Между Ветром и Водой

      Нами разбудило странное ощущение: утренняя тишина больше не была одинокой. Её наполнило незримое присутствие другого человека.       «Неужели… наконец-то…»       Прищемив хвост собственной мысли, она скатилась с кровати и как была, лохматая и босая, выскочила в гостиную.       Чутьё не обмануло её: он сидел там, за их столом, с их котом на коленях. Юрэй в ответ на рассеянные движения пальцев, перебирающих его шерсть, мурчал и от удовольствия пускал слюни, совсем как несмышленый котёнок, отчего на рубашке Гаары образовалось темное пятно.       Сколько раз Нами успела представить себе эту встречу — не счесть. Перебирала в голове то, как окликнет его, как он обернётся, какой будет его улыбка, и о чём они будут говорить. На деле же её охватила чудовищная слабость. Ноги одеревенели, язык прилип к нёбу. Не в силах сдвинуться с места и издать хоть звук, она скомкала край футболки во вспотевших ладонях, закрыла глаза, смаргивая противоречивые слезы, а когда открыла — медленно, затаив дыхание и больше всего на свете боясь снова увидеть пустую комнату, — Гаара был на том же месте. Он не замечал её, глубоко задумавшись о чём-то и глядя в окно; пятно на его рубашке расплылось ещё сильнее, а Ю не прекращал самозабвенно тарахтеть.       Картина была слишком хороша. От мысли, что она ещё и правдива, с губ Нами сорвался сдавленный смешок.       Гаара обернулся на этот звук. Но не порывисто, как она ожидала, а плавно, заторможенно даже, как оборачиваются, чтобы посмотреть в лицо своему убийце, который подкрался сзади и уже приставил к горлу лезвие.       «Это я настолько плохо выгляжу или он по привычке заподозрил во мне клон Зецу?» — подумала Нами, встретившись с ним взглядом.       Она терпеливо ждала его слов или действия, но напрасно. Гаара не порывался встать ей навстречу, не издавал ни звука и не сводил с неё глаз. Секунду, десять, двадцать они смотрели друг на друга, и наконец Нами сделала шаг вперёд. Потом ещё один, и ещё. Разделявшие их метры закончились слишком быстро, но оно и к лучшему: колени подгибались, и она, пытаясь создать хотя бы видимость самообладания, неловко опустилась на край стула напротив.       Память тут же вытянула из своих архивов дорогой сердцу момент прошлого и филигранно наложила сохранённое в мелочах «тогда» на «сейчас». Всё это уже было, всё повторялось: пробившиеся между ставен солнечные лучики, подсветившие огонь в волосах Гаары и бирюзу в его глазах, мурлыканье Ю, аромат мяты, холодящий каждый вдох. И они двое, немо замершие друг напротив друга.       Всё было — но словно тысячелетие назад. И совсем иначе.       Изменилось лицо Гаары. Война оставила на нём отпечаток, жесткие тени, которые ласковое утреннее солнце не могло стереть. Ещё сильнее изменился его взгляд. Расширенные зрачки следили за каждым движением Нами. Поверхностное учащенное дыхание вырвалось из приоткрытых пересохших губ.       Ками, разве так смотрят, когда радуются встрече с любимыми?       Ей остро захотелось сломать ко всем песчаным чертям это оцепенение какой-нибудь глупой шуткой, но в голове было предательски пусто. Нами молча положила раскрытую ладонь на стол, скользнула ею к руке Гаары и остановилась на полпути. С напуганными, мучающимися от боли людьми и зверями резкие движения одинаково не нужны.       Гаара, не сводя немигающего взгляда с её лица, повторил жест. Их подрагивающие пальцы замерли на середине стола, ощущая тепло друг друга, но не соприкасаясь. И тут Ю, поняв, что чесать его больше не намерены, выгнул спину дугой, потягиваясь, и спрыгнул с колен Гаары.       Звук цокнувших по полу когтей спустил крючок невидимого арбалета, и они оба заговорили разом:       — Как тебе кактус?       — Ты ждала меня?       Удивленная пауза, и снова синхронно:       — А как же иначе.       — Кактус великолепный, спасибо…       И опять провал в тишину. Взгляд Гаары скользнул по шраму на ухе Нами, по мочке, которую снова оттягивал кристалл-чакронакопитель, опустился к запястью, где под бинтами скрывалась татуировка призыва, и вновь метнулся обратно к лицу.       — Гаара, — мягко позвала Нами, — что ты ищешь?       Услышав своё имя, он тяжело сглотнул и лишь покачал головой.       — Это не сон, — наугад сказала она. — Слышишь противный звук? Это Ю, зараза такая, дерет диван. Во сне он вёл бы себя идеально, а идеальная я не забыла бы подстричь ему когти. Да и мы с тобой не сидели бы тут, как два памятника, а занимались бы чем-то более…       Скрежет ножек по полу и грохот от падения стула заглушили её последние слова. Нами не успела понять, как оказалась стиснута в объятиях, таких жарких, несдержанных и таких болезненно необходимых, что на миг у неё потемнело перед глазами.       — Ты жива. Жива. Жива.       Она ощутила горячую влагу на плече, к которому Гаара прижался лбом. И на собственных щеках тоже.       — Да. А ты наконец-то дома.       Под окном заревел упавший с качели ребенок; кто-то протопал по лестнице мимо входной двери; порыв ветра громыхнул ставнями и взметнул легкую занавеску до самого потолка — но они ничего из этого не заметили. Потом Ю наскучило уничтожать диван. Он потерся о ноги Нами, попробовал поточить когти о штанину Гаары и, отчаявшись привлечь внимание к своей персоне, выскользнул за дверь. А они так и стояли, обнявшись, и мир с его шумом и движением для них все равно что не существовал.       Нами с удовольствием провела бы так много часов или даже целый день — сколько угодно. Это ли не самое естественное желание после долгой разлуки? Однако, к её огромному разочарованию, Гаара мягко отстранился.       — Я хотел бы, чтобы мы с тобой пошли в одно место. Оно в нескольких днях пути от Суны, — сказал он.       Нами вскинула брови.       — Срочная миссия?       — Скорее путешествие. Я должен показать тебе… Кое-что важное.       — Путешествие?.. — зачарованно протянула Нами. Идея покинуть сейчас Суну ради путешествия ощущалась столь же дикой, сколь и неожиданно привлекательной. Но было одно но… — Канкуро нас обоих убьёт.       Попытка пошутить не нашла ни малейшего отклика у Гаары. Его черты опять сковало напряжение, а взгляд остекленел, как будто он внезапно вспомнил, что не должен здесь стоять и обнимать её, а уже высохшие слёзы счёл всего лишь случайной, нежелательной утечкой эмоций. Когда он заговорил снова, голос его звучал сухо и безжизненно, под стать выражению лица.       — Но перед этим я должен рассказать кое-что. А после ты решишь, хочешь ли идти со мной по одной дороге. И в то место, и вообще…       — «И вообще»? — Нами непонимающе склонила голову. — Это как?       — И если не захочешь, я пойму. Но постараюсь сделать всё, чтобы ты была счастлива в любом случае.       Что за чёрт? Он её хоть слышит?.. Сердце кольнуло нехорошее предчувствие, но Нами из последних сил понадеялась на то, что оно её обманывает.       — Да ну эти твои загадки! — Она с улыбкой отступила от Гаары на шаг и, обернувшись к столу, схватила первое, что попалось под руку. Этим чем-то удачно оказался заварной чайничек. — Я и так счастлива, ты ведь дома! А раз мы собираемся в путешествие, то стоит позавтракать. Я сейчас сделаю чай. С чаем любые разговоры веселее.       — Я утром его зава…       Но Нами уже выплеснула горячий настой и открыла воду на полную мощность. Струя после недавнего ремонта труб хлестала из крана, как водопад, и с достойным водопада грохотом разбивалась о железное дно раковины.       — Запас трав на второй полке снизу, я всё переставила, пока тебя не было! Тебе чего хочется? Мята? Душица? Где-то был даже цветок жасмина. Выбирай!       — Я выбрал… не тебя. — Если Нами приходилось почти перекрикивать шум воды, то спокойный голос Гаары каким-то мистическим образом пробился сквозь него без малейшего усилия. — Там на войне, когда вы с Наруто умирали. Я приказал Сакуре спасти его.       Нами сдавленно вздохнула и сунула чайник под струю. Из его глиняного нутра под огромным напором полетели во все стороны ошмётки листиков, а её саму окатило веером брызг, но она едва ли это заметила.       Знала ли она, что однажды они об этом заговорят? Да, просто не думала, что так сразу. И не ожидала, что его признание прозвучит так… сломлено.       Она надеялась на продолжение, но продолжения не было. Ни слова оправданий, ни единой попытки защититься. Никаких «так было правильно», «мне пришлось, пойми, я Казекаге» или «всё ведь закончилось хорошо». И ни намека на обычное человеческое «прости». Он единолично вынес себе приговор, а ей в руки только что вложил клинок вместе с правом на исполнение казни.       Вода уже плескалась у краев раковины. Футболка Нами потемнела и прилипла к животу, стол блестел влажными лужицами. Когда первые капли забарабанили по полу, Гаара осторожно, не касаясь Нами, протянул руку, повернул кран и вытащил заварник, закупоривший своим донышком слив. В центре раковины тут же образовался маленький водоворот. Наступившая тишина не оставила ни единого шанса на молчание.       — Я… знаю, — еле шевеля губами проговорила Нами.       Собственный шёпот, не спрятанный в шуме, показался ей неуместно громким, а крохотная запинка в вопросе Гаары слишком заметной.       — З-знаешь?..       — Мне Сакура рассказала. Только не сердись на неё, пожалуйста. Это я настояла, даже надавила на неё. Но…       Она прикусила щёку изнутри, приказывая себе прекратить дёргаться, и развернулась лицом к нему — и к этому разговору. Гаара стоял на расстоянии выдоха. Его ладонь опиралась на столешницу, словно он опасался, что если отступит, то Нами сбежит; взгляд, одновременно испытующий и робкий, мгновенно замер на её лице. Прямо-таки идеальный романтический момент перед поцелуем.       Ох, если бы.       — Как ты? — Нами провела по его запястью кончиками замерзших мокрых пальцев.       Гаара крупно вздрогнул и чуть ли не отпрянул назад.       — Как я?.. После всего ты спрашиваешь, как я?       Прозвучало это так ошеломленно и негодующе одновременно, что она против воли улыбнулась краешком губ.       — Да.       — Нами… — Выражение его лица изменилось мгновенно и мучительно: нечто, долго терзавшее его, но сдерживаемое, прорвало плотину воли и хлынуло наружу. — Ты не понимаешь? Я не смог защитить тебя. Не смог сберечь, хотя обещал. Даже просто рядом не смог остаться, потому что… — На виске у Гаары запульсировала венка, и он коротко тряхнул головой, прикрыв на миг глаза. — Не смог. Возможно, я уже не тот монстр, которым был, но я действительно поступаю как… Казекаге. Я поступил, как мой отец. Я тебя предал и понимаю теперь, почему ты долго не могла мне доверять. К сожалению, Нами, я… я не могу быть как Наруто. Он спас бы и мир, и тебя. Да он и так тебя спас…       О Ками, лучше бы он пришёл в обличье монстра убивать ее, как тогда, в теплице. Лучше бы сделал вид, что никуда не исчезал на два месяца. Да все что угодно лучше, чем видеть, как гордый командир армии Альянса запинается, бледнеет, нападает на себя самыми злыми, безжалостными словами, и при том пытается ни в коем случае не выдать того, что медленно рассыпается изнутри.       Она многое могла бы выдержать. Но перед лицом этого неприкрытого горя и самоистязания её с трудом взращенное спокойствие тоже рассыпалось прахом. Нами хотелось заткнуть уши, но она даже дышать толком не могла. Гаара и сам ни разу не вдохнул, произнося свою исповедь. Он всё говорил и говорил. А её зазнобило; голова стала горячей, как в лихорадке, и будто распухла от всех ужасных слов, что в неё затолкали.       «Не надо. Пожалуйста, перестань. Прекрати. Пожалуйста…»       — Хватит! — Не найдя лучшего способа остановить Гаару, Нами зажала ему рот ладонью, и последние его слова превратились в глухое мычание. — Во-первых, я жива и стою здесь, рядом с тобой. А во-вторых, ты не как Наруто и не как твой отец, а просто… Просто идиот, вот ты кто!       Гаара оторопело моргнул.       — Да, именно идиот, самый настоящий! — настойчиво повторила она громким яростным шёпотом, хотя он никак не мог с ней спорить с заткнутым ртом. — Потому если бы не ушел на два месяца, то давно узнал бы, что твой выбор ничего для меня не изменил. Но ты мало того, что исчез, так ещё и теперь вместо того, чтобы сказать, что скучал, и обнять, несешь какую-то чушь. А я не хочу этого слышать! И не надо за меня решать, что и как я должна понимать!       Возмущение иссякло одновременно с потоком слов, и она, вдруг смертельно устыдившись своего поведения, отдёрнула руку от его лица, и отвернулась к окну, прижимая ледяные пальцы к пылающему лбу. Ей бы следовало успокоиться и вести себя как взрослый шиноби, коим она и являлась, но хотелось другого. Хотелось затопать ногами, как маленькая девочка, и куда-нибудь сбежать. Или просто исчезнуть. Или отмотать утро назад и начать всё заново.       Ох не так она представляла себе эту встречу…       Не зная, что сказать и сделать, Нами бессильно прислонилась к столу и обняла себя за плечи.       — Если бы не ушел? — повторил Гаара тусклым эхом.       Он стоял, опустив руки, и пристально изучал глубокую трещину, проходящую через подоконник.       «Да, надо бы заделать поскорее, а то окно пополам развалится», — мысленно согласилась с ним Нами, уставившись туда же.       Трещины в Суне были теперь повсюду — на каждом фасаде и стене, на потолках и лестницах, на воздушных мостиках между домами и на скалах вокруг селения. Мелкие крошащиеся сеточки и глубокие расселины, грозящие развалить целое на куски; их замазывали раствором из глины, песка и извести ремонтные бригады, днями и ночами чиркая шпателями по камню. Но эти ломанные паутинки повторялись даже в лицах людей, и казалось порой, что весь мир целиком растрескался от войны, как хрупкое стекло. Трещина на потолке была первым, что увидела Нами, очнувшись от глубокого забытья. Наверное, потому её память и зацепилась за этот образ, и отливной волной потянула ум за собой, подальше от безысходности сегодняшнего дня — к первому послевоенному утру в Суне.       Трещина.       На молнию похожа…       Где эта трещина?       Где этот потолок?       Где я?..       Судя по жесткой шершавой ткани постельного белья и запаху стерильности, её тело лежало в госпитале. Форма окна, которое можно было увидеть, если сильно скосить глаза, подсказывала, что госпиталь в Суне. Значит, её тело тоже каким-то образом очутилось в Суне. Но вот сознание в него словно бы вернулось не до конца, а застряло далеко отсюда, на озаренном алой луной поле боя, среди плача демонов и грохота цепей Гедо Мазо.       Нами долго и неподвижно вглядывалась в темную пустоту трещины, ища там тени врагов и друзей, и вслушивалась в эхо собственной памяти, пока на лоб ей не легла чья-то прохладная ладонь.       — Очнулась наконец! — радостно промолвил очень знакомый, но подзатёршийся в памяти женский голос. — Как самочувствие, Нами-чан?       Кто-то склонился к ней. Нами увидела розовые волосы, зелёные глаза и растерялась: Сакура? Откуда Сакура в Суне?       Хлопнула дверь в палату, подняв сквозняк и пыль. Раздались быстрые шаги.       — Ура, лягушонок, чтоб тебя! Сколько дрыхнуть-то можно?       Ну а это точно был Канкуро.       Нами с трудом разлепила отвыкшие от звуков речи губы.       — Как вы… здесь? А война?       Вместо ответа они подняли невообразимую суету.       — Так, сейчас первым делом осмотр.       — Воды бы ей сначала, Саку-чан.       — Осмотр, я сказала! А потом капельница. И нужна жидкая пища.       — Эй, Мираи! Нам нужны медсёстры и еда! Да, проснулась! Тащи суп, говорю! Да где хочешь его добудь, это приказ!.. Сейчас супчика тебе сообразим, лягушонок. А то сквозь тебя цветочки на простыни просвечивают.       Кто-то принёс поднос и тарелку с тёплым бульоном. Сакура усадила Нами, обложила её подушками и понемногу вливала суп ей в рот — сама Нами, слишком слабая после длительной неподвижности, не смогла удержать даже пустую плошку. Канкуро между тем, примостившись на краешке кровати, объяснял, что война закончилась. Совсем. Правда-правда. А она в Суне, конечно — а где же ещё ей быть? — жива-здорова и скоро будет скакать не хуже молодого оленя.       Кое-что из его речи Нами усваивала, но в основном слова текли мимо потоком несвязных звуков, в то время, как она робко прислушивалась к обосновавшейся внутри пустоте.       «Ёки…»       Она помнила лязг цепей, спину Наруто, заслонившую её, пронзительную боль в животе и ощущение, что из неё без наркоза вырвали сердце и внутренности. Она теперь тоже бывшая джинчуурики? Но если да, то почему очнулась?       «Потому что я здесь, мусмэ».       Нами дёрнулась от его голоса, чем напугала Сакуру с Канкуро. Извинилась за пролитый суп, заверила их, что всё в порядке, и попросила позволить ей немного побыть в одиночестве.       Погрузиться во внутренний мир, как она того хотела, однако, не удалось.       «Пока не нужно, мусмэ, — предостерёг Ёкиджу. — Всему своё время. Окрепни сначала».       Он даже стихи ей читать не стал, надо же.       Уснуть обратно не вышло, поэтому Нами продолжила изучать потолок и сама бормотала приходящие на ум хайку. Ощущение пустоты и нехватки не исчезало. Демон был здесь, поток чакры Нами тоже чувствовала и даже сумела направить его на подсохший букетик, оставленный для неё кем-то на тумбочке.       Нет, чакра точно была тут не при чём. Её руки чувствовали холод от того, что никто их не держал. Лопатки вместо застиранной шероховатости постели ощущали жёсткость камня и отсутствие чего-то важного, без чего реальность казалась неполноценной.       Без чего или… кого?       — Гаара…       Вот, в чём дело.       Присутствие Гаары красной нитью проходило сквозь темноту её полунебытия между жизнью и смертью. Когда Гедо Мазо отобрало у неё Ёкиджу, сознание Нами потеряла не сразу и не полностью. Звуки и прикосновения затухали медленнее прочих чувств, поэтому она помнила, как руки Гаары держали её. Слышала его голос рядом. Он что-то выкрикивал, требовал, потом замолчал — и объятия сделались крепче, а она ясно ощутила, каким густым и чёрным стало его отчаяние.       У неё даже получилось издать какие-то звуки в попытке сообщить ему о Ямори. После этого усилия Нами провалилась глубже в беспамятство, но тепло и дыхание Гаары, его голос и чакра, которая грела и утоляла боль, — всё оставалось с ней до тех пор, пока она могла ещё хоть немного осознавать себя.       Он сказал «Я никуда не уйду».       Он сказал «Я рядом».       Но его не было.       Где же он?       В поисках ответа Нами повернула голову к окну. С улицы доносился шум, характерный для стройки: монотонный стук молотков, скрежет повозок, отрывистые команды и гулкий грохот. Ну конечно! В Суне кипит работа. На Гаару, должно быть, обрушилось настоящее наводнение из дел, в котором впору захлебнуться. Да ему, верно, ещё и не передали, что она проснулась, — попробуй-ка его разыщи в такое время. Ей ли не знать, с какой скоростью он может метаться по селению, отдавая приказы. Но когда он получит новость, то непременно придёт.       С этой мыслью Нами улыбнулась, подтянула тонкое одеяло повыше и незаметно задремала.       На этот раз сон не окутал её умиротворяющей бархатной тишиной.       В нём она снова дрожала перед лицом безумия Мадары.       Снова каждая кость в её теле гудела от ощущения несущегося к земле метеорита.       Снова пальцы обжигали разряды молнии, и вода по её приказу прогрызала трещины в массиве исполинского камня.       Она призывала покров демона.       На неё неслась стена огня.       На неё смотрели в четыре глаза две головы синего гиганта Сусаноо.       На неё направляли мечи его четыре руки.       Ей снова было страшно.       И тяжело, ужасно тяжело. Её — их — мышцы ощущали чудовищный вес метеорита и неизбежность его падения.       «Не упадёт, не упадёт, не упадёт!» — билась в сонном сознании мысль.       А он снова падал-падал-падал.       «Не торопитесь так, девочки, я никуда не убегу»…       — Хисотэ-сенсей!..       Нами открыла глаза, проснувшись от собственного вскрика. В окно смотрела луна — обычная, не слишком крупная и ничуть не красная. На сгибе локтя ощущалось легкое жжение. Капельница? Нами попыталась проследить взглядом, куда уходит от её руки прозрачная трубка, и наткнулась на чужой силуэт, склонившийся у кровати.       — Гаара…       — Это я, Нами-чан. Сакура.       — О, извини, мне померещилось.       — Ничего. Хочешь что-нибудь? Могу закрыть окно, если дует. Или воды?       — Нет-нет, ничего не нужно, спасибо.       Сакура погладила её по волосам и украдкой стёрла со щёк влажные дорожки.       — Война приснилась, да?       — Сейчас всем, наверное, одно и то же снится, — пробормотала Нами, отворачиваясь.       — Добавлю-ка ещё успокоительного в капельницу.       — Подожди! А ты не знаешь, где…       Нами хотела спросить про Хисотэ-сенсея, но с болезненной ясностью поняла, что это не имеет смысла. В кои-то веки её сны были не обещаниями, а оформленной в события правдой. Имя Гаары она почему-то не решилась произнести. Он, наверное, приходил, пока она спала, и сейчас снова работает. Не стоит лишний раз беспокоить Сакуру глупостями.       — Канкуро? — закончила за неё Сакура. — Он спит в соседней палате на случай, если что-то срочно понадобится. Позвать?       — Нет-нет, пусть отдыхает.       Они немного поговорили. Сакура рассказала про события после войны и о восстановлении скрытых деревень. Нами соображала с трудом, но всё же зацепилась за момент, когда Сакура начала перечислять текущие обязанности Канкуро. Если он всем этим занимается, то…       — …где же Гаара? — само слетело с языка.       Должно быть, запоздало накрывший Нами стихийный ужас отразился в её лице и голосе, потому что Сакура побледнела и замахала руками:       — Нет-нет, с Гаарой всё хорошо, ты не думай! Всё в порядке! Дело в том, что он просто…       Так всё встало на свои места: когда и зачем Сакура оказалась в Суне и почему Гаара до сих пор не приходил.       Он ушёл.       Собрания, совещания, новые договоры между странами — это, ясное дело, не терпело, пока Нами отоспится. Конечно, ему пришлось уйти. Такова доля Казекаге.       А не оставил ли он ей письма? Нет? Жаль. Но ей несложно подождать, он ведь скоро напишет и вернётся, не так ли? Разумеется, — уверенно подтвердила Сакура, и разговор перекинулся на Наруто, знакомых коноховцев и общие воспоминания из давней миссии на границе с Огнём.       Прошло несколько дней. Благодаря Ёкиджу и Сакуре Нами снова могла ровно сидеть, самостоятельно есть и гулять по палате. Канкуро каждое утро и вечер выкраивал время, чтобы забежать к ней и наговорить с три короба всякой всячины, присыпав всё это шутками, обзывательствами и щепоткой новостей от Темари.       Про новости от Гаары он молчал, а когда Нами спросила прямо, начал чесать в затылке, засматриваться на пейзаж за окном, и наконец сказал, что дела международные больно сложны, поэтому Гаара ничего не пишет, но он, Канкуро, всё-всё ему сообщает до мельчайших деталей. Так что братишка скоро примчится.       Совсем скоро.       «Почему он так долго?» — эта мысль разбудила Нами спустя ещё неделю, да так и застряла в сознании, будто надоедливый репей в волосах.       «Почему он ушёл так надолго? Почему? Почему?» — едва слышно булькал раствор в капельнице.       «Почему? Что случилось?» — встревало прямо посреди разговора с Сакурой.       «Почему не пишет?»       «Почему, почему, почему?..»       «Что я сделала не так?»       Вопросы вскоре надоели Нами до зуда в позвоночнике. Вместе с воспоминаниями они делали её вынужденную праздность невыносимой. Единственным способом притормозить эту лавину было встать с кровати и продолжать жить. Переключиться с личных проблем на общие. Сакура с Канкуро всё прекрасно понимали, поэтому, когда Нами стала регулярно перебивать их светские разговоры просьбами выпустить её из больницы, сопротивлялись недолго.       Нами вернулась в теплицу. Для начала всего на пару часов в день и под надзором Сакуры. Пускай там были проблемы с вентиляцией и освещением, а часть сотрудников, в том числе и Кано-сан, сердились на Нами за прошлый обман — пусть. Работа стала долгожданным глотком воздуха. Вскоре пара часов превратилась в пол дня, а там и в полноценный рабочий день. Тогда Сакура заключила, что её пациентка полностью восстановилась.       Миссия Сакуры в Суне была завершена, и пришло время ей возвращаться домой, где её ожидала бесконечная очередь из нуждающихся в помощи. Канкуро предложил по такому случаю отметить «успешное окончание всей этой херни и выздоровление Нами».       В качестве гвоздя вечера у них было две бутылки вина и одна бутылка ликёра. На роль закуски было назначено слегка просроченное вяленое мясо и питательные пилюли — привередничать не приходилось.       — Щас вкусненько будет! — ухмыльнулся Канкуро, разложив перед девушками этот роскошный набор и потирая руки.       Вышло и правда на удивление вкусно. Но вот что именно проложило кривую дорожку к беседе с Сакурой, которой закончился тот вечер, Нами не могла понять даже задним числом.       Вино и ликёр были безобидными по крепости напитками, поэтому вряд ли стоило винить их в том, как быстро трое шиноби захмелели. Вероятно, во всем виноваты были воспоминания, всплывшие на том вечере, — то, что рассказала Сакура о битве с Кагуей и сражении между Наруто и Саске; то, как Канкуро проболтался о спасательной операции Хитоми и о своём сне в Цукуёми, и как долго потом просил их все забыть и изображал какие-то магические пассы над головой Нами, пытаясь «стереть» ей память. И то как она притворилась, что действительно забыла. Или проблема была в том, как много они смеялись над общими воспоминаниями, даже натыкаясь в них то и дело на имена погибших?..       В какой-то мере виноват был Ёкиджу. Слишком навязчиво он зудел о том, что Нами алкоголь даже нюхать не стоит, но до объяснения причин так и не снизошёл. Вот и добился того, что она закрыла от него своё сознание.       А может, причиной послужило нечто другое — нечто, всегда незаметно жившее внутри неё…       Так или иначе, к тому моменту, как Канкуро ушел, оставив Нами с Сакурой вдвоём, обе девушки были неприлично пьяны для тех, кто выпил так мало. Похихикав над своим состоянием, они решили продолжить, благо оставалось ещё полторы бутылки, и смаковали по очереди терпкость вина и сладость умэсю до тех пор, пока не обнаружили, что запасы иссякли, а комната погрузилась в топкую тишину и неподвижность, из которой вроде и хочется выбраться, но не знаешь, как.       Сакура полулежала на диване, откинувшись на подлокотник, и сверлила расфокусированным взглядом пространство перед собой. Бормотала что-то бессвязное себе под нос, и её эмоции сменялись хаотично, как погода по весне, проступая то слезами в глазах, то беспричинной улыбкой. Нами на противоположном краю дивана бездумно ковыряла ногтем пробку от опустевшей бутылки и наблюдала за этой причудливой «сменой лиц», пытаясь угадать, что перепроживает подруга.       И вдруг случилось… что-то. Расплавленная, приятно-бесформенная реальность обрела в один миг непостижимую резкость. И так же ясно, как видела диван или кухонный стол, Нами увидела тайну — та обволакивала сердце Сакуры чёрным дымом и трепыхалась в её горле умирающим мотыльком.       Нами поморщилась, качнула отяжелевшей головой и прикрыла глаза, но вместо ожидаемой темноты увидела алую луну и плачущую Сакуру с окровавленными руками, ощутила ледяной ветер и что-то горячее и живое в ритмично сжимающейся ладони. Страх, стыд, изнуряющее сострадание и терпкая чужая боль поднялись в ней из ниоткуда. Всё вместе вызывало непреодолимое желание достать это из Сакуры, освободить её от груза.       — Эй, ты там в норме? — Сакура неловко привстала и потянулась к Нами. Стоило их взглядам пересечься, и дым в её груди сделался гуще, чернее и удушливей. — Ты чего, эй? Так смотришь, будто сейчас отключишься. Хочешь, сниму интоксикацию немного?       — Сакура, что это?.. — Нами еле узнала собственный голос, ставший вдруг низким и глухим. — О чём ты так сильно боишься думать в моём присутствии?       Сакура округлила лихорадочно блестящие глаза.       — Чего ещё придумала? — пробормотала она со смешком.       Но её тело, плохо поддающееся контролю нетрезвого мозга, ответило иначе: она напряглась и отпрянула обратно к своему углу дивана.       — Что это? — повторила Нами. — То, о чём ты не можешь не думать, глядя на меня? Расскажи. Ты ведь спрашиваешь себя, как поступила бы сама. Хочешь знать, как поступил бы с тобой твой любимый человек, окажись ты на моем месте. Но что это за место?       Она не поняла даже, как своими вопросами загнала Сакуру в угол, пока та не начала рассказывать дрожащим голосом. Добравшись до момента, где она оказалась единственным медиком наедине с Казекаге и двумя умирающими джинчуурики, Сакура замолчала и расплакалась. К тому времени алкоголь из головы Нами выветрился и видения вместе с ним. Но они обе уже поняли, что скрывать остальное поздно.       Сакура планировала вернуться в Коноху через пару дней, однако ушла уже следующим утром. Как Нами ни пыталась её успокоить, та не находила себе места и твердила, что должна была сохранить чужую тайну и не знает, как теперь смотреть в глаза Гааре.       Сакура ушла, а война, закончившаяся снаружи, продолжилась у Нами внутри.       Первыми изменились её сны. Теперь она не сражалась в них, а бесконечно проигрывала. Не успевала остановить воскрешённого Мидзукаге — и его клон взрывался кипящим маслом перед лицом Гаары. Мадара заходился диким хохотом, испепеляя целую шеренгу людей, а она ничего не могла предпринять — её лёд испарялся. Учиха лишь морщился в ответ на технику иссушения и щелчком пальцев устраивал дождь из метеоритов. Не два — десятки, сотни их падали на головы шиноби, на деревни и города.       Но однажды, Нами удалось. Она завершила последнюю технику, кансо. Гаара не успел остановить её, Темари не успела. Она превратила Мадару, едва ожившего и смакующего своё воскрешение, в хренову обескровленную мумию, а потом в прах. И не случилось десятихвостого и Древа с его сладким запахом тлена, не произошло второго пленения биджу и вечного Цукуёми. Хисотэ-сенсей был отмщён, а она умерла с улыбкой…       И проснулась с ощущением злобного удовлетворения и ноющим сердцем. Реальность быстро привела её в чувства: всё было позади, иссушение так и осталось лишь ещё одной техникой, которую Нами не смогла довести до конца, а миг кажущегося триумфа сменился разгромным поражением. Она оказалась недостаточно сильна в том бою. Несмотря на то, что тренировалась. Несмотря на то, что нарушила все приказы и атаковала шиноби Альянса, чтобы сбежать с острова. Несмотря на свои сны.       «Должно быть, Гаара злится», — подсказало что-то внутри.       И как по щелчку, в голове включился целый хор голосов.       «Ты слабая. Слабых не выбирают и не ждут, пока они проснутся».       «Ты не спасла даже его учителя. Конечно, он и видеть тебя не хочет».       «У Наруто бы все получилось. Наруто потому и важнее, что сильнее».       Я сама попросила бы Гаару выбрать Наруто. Я готова была умереть ради них всех по доброй воле, — строго напомнила себе Нами.       Но они, невидимые обитатели её сердца, не слушали. У них не было логики или капли рассудительности. Они брали натиском и шумом.       «Но он-то тебе никакого выбора и воли не оставил».       «Он запирал тебя против твоей воли».       Он хотел защитить, — спорила она.       «Он защищал всех джинчуурики. Но ты — наименее важная джинчуурики».       Мы оба — шиноби и мы были на войне. Шиноби жертвуют собой и всем личным, когда приходит час.       «Гаара должен был пожертвовать малым. И это малое — ты».       «Он снова сбежал» — Последняя мысль внезапно оказалась острее всех остальных и проникла глубже.       За рёбрами начало ныть и тянуть. Ещё не до конца проснувшись и по-прежнему лежа в кровати, Нами повернулась на бок, обняла колени и прижалась к ним лбом, смутно мечтая превратиться в пылинку, ничтожную и настолько крошечную, чтобы в ней не нашлось места для той черной раны-трещины, которая открылась в её груди.       «Так занят, что не написал ни единой строчки? Смешно. Он просто не хочет».       «Сбежал и не хочет тебя ни видеть, ни слышать».       «Можно подумать, он первый, кто тебя бросил».       Тем утром с постели поднялась какая-то другая она, вся сосредоточенная, сжатая внутри себя, замороженная. И куда бы эта Нами не шла, чужеродные мысли не переставали её захлестывать.       Кажется, в тот день или на следующий к ней впервые подошли на улице. Это была смутно знакомая женщина. Она поклонилась, объяснила в строгой военной манере, что служила в Чётвертой дивизии, и с поклоном протянула Нами блюдо с тончайшими домашними лепёшками.       — Испекла для вас, химе, — сказала она. — Если бы не вы и ваш… волк, я бы не вернулась домой к семье. Вы — наша героиня. Гаара-сама не даром просил Альянс защищать вас.       Это стало происходить чаще. Её узнавали, подходили, дарили благовония, еду, которой не хватало во всей Суне, цветы или обещания помочь: «Просите, о чём угодно, сделаю всё, что в моих силах». Они пытались расспрашивать её о самочувствии, брали за руки, обнимали крепко-крепко, как было принято в Суне, — и Нами не могла противиться их любви. Как не могла сказать им гнусную правду о себе или оттолкнуть. Раз они увидели в ней надежду и символ победы — пусть.       Но внутри она знала, как сильно они ошибаются.       Как же они все ошибались!       Она была никакой не героиней, не химе и не шиноби даже, а самозванкой, маленькой злой девчонкой, которой хотелось, чтобы любимый человек без колебаний выбрал её и только её и остался бы с ней рядом, несмотря на все её провалы. Она хотела быть на первом месте! Хотя бы раз в жизни!       Разве она не прошла через огонь и воду рядом с Гаарой? Разве не пожертвовала почти всем?.. Разве, в конце-то концов, она не была его женой и не имела права на важное место в его жизни? Как он посмел её оставить наедине со всем… этим?       От полифонии внутреннего монолога некуда было спрятаться. Голоса обжигали не хуже техник Мадары, и временами Нами казалось, что она чувствует запах собственной обожжённой плоти, — таким реальным становилось тление внутри. Но что хуже всего, все эти голоса принадлежали ей. Она испугалась их — испугалась себя самой и того, что не могла простить Гаару так легко, как должна была, как привыкла. Хотела — и не могла. Всегда получалось — а сейчас никак. Она знала, что он ни в чём не виноват, — но впервые не чувствовала этого. Даже иероглиф на ладони смотрелся не утешением, а молчаливым укором: она вырезала знак «принятия», но принять оказалась неспособна.       То и дело накатывало желание поговорить с кем-нибудь, попросить совета. Однако Ооками погрузился в собственную молчаливую меланхолию. Нами догадывалась, что он тосковал по вновь утраченной свободе, и не трогала его. Из близких рядом был только Канкуро. Но и ему, она знала, доставало своих печалей. Он и так очень многое для неё сделал. Кроме того, с Канкуро хорошо было улыбаться и дурачиться, но то, чем Нами хотела поделиться, она могла поделиться только с Гаарой. Для любого другого человека всё это было слишком — слишком тяжело, слишком непонятно, слишком больно. И только с ним, таким же неудобным и запутанным, она могла ощутить себя простой, понятной и понятой.       Но Гаара ушёл, и ей оставалось то грызть себя за неправильные мысли, то ощущать, как вспыхивает внутри жажда. Жажда его возвращения. В один из дней она поймала себя на том, что ждёт его уже отнюдь не для того, чтобы обнять. Она хотела бы наказать, как он наказал её — молчанием и таким же одиночеством, в каком он оставил её. И, может быть, тогда хор ядовитых голосов внутри угомонился бы, и края черной раны в груди стянулись.       Прятаться от излишнего внимания и от себя самой лучше всего оказалось на кладбище. За его низкой каменной оградой редко бывало безлюдно, но каждый приходящий туда желал побыть наедине со своей скорбью и не смел тревожить чужую. Нами коротала там вечер за вечером после работы, и не без дела. Она потихоньку сажала цветы.       Единственное надгробие она обходила стороной. Подойти к могиле Хисотэ-сенсея означало окончательно признать его смерть и своё поражение. Однако, когда цветами было уже засажено всё вокруг, продолжать и дальше в том же духе попросту не имело смысла. Одним прохладным вечером Нами собрала волю в кулак и отправилась в гости к учителю. С собой она взяла ящик с саженцами, но придя на место, обнаружила, что там уже потрудились другие ботаники и не только они.       Могила напоминала уютную комнату. Благовония, сладости и резные латунные фонарики усеивали каждый свободный выступ; каменный алтарь с маленькой нишей оберегал от пыли и ветра рамку с фотографией. Ночные фиалки, которые кто-то посадил здесь до Нами, уже раскрылись навстречу восходящей луне и источали нежный аромат.       Нами замялась напротив надгробия, не зная, что делать, и можно ли по традиции Ветра о чём-то говорить с ушедшими, а если можно, то с чего начать.       — Здравствуйте, сенсей, — произнесла она наконец и опустилась на корточки напротив чёрной плиты. — Извините, за беспокойство и… ну, что долго не навещала.       Он смотрел на неё со старой фотографии. Живой и улыбчивый, лет на десять моложе себя самого. Но Нами почудились в этом взгляде прохладца и упрёк, и тонкий шлейф фиалкового аромата невидимой удавкой стянул горло. Она кашлянула. Так странно: ей ведь очень нравились эти цветы. До ухода из Суны ночные фиалки стояли у неё в спальне, и Гаара однажды расспрашивал её про них — когда впервые остался на ночь…       Нами нахмурилась, заметив у себя в руке нежно-розовое соцветие. Когда она успела его сорвать? И зачем? Просто так рвать растения было не в её характере. Однако её пальцы, словно обретшие собственную волю, безжалостно скомкали тоненькие лепестки, растёрли, превратили в грязную бурую кашицу. Аромат усилился и приобрёл нотки враждебно-приторной сладости чакродрева.       «Он даже не дождался, пока я очнусь».       Во внезапном приступе раздражения, который всегда сопровождал эту мысль, Нами захватила полной горстью сразу несколько стеблей и выдрала их из земли, а затем с вызовом уставилась на фотографию Хисотэ.       — Не смотрите так, сенсей. — Эти слова, невольно произнесённые вслух, открыли в ней какой-то шлюз, и за ними рекой потекли другие. — Вы сами выбрали спасти Мираи и бросить нас. Меня. Всех. Останьтесь вы живы, я бы сейчас пришла к вам в кабинет. Вы же умели раздавать советы и принудительное лечение прежде, чем человек успеет заикнуться о своей проблеме. Как у вас это так хорошо выходило? И почему я вас не спасла? — Она прерывисто вздохнула. — Почему всё всегда заканчивается одинаково? Почему все покидают меня? Может, вы бы мне объяснили? — Она отбросила в сторону влажный комок листьев и лепестков и подсела ближе к надгробию. В легких совсем не осталось места от проклятого аромата фиалок, и несколько мгновений Нами сидела молча, справляясь с головокружением.— Скажете, может, что я не заслужила верности и любви? Наверное, и правда нет. Знаете, как нас учили в приюте? «Ваши родители сбежали. Вы им были не нужны, иначе бы не оказались здесь. Они и сейчас не жаждут вас увидеть, так что не стоит и искать их». Так говорила Матушка Кей. Она желала нам добра… Представьте: уход Инори-сенсей обидел её чуть ли не больше, чем нас всех. Как же она сказала тогда?.. «Эта ваша Инори — прохвостка, каких по пять рё за пучок на любом рынке. Наобещала с три короба и поминай как звали. Никому верить нельзя, запомните». Может, она была права? Я старалась учиться у Инори сенсей, не расстраивать её, чтобы она не ушла. Но она ушла. И родители ушли. Что бы я ни сделала, всегда одно и то же: люди отказываются от меня, исчезают, не говоря ни слова. Даже вы. И даже Гаара. Чёрт… — Нами вытерла щеки рукавом. — Я не хочу об этом думать, не хочу этого чувствовать, но… Я вообще-то понимаю… Понимаю, почему Гаара выбрал Наруто. Кто же выберет из нас двоих бесполезную неудачницу вроде меня? Но я всё сделала! Я правда сделала всё, что могла! Почему он даже не хочет поговорить? — Она жадно глотнула душный ночной воздух. — «А почему сама ему не напишешь», спросите вы? Я добавляла несколько строчек к письму Канкуро. Он не ответил ни ему, ни мне. Темари написала, что всё в порядке. И я не знаю, стоит ли пытаться снова. Наверное, надо, но мне в голову лезут одни только плохие мысли. Мне кажется, он больше не любит меня. Не простит за вашу смерть. За то, что я проиграла. Вот вы, сенсей, вы так хорошо знали Гаару, и сейчас всё объяснили бы по-доброму, так, что я поняла бы, успокоилась и… Почему я не могу просто успокоиться? Я же все понимаю головой… Я не должна такого чувствовать. Но он оставил меня, и я, кажется, начинаю его ненавидеть за это. Почему, сенсей? Почему нельзя просто отрезать это от себя, как аппендицит или конечность с гангреной? За что это мне? Я даже не смогла с вами попрощаться, сенсей. Я не смогла за вас отомстить… Лучше бы у меня тогда получилось убить Мадару кансо-чи. Знаю, что обещала вам не использовать эту технику, но какой с меня ещё прок? Всё остальное, что я делаю, бесполезно. Совершенно бесполезно…       Черный камень не отвечал ей. Трещина внутри только ширилась с каждым признанием и вопросом, а облегчение не наступало. Нами опомнилась, когда поняла, что сорвала практически все цветы, до которых дотянулась. Руки покрытые соком, все во влажных катышках, в которые превратились лепестки и листья, казались чёрными при свете луны. Или окровавленными.       Окинув прояснившимся взглядом всю картину, Нами закрыла рот тыльной стороной ладони, заглушая первый и единственный всхлип, от которого грудь стянуло острым непроходящим спазмом. Ками, хорошо, что она здесь одна и никто не видел… этого. Но как она могла так поступить?..       Взгляд её заметался вместе с мыслями в попытке понять, как исправить то, что она натворила. И в этот момент Нами заметила её. Мацури стояла совсем рядом, скрестив руки на груди, неподвижная и похожая на изваяние. Интересно, как долго?..       — Целые цветы тут лучше смотрелись, — заметила она, увидев, что Нами глядит на неё в упор.       — Согласна. Сейчас посажу новые, — хрипло ответила Нами, борясь с искушением сжаться в комок от стыда, пронзившего всё её существо. — Ты к сенсею?       — Нет. Я просто… Дома сестра раненая, родители вокруг неё хлопочут. А я и помочь особо не могу, потому что крови боюсь, и куда пойти не знаю. Ладно, — Мацури порывисто тряхнула волосами, — уже ухожу.       — Да незачем. Это место общее.       Нами отвернулась и принялась методично собирать в охапку все более-менее целые стебли, радуясь тому, что при свете луны незаметно хотя бы, как пылают её лицо и уши… За спиной послышались тихие шаги. Мацури подошла, присела на корточки и тоже начала подбирать листья и обрывки соцветий. Несколько минут они в сосредоточенном молчании ползали на четвереньках по земле, наводя порядок.       В стороне стоял ящик с саженцами, которые Нами планировала посадить здесь. Теперь их, конечно, не хватит, чтобы закрыть все проплешины, но это лучше, чем ничего. Не нарушая молчания, она протянула два саженца Мацури. Та взяла их и принялась за посадку.       — У тебя неплохо получается, — сказала Нами, глядя, как Мацури окапывает растение и тянется к маленькой лейке. — В теплице не хватает рук, ты можешь прийти к нам, если хочешь.       Предложение само собой вылетело изо рта и показалось ей… справедливым? Уместным?       — Опять начинаешь святую благодетельницу из себя корчить… химе? — буркнула та.       Нами мрачно уставилась на неё исподлобья. Сил выдумывать достойный ответ не было — терпение и зрелость давно покинули её за компанию с остроумием. И раз уж Мацури в любом случае считает её сдержанность лицемерием, то и не пошло бы оно всё?.. Как там Темари советовала? Побыть злобной стервой и дать по лицу дохлой рыбиной? Рыбы поблизости не было, зато имелся веник из поломанных цветов в руках — в целом тоже сойдёт.       — Что, думаешь меня им прибить? — поинтересовалась Мацури, чутко уловив смену настроения.       Нами не поскупилась на ответную едкость в голосе:       — Зависит от того, что будешь делать ты.       — Я тоже все время чувствую, что меня недостаточно, — выпалила вдруг Мацури. Жалобно, но с такой претензией, будто Нами наступила ей на ногу на рынке и забыла извиниться. — И что меня никто не выбирает, а все только бросают. Думала… с тобой такого не случается…       Значит, она слышала всё или большую часть, того, что здесь прозвучало. Вот ведь наказание… Нами подавила новый приступ навязчивого желания обнять себя за плечи и скукожиться, и подняла голову.       — Ну, теперь ты знаешь, что не одинока в своих проблемах. Надеюсь, полегчало.       — Ещё как. — Мацури с ответным вызовом вздёрнула подбородок.       — Радостно слышать.       — А мне-то как радостно.       — Догадываюсь. Наслаждайся.       — И буду, спасибочки.       — На здоровье.       Не выдержав творящегося абсурда, Нами фыркнула, а потом внезапно расхохоталась. Резко умолкла через секунду, вспомнив, где находится, но снова начала смеяться — уже приглушенно, закрывшись шарфом. — Т-ты чего? — спросила Мацури, когда она взяла себя в руки. — Да так, не бери в голову… — отмахнулась Нами. — Слушай, Сакура сказала, что это ты передала Гааре мой чакронакопитель. Серьгу, то есть. Он помог мне выжить. Да, да, я знаю, что ты это не ради меня и вообще, какого хрена я выжила, — предупредила она комментарии, которые явно собралась вставить Мацури, — но у меня нет идей, как ещё сказать спасибо. Поэтому приходи в теплицу, если надумаешь. Там хорошие люди, но их не хватает и всегда нужно больше. Да и хорошая причина вставать утром с кровати ещё никому не вредила.       Мацури медленно поднялась, отряхнула колени и отвернулась, опустив плечи.       — Я подумаю.       — Подумай.       Она сделала несколько шагов прочь и остановилась.       — Там, во время войны, когда я передавала твою сережку… Гаара меня, кажется, даже не узнал. Я никогда не видела его… таким. Так что нет, я не жалею о том, что ты выжила, потому что уверена: иначе он умер бы следом за тобой.       Мацури ушла, оставив Нами, оглушенную откровением и растерянную. До рассвета она сажала новые цветы — для этого, правда, пришлось прокрасться незамеченной в теплицу и немного её ограбить, но оставить всё как есть было нельзя. А пока руки на автомате делали незамысловатую работу, Нами думала.       Удивительно, но после слов Мацури все злобные мыслеголоса схлынули, как грязная вода, и под слоями страдания, ошибок и упрёков обнажилась другая правда.       Бесконечная череда попыток Гаары уберечь её от войны, начавшаяся с мягких просьб.       Каждый раз, когда он выбирал её. Или делал шаг назад, чтобы затем сделать два вперёд, какими бы усилиями они ему ни давались.       Его умоляющее «забудь о наследниках, забудь, что ты джинчуурики, а я Казекаге. Поговори со мной, как с человеком».       И усталое «Иногда этих чувств слишком много, и мне сложно. Хочется уйти далеко, никому ничего не говоря…»       «Он умер бы следом за тобой».       «Ему сейчас тоже больно, — подумала Нами. — Он справляется как умеет».       Такая элементарная мысль, а до сих пор её не посетила. С чего она взяла, что Гаара мог быть небрежен с Суной и с ней? Он ведь никогда не поступал так.       «А если бы ты спросила, мусмэ, я сказал бы, что он ни на шаг не отходил от тебя, пока не пришла та медик из Конохи».       «Вот как… Спасибо, Ёки».       — Спасибо, сенсей, — сказала она перед уходом. — Вы не здесь, а всё равно помогли. Как у вас только получается? И простите, пожалуйста, я очень плохо сегодня поступила с вашим домом, но теперь здесь стало даже немного лучше, чем раньше. Так что… я уже не смогу вернуть те цветы, которые тут росли, и вас тоже не могу вернуть. Но будьте уверены, я постараюсь сохранить то, что вы делали и чем дорожили. И за Гаару не переживайте слишком. Он справится. Мы справимся. Главное, чтобы у него сейчас хватило сил вернуться домой.       «Ками, хоть бы Гаара был в порядке… — повторяла она про себя следующий месяц. — Как он вообще это пережил?»       Как он это пережил, если до сих пор даже не верил в то, что она жива?..       Нами вздрогнула от лёгкого клацанья. Это Гаара ударил краем жестяной банки о горлышко заварника, оставив на нём крохотный скол. Пока она позволяла себе утопать в воспоминаниях, он продолжил готовить чай. Движения его были размеренными, но дрожь из пальцев не уходила. А может он нарочно старался шуметь, чтобы заглушить тишину.       — Прости, — выдохнула Нами, поворачиваясь к нему. — Не знаю, что на меня нашло. Просто я не понимаю… чего ты хотел бы от меня сейчас? Что мне сказать или сделать, чтобы тебе стало лучше?       Гаара поставил банку на стол и с силой сжал переносицу, уставившись в пол. Неужели это тот же человек, что имел обыкновение прожигать в собеседнике дыру взглядом?       — Я не знаю. Не думаю, что мне должно стать лучше.       Не думает он!       — О, ну если ты пришёл только, чтобы сделать из меня своего палача, то это не по адресу.       Гнев снова опасно запульсировал в висках и затылке. Как он может обращаться так с собой? Как смеет ожидать того же от неё?       Нами с силой сцепила пальцы в замок.       — Гаара, можно скажу, что думаю? — Голос её почти не смягчился, но хотя бы стал ровнее. — Ты был главнокомандующим и командиром фронта. Тебе доверили жизни тысяч людей, а у каждого из них были друзья, любимые, дети, родители. Я бы ни за что не хотела видеть лидером человека, который мог бы просто забыть о них. Потеряла бы уважение к тому, кто поставил бы мою жизнь выше всех. Я же понимаю, что ты выбирал в тот момент не между мной и Наруто и вообще не между людьми, а между единственным шансом на спасение мира и его верной гибелью. И… я бы не смогла сделать такой выбор. Сошла бы с ума прямо на месте, и всему пришёл бы конец. А ты смог. Поэтому ты — герой, без кого этот мир уже не существовал бы.       Он слабо кивнул. Её слова не достигли цели. Нами почти могла видеть, как они увязают на полпути, словно вместо воздуха между ней и Гаарой образовалась трясина.       — А ты?..       «Хочешь ли ты оставаться рядом, зная, кто я и какой выбор сделал и, вероятно, сделаю в будущем? После того, как я оставил тебя наедине с последствиями?» — тяжело повисло непроизнесенным.       — А я? — Нами сощурилась. — Я вырастила для тебя кактус, готовила каждый вечер чай, ждала в полном неведении и делала всё, чтобы помочь восстановить Суну. Это недостаточный ответ? Или ты так уверен, что я тебя возненавижу, что не способен этого заметить и сложить два плюс два?       — Прости. Я делаю только хуже.       — Делаешь! Прекрати уже сомневаться в моей искренности! Да, я злилась — но злилась на твой уход и молчание, если хочешь знать. Мне казалось, что ты меня больше не любишь потому, что я не справилась, проиграла Мадаре, и наказываешь за это… А что? — среагировала она на возмущение, необычайно ярко и откровенно отразившееся на его лице.       — По-твоему, мне в голову не могут приходить глупые мысли?       — Очевидно, что могут, — буркнул Гаара и на какую-то секунду снова стал самим собой — неисправимым скептиком и порядочной язвой. Ещё никогда это так не радовало Нами.       — Ну, значит, Ёки прав, говоря, что все люди — идиоты. А один из них только что предлагал мне преступить клятву.       — Клятву?       — Клятву! — Она помахала раскрытой ладонью с иероглифом.       — Я сказал, что готов освободить тебя от неё, если на то будет твоя воля, — сипло уточнил Гаара, снова отводя глаза.       — Что, конечно же, не одно и то же.       — Это разные вещи.       — Но одинаково идиотские.       Нами сделала шаг к Гааре и положила ладони ему на плечи. Напряжённые, будто скованные тяжелыми цепями, они окаменели ещё сильнее. От этого ей захотелось не то расплакаться и прижаться лбом к его груди, не то хорошенько его потрясти и влепить затрещину, чтобы он уже очнулся от своего кошмара, в котором какая-то воображаемая Нами отказывалась его прощать.       — Я не уверена, что совсем не злюсь или не буду злиться потом, — негромко добавила она. — Я вообще не могу понять, что сейчас чувствую. Но точно уверена, что хочу идти с тобой. В это путешествие, миссию, или что ты там придумал. И туда, и «вообще». Всегда. Куда угодно.       Несколько мгновений Гаара молчал, а затем резко отвернулся и начал снова возиться с банкой, в которой хранился чай. То ли откручивать крышку, то ли закручивать. Ни то ни другое не имело ровно никакого смысла.       — Ты знаешь, что ты невероятный человек? — Голос у него дрожал.       Нами издала нервный смешок.       — Нескромно будет сказать, что я догадываюсь? Но давай пока больше не будем об этом, а? Я чувствую себя так, будто меня на мелкой тёрке нашинковали. Могу поспорить, ты тоже.       Он кивнул, снова оборачиваясь к ней.       — Да. Прости, что я начал с такой темы.       — Мы всегда начинаем с таких тем, пора бы привыкнуть, — проворчала она. Кажется, настала её очередь отводить взгляд. Слишком уж много беззащитной печали было у Гаары в глазах, смотреть больно. — Но если тебе станет лучше, я могу ещё показательно обидеться и потребовать в качестве компенсации… ну, например, онигири с крабом.       — С крабом… А такие бывают? — искренне озадачился он. — Кто-то ест онигири с крабом?       — Я сказала, что хочу их, значит бывают!       — Хорошо. Я выясню, сможет ли Като-сан приготовить нечто подобное. Возможно, предварительно нам потребуется завести пруд с крабами, но…       — И личную оранжерею.       — Я и так устрою тебе хоть сто оранжерей. Для этого не обязательно обижаться.       Осмелившись снова на него взглянуть, Нами увидела именно то, чего так ждала: улыбка пробивалась бледным лучиком сквозь измученную серьёзность Гаары. И наконец-то он видел и слышал её реальную.       — Договорились. Пойду умоюсь, а потом позавтракаем. И попьём уже чай, наконец-то, а то в прошлый раз нас грубо прервали.       — Верно, так и поступим, — согласился он.       Однако вместо того, чтобы отойти, шагнул вплотную к ней. Склонился к лицу — медленно, спрашивая разрешения одним этим движением. Их носы почти соприкоснулись, губы закололо от тёплого дыхания. Только отчего-то ни один из них не сокращал последние миллиметры дистанции и не закрывал глаза.       Секунды тикали, робость и неловкая беспомощность расползались черным пятном на солнечной картинке примирения. И вдруг кто-то замолотил по двери.       — Гаара, я знаю, что ты вернулся! Открывай, бездельник мелкий! — потребовал Канкуро с той стороны.       Вздрогнув, они отшатнулись друг от друга и переглянулись.       — Говорила же, что он нас убьёт, — шёпотом сказала Нами.       — Всё равно придётся впустить, — в тон ей ответил Гаара.       «Как странно, — думала она, наблюдая за тем, как он идёт к двери и ступает на левую ногу осторожнее, чем на правую. — Откуда это облегчение?»       Им словно разрешили не разбираться со слишком неподъемной проблемой здесь и сейчас, а спрятаться от неё.       Нами отвернулась, чтобы достать третью кружку для Канкуро, но дурное ощущение неудовлетворённости и какого-то внутреннего трения не унималось. Она совсем не то хотела сказать Гааре. Не так хотела его встретить. Не собиралась отчитывать его сквозь зубы и шутки свои кривые шутить не планировала, пусть они и сработали. Гораздо правильнее было бы его снова обнять. И поцеловать.       Почему не получилось? Проще было думать, что дело в приходе Канкуро, но себя не обманешь. Так почему она не поцеловала своего мужа? Любимого, тёплого, дорогого… незнакомца.       — Ну как, довольна воссоединением, сестрёнка? Теперь будешь почаще нам всем улыбаться? — тяжёлая лапища Канкуро обрушилась на её плечо в приветственном жесте, и проблемы на время стали не слышны на фоне его громкого голоса.       Завтракали они, разумеется, втроём. Лёгкую натянутость, оставшуюся после разговора, скрасил рассказ Гаары о Темари и рождении Шикадая, который привел в восторг и Канкуро, и Нами.       Нами по очереди обнимала обоих дядюшек, поздравляя их с пополнением в семье. Они даже чокнулись кружками за здоровье малыша, а Канкуро по секрету поведал им, что у него в мастерской уже набралась масса заготовок для Шикадая. «Серьёзному мужику — серьёзные погремушки!» — заявил он и отмахнулся от уверений Нами в том, что Темари этими игрушками с настоящими иглами и маленькими пилами ему самому отпилит голову заодно с руками.       Дохлебав свой чай, Канкуро первым поднялся из-за стола.       — Ладно, я бы очень хотел оставить вас наедине и не мешать делать мне ещё одного племянника, — бодро заявил он, — но пост заместителя Казекаге мне не позволяет.       Гаара кивнул, тоже вставая.       — Да, проведём сегодня же общее собрание глав всех подразделений. Объяви о нем кому нужно. Нами, — спокойный до неузнаваемости взгляд остановился на ней, — ты тоже поприсутствуй со стороны теплиц, пожалуйста.       — Конечно.       Раз он взял себя в руки, то и она должна.