполезна. На днях задержали контрабандиста оружием, старика, Тэхён узнал в нём того, кто продал оружие убийце Гисона. Я попросил кое-кого из охраны, те смогли показать старику фото Югёма, и тот подтвердил, что именно он был покупателем. Так что один пазл всё же встал на место. Помнишь, что Югём сказал тебе? Деньги — кто-то делает всё это из-за денег. Чонгуку стоило больших сил не перебить и стоит не меньших, чтобы не резко ответить, что Намджун зря пытается его привести в чувства. Чонгук трёт внутренние уголки глаз пальцами и сильно морщится от ворвавшихся мыслей о Гисоне, который попросил защитить Солли. Ей так не повезло: она уже потеряла обоих родителей и дядя её бесполезен фатально. — Что ты хочешь от меня? Я больше не в полиции.

♪ Dawid Podsiadlo — Let you down

Женский голос квартиры не даёт Намджуну ответить: — С возвращением, господин Ким. Намджун встаёт с места и делает шаг к прихожей, спрашивая гостя: — Будешь кимчи-чиге? — Чем пахнет? Запах странный, — доносится голос Сокджина. Он входит на кухню с большой сумкой на плече. — О, привет, — здоровается с Чонгуком, останавливаясь. — Привет, — натянуто улыбается Чонгук. Сокджин выглядит устало, под глазами большие синяки, будто он работал последние два дня без сна. — Энергетик остался? — спрашивает Сокджин у Намджуна и, пока тот идёт к холодильнику, смотрит в сторону Чонгука, который принюхивается к своей футболке. — Кажется, это от меня, — честно отвечает тот. — Выдать футболку? Джун, ты не против? — принимая из чужих рук банку энергетика, говорит Сокджин и получает кивок. — Кимчи-чиге буду. Пошли, — он отдаёт команды и идёт в сторону спальни, пока Намджун начинает доставать закуски обратно на стол. Чонгук тащится за Сокджином, не очень понимая, почему остаётся в гостях. — Ты как? — Сокджин кидает свою сумку на край заправленной кровати и открывает банку ради глотка. — Терпимо. — По тебе не скажешь, — отпив, произносит и подходит к шкафу. Он ведёт себя непринуждённо, будто днями ранее у его друзей ничего ужасного не случилось и сам он не выглядит измотанным вусмерть. Чонгуку нечего ответить, он принимает синюю футболку и начинает переодеваться, пока Сокджин отставляет энергетик на полку и открывает сумку, вытаскивая из неё одежду. — Что? — замечает недоумение рядом с собой Сокджин. — Ты принёс свою одежду к Намджуну? — узнаёт вещи Чонгук. — Мы съезжаемся. Внезапно. Чонгук теряется. Его лучшие друзья решили жить вместе, хотя у каждого есть квартира и стабильный доход. Понижение Намджуна хоть и должно сказаться на его зарплате, но не настолько же, чтобы не иметь возможности себя содержать. — Мы решили попробовать быть вместе, — добивает Сокджин, перекладывая вещи в пустой отсек шкафа. — А… — понимает наконец-то Чонгук. — Когда? — Вчера. На паузе жизнь Чонгука, но не людей вокруг него — они-то продолжают жить. — Я не знал, — голос Чонгука вспахан растерянностью. — Ты и не мог знать, ты был вне доступа. — Я не знал, что вы к друг другу что-то чувствуете. Сокджин замирает, глядя в глаза Чонгуку и выдерживая паузу, прежде чем ответить: — Когда жизнь крутится вокруг работы, сложно замечать то, что происходит под носом с близкими, верно? Теперь ты о нас знаешь. Чонгук чешет затылок, понимая, что Сокджин прав. За всё время с ним и Намджуном жизнь Чонгука крутилась вокруг работы. Расследования были всем, а потому всё остальное оставалось за пределами внимания. — Пойду перекурю, — произносит Чонгук и через кухню идёт к входной двери, сказав и Намджуну, что выйдет на несколько минут. Лифт везёт на открытую парковку и, оказавшись на ней, Чонгук закуривает. Его друзья встречаются, но он, даже будучи детективом, этого не замечал. Только сейчас вспоминает, как Намджун с Сокджином при нём договаривались встретиться поздними вечерами, как Намджун до подозрительного долго выбирал подарок на день рождения Сокджина и как Сокджин два дня назад защищал Намджуна перед стоявшим на пороге Чонгуком. Мир вокруг продолжал меняться в людских мелочах. Никотин растекается по крови, а дым — по воздуху. Чонгук смотрит на свои пожелтевшие подушечки пальцев. Он курил последние дни запредельно много, токсины въелись в кожу, и это могло бы волновать, если б не хроническое одиночество, склонное обостряться у его носителя в моменты вроде тех, когда он узнаёт о серьёзных романтических отношениях двух людей. Бороться взрослыми словами с детским чувством внезапной ненужности Чонгук не видит смысла, и потому продолжает лёгкими выпускать дым. Возвращаться к Намджуну не хочется, но там осталась куртка и сбегать без неё Чонгук не готов. Футболку можно будет выслать дроном. Надышавшись, парень вновь переступает порог квартиры и слышит, как Сокджин громко возмущается, но замолкает, когда квартира оповещает о чужом возвращении. — Ты где? — выглядывает Намджун в прихожую, когда Чонгук уже тянется к куртке, подумывая ретироваться. — Сокджин о Ки рассказывает. — Я домой, — как можно легковеснее бросает Чонгук, чтобы друзья не волновались. — Сюда иди, — шипит с кухни Сокджин. Чонгук смотрит на Намджуна, который кивает позади себя, мол, ты слышал старшего, пошли. — Я больше не расследую, — в который раз за вечер объясняет Чонгук, но переобувается обратно в тапочки и идёт к друзьям. — Не расследуй, — с набитым кимчи ртом отвечает Сокджин, а прожевав, добавляет: — Но быть в курсе, что и как по делу твоего брата, ты обязан.

♪ Ralf Hildenbeutel — When it should feel right (but doesn’t)

Чонгуку не нравится та безапелляционность, с которой друг ему это заявляет. Хочется ответить, взбрыкнув, но хватит уже — хоть раз надо послушаться старших. Сев за стол с Намджуном, Чонгук наблюдает, как Сокджин запивает еду водой. — Ну? — не выдерживает Чонгук и нервно трёт костяшки пальцев. — Странгуляционная асфиксия, — начинает Сокджин. — Тело с душевым шлангом на шее висело в душевой, когда за Ки вернулись дежурные, чтобы отвести обратно в камеру. — Его оставили в душевой одного? — уточняет Чонгук. — Буйного привезли, вот надзирателей и дёрнули. Камеры же есть в душевой, — отвечает Сокджин и собирается продолжить, как в диалог влезает с пояснением Намджун. — С февраля действует новый устав, по нему можно запереть и оставить заключённого до получаса без присмотра в комнате. В коридорах тоже камеры, поэтому не сбежит. — Конечно, зачем допускать, что заключённый может не сбежать, а суициднуться, — подковыривает Чонгук тех, кто его уволил, и улыбается Намджуну: — Что ты там говорил о важности регламентов? — Продуманных регламентах, а не дилетантских. — Давайте вы потом обсудите устройство правоохранительных органов, — не даёт развиться дискуссии Сокджин. — Суть в другом. Я был на месте смерти и осматривал труп позже. И если честно, это больше похоже на убийство. Причём такое, где Ки был без сознания во время повешения. Чонгук переминается на стуле и подаётся вперёд, пока Сокджин возвращается к еде: — Ты хочешь сказать, что кто-то проник в участок, на один из самых охраняемых его этажей, и подстроил самоубийство важного заключённого? — Выходит, что так, — отодвигает тарелки с середины стола Сокджин. — У меня как минимум три доказательства в пользу убийства, — он поворачивает на браслете бусину-проектор и прежде, чем включить его, просит: — Обещай, что не полезешь в это. — Показывай, — раздражается Чонгук, и ощущает, как на плечо опускается рука Намджуна. — Сокджин имел в виду обещание, что не полезешь в одиночку. Намджун смотрит с той серьёзностью, что свойственна ему на операциях по захвату особо опасных преступников, банд, спасению заложников — всем ситуациям, когда он знает, что или жертвы, или его подчинённые могут пострадать. Нужно отдать должное, на Чонгука он смотрел так всякий раз, отправляя на задание, и если Гисон на брата последние года смотрел с жалостью — или же самому Чонгуку так казалось, — то в Намджуне прослеживалось требование к человеку собраться, быть серьёзным и побольше думать, прежде чем что-либо предпринимать. Это было невысказанным приказом не напортачить, чтобы случайно не стать трупом. — Обещаю не лезть, пока отцы не разрешат, — хлопает Чонгук по предплечью Намджуна, чтобы тот убрал руку, и улыбается, заприметив недовольное мотание головой Сокджина. — Хорош паясничать, слушай Джина, — смачно хлопает по спине между лопаток Намджун, и Чонгук аж шипит от того, каким сильным выходит охлаждающий удар. — Я больше не расследую, так что не надо воспитывать. На столе тем временем прогружается голографическая модель места смерти Ки, включая само тело.