Между Ветром и Водой

      Мир пробуждался медленно. С болью вырывался из сладкой агонии сна, в котором было лишь чистейшее, рафинированное счастье, и возвращался в сумерки реальности, где царила разруха и смерть.       Мир тихо плакал. Лить слёзы и зализывать раны ему предстояло ещё очень долго, потому что настоящая лавина горя накроет его позже, вместе с осознанием потерь.       Записанная на скрижалях клана Учиха легенда о Богине Кролике, Десятихвостом монстре и вечном противостоянии двух братьев ожила прямо на глазах всех, кто участвовал в этой войне, а завершила свой очередной виток, пока все они спали, и Чакродрево заживо переваривало их, напевая колыбельную о прекрасном несуществующем мире.       Бодрствовала всё это время только команда номер семь из Конохи. Только они и знали доподлинно, как и почему закончилась Четвёртая Мировая Война Шиноби. Остальные же не были главными героями этого финала, и им пришлось довольствоваться чужими словами, стремительно обраставшими слухами и домыслами.       Рассказывали потом, что именно команда номер семь спасла мир и остановила конец света. (И это правда)       Говорили, что Наруто оказался реинкарнацией младшего сына Хагоромо — Ашуры. Что на границе между жизнью и смертью он встретил всемогущего предка и вернулся благодаря дарованной ему силе. Но немногие знают, что на самом деле он выжил ещё и благодаря собственному упорству, любви родителей и страшному выбору своего друга, который не только вернул ему наконец все долги, но и оторвал ради этого часть собственной души.       Сам Наруто больше любил рассказывать о том, как он победил бессмертную богиню дерзкой дразнилкой, которую применял ещё против учителей в академии, — эродзюцу. В самый неподходящий для этого момент он удивил Кагую гаремом из симпатичных голых парней («Зря Нами-чан отказалась заценить! — подумал Наруто в тот момент. — Ну круто же вышло!»). И да, поговаривают, что даже древних богинь такие неожиданности сбивают с толку и заставляют краснеть.       Говорили ещё, что без последнего Учихи победа не случилась бы, потому что именно Саске был новым воплощением Индры, вечным соперником, лучшим другом и перерожденным братом Ашуры-Наруто. А вот о чём частенько не договаривают, так это о том, что его воскрешение не произошло бы без некогда злейших врагов Альянса — Орочимару и его учеников: Узумаки Карин, Джуго и Суйгецу.       Отводили почетное место в этой истории и наставнику седьмой команды — Хатаке Какаши, и лучшему медику Альянса — Харуно Сакуре. Если бы не они, то кто знает, что случилось бы. Ведь Наруто и Саске повздорили после победы над Кагуей и едва не поубивали друг друга — ровно так же, как делали в других своих воплощениях. И только Какаши и Сакура спасли жизни незадачливых драчливых легенд. (Хотя оторвать друг другу пару конечностей «братья» всё же успели)       А в итоге мир спасла… Вот тут мнения всегда расходились. Одни говорили, его спасла любовь, а другие — что несчастная, убитая горем любовь всё это начала. Но несомненно то, что большую роль здесь сыграли: чьё-то предназначение и судьба, чья-то упорная воля, чья-то верность долгу, чья-то жертва, чья-то изобретательность. И да, чья-то любовь к настоящему миру вопреки всему существующему в нём злу и боли.       Так правда, вымысел и ложь перемешались в рассказах. Позже им суждено было стать новыми легендами и быть записанными в свитках и книгах ради напоминания потомкам — ведь мир цикличен, и история неизбежно повторяется.       Но всё это дела божественные, понятные немногим. А в обычном мире люди продолжали жить свои обычные жизни, делать обычные, человеческие, но оттого не менее трудные выборы, вспоминать ушедших и пытаться проложить дорогу в будущее для себя и тех, кто остался рядом.

***

      «Блять, как же я был прав, когда говорил, что не хочу быть Казекаге. И как так вышло, что мне в итоге всё равно приходится этим заниматься, а?.. Бля-я-ять, опять не туда вписал…»       Примерно такой — крайне содержательный и полный неподдельного отчаяния — внутренний диалог вёл с собой Канкуро, пока, прикусив от усердия язык, делал пометки в журнале восстановительных работ. Страница перед ним была разлинована небрежно, пестрела помарками и жирными кляксами. Записи о статусе задач по восстановления жилого фонда залезали на поля и покушались на графу «план ремонта пылевых щитов», а с другой стороны их подпирал график расчистки дорог. Страницы с инвентаризацией складов вообще слиплись, «проверка продовольственных запасов» чудесным образом превратилась в «реабилитацию продовольственных запасов» — потому что кое-кто запутался и забыл, что по госпиталю следует вести отдельную отчётность.       После укоризненно-аккуратных записей Гаары, занимавших первую половину журнала, нынешнее безобразие резало глаза даже самому Канкуро. Но он старался как мог, в собственных каракулях ориентировался прекрасно и не воспринимал никаких замечаний на этот счёт. Он и так героически принял на свои плечи весь груз забот о послевоенной Суне, пока младший брат шлялся где-то вот уже второй месяц.       Деревня Песка как никогда сильно напоминала огромный термитник, гудящий днём и ночью. К их огромному везению, бомбу Десятихвостого, которая имела все шансы оставить от Суны одно мокрое место, сбили с изначальной траектории джинчуурики. Она не попала по селению, однако приземлилась в каком-то жалком километре от него, и ударная волна вместе с лавиной песка разрушила часть пояса скал — их естественной защиты, смела противопылевые щиты, прокатилась по центральным улицам, срывая с места палатки и киоски, выбивая стёкла, обрушая фасады домов, и вырвала с корнем почти все провода и водопроводные трубы. Ещё больший урон нанесли корни проклятого Чакродрева. Они вторглись в селение прямо из-под земли, пробив прочнейший пласт камня, который не мог пробить песок Гаары, обвили на манер ядовитого плюща дома и оставили после увядания огромные дыры в стенах и крышах.       Словом, ремонт и восстановление требовались практически всей инфраструктуре Суны. И если бы не Баки-сенсей, юный Мираи, Нами и второй помощник Гаары, так удачно нанятый Темари перед уходом в Коноху и феноменально научившийся отбиваться от старейшин, Канкуро под грузом дел облысел, состарился и помер бы в первую же неделю.       Поставив свою подпись, он с громким выдохом захлопнул журнал: на сегодня с него хватит. Шиноби по команде вернулись к работе и закопошились среди стройматериалов, а сам он решительно двинулся в сторону теплиц.       В первой и единственной уцелевшей теплице царила крайне оживлённая атмосфера. При входе Канкуро чуть не сбил с ног вихрь, который ещё недавно, кажется, носил имя Кано-сан.       — И всё-таки он существует! — восклицал Кано, возбужденно нарезая круги по лаборатории.       Двое его подчиненных, Кира и Иру, походили на заложников сумасшедшего. Забившись в угол, они кротко улыбались оттуда, кивали в такт словам начальника, а увидев Канкуро, устремили на него полные надежды взгляды.       — Существует! Видали, да?! — Кано тоже заметил новую жертву и ткнул Канкуро под нос горшок с какой-то зеленой загогулиной внутри: — Полюбуйтесь-ка, Канкуро-сан! Я был прав! А они смеялись!       — Э-э? — протянул Канкуро, выгибая бровь, но уловил сигналы, посылаемые ботаниками из угла, и быстро закивал: — Конечно, Кано-кун, существует! Очень рад! От души!       — Вот так-то! — победоносно вскричал тот и исчез за дверью.       — Псих… — прошептал Канкуро и, обращаясь к остальным, спросил: — Вы подожгли отсек с какой-то волшебной травой, и он случайно надышался дымом?       Они помотали головами.       — Нами-химе… эээ… Нами-чан просто показала ему что-то, — невнятно объяснил Кира. — Но мы сами ещё до конца не поняли, что случилось, если честно. Думаю, Кано-сан сейчас остынет и объяснит.       — Ага… А где она, кстати, химе-то наша? Пойду сам её расспрошу.       — В пятом отсеке, Канкуро-кун.       — Угу спасибо… О, Мацу-чан! — Уже у выхода Канкуро заметил ещё одно знакомое лицо. — Как ты тут? Освоилась?       — Да, Канкуро-кун, спасибо! — поклонилась девушка. — Мне очень нравится.       Её, совершенно потерянную после событий войны, предложила позвать на работу в теплицу Нами, а Канкуро согласился с тем, что это будет грамотное решение. Вида крови Мацури стала бояться даже сильнее, чем прежде, так что в госпитале проку от нее было бы мало. А вот в теплице, где персонала тоже отчаянно не хватало, поскольку многие погибли в медблоке Четвёртой дивизии во время боя с Мадарой, её расторопность пришлась очень кстати.       Больше всех появлению новенькой обрадовался Кира: он был ранен, временно потерял подвижность пальцев, и Мацури фактически заменила ему руки.       «Кажется, работа пошла ей на пользу», — решил Канкуро, бросив напоследок ещё один взгляд на улыбающуюся девушку. Как и им всем.       — Так, рассказывай давай, что ты сделала с Кано-сан? — громко спросил он, открыв дверь в указанный Кирой отсек.       Нами, сидящая на корточках и сосредоточенно копающаяся в земле, — а в другом положении он её уже давненько не видел — улыбнулась и махнула ему рукой, не поднимая головы.       — Привет, Канкуро. А что с ним?       — На первый взгляд, он впал в безумие и скоро заразит им всех работников. Либо просто распугает.       — Понятно… — рассмеялась она. — Ничего, это с Кано-сан бывает, скоро пройдёт. Я просто наконец нашла способ с ним помириться.       — А за что он был обижен? — озадачился Канкуро.       — Как тебе сказать… Возможно, за то, что я полгода притворялась простым ботаником из Конохи, а оказалась вражеской джинчуурики и фактически шпионкой? А потом вообще химе… Короче, верблюд ногу сломит в моей биографии, как он выразился. И почему-то я уверена, что это был не комплимент.       Она встала и потащила здоровенный ящик с рассадой под розовую лампу. Канкуро бросился на помощь.       — М-м, а Кира, выходит, не разозлился? — улыбнулся он себе под нос.       — Кира всего лишь называет меня «химе» через слово и постоянно кланяется. Но уже почти перестал. А Кано-сан был обижен всерьёз.       — Так и что ты сделала, что теперь он машет крыльями, будто заводной цыплёнок?       — Показала ему, что электротаксис существует.       — О нет, опять эти словечки…       — Сам спросил — вот и получай. — С этими словами Нами ловко всучила ему пакет с мусором, и Канкуро пришлось таскаться за ней, пока она выбрасывала туда сморщенные листья, обрывки корней и ещё какую-то мелочь.       Надо же, не успел войти, как его и тут припахали.       — И что там с этой таксой? Вы её разводите?       — С электротаксисом, — занудным тоном поправила Нами. — Кано-сан ещё до войны вычитал где-то, что воздействие электрического тока на растения ускоряет их рост. Он очень загорелся идеей и хотел ставить эксперименты, но мы тогда над ним посмеялись. А потом я выяснила, что мои техники, ускоряющие рост растений, — это и есть электротаксис.       — Ха-а, неудобненько вышло, — цокнул Канкуро.       — Не то слово. Но получился хороший аргумент в качестве извинений.       — Погоди, то есть Кано из-за этого так с ума сходит?.. Ой… Мне ваши ботанические ценности никогда не понять.       — Ничего страшного, — усмехнулась она. — достаточно того, что они могут нас прокормить.       Вот с этим утверждением Канкуро точно не стал бы спорить, особенно в такое время, как сейчас.       — Кстати, а мне кажется, или вон та рассада вчера была в два раза меньше? — заметил он, желая доставить подруге удовольствие.       У него получилось: Нами одарила его сияющей загадочной улыбкой.       — Нет, Канкуро, — нараспев произнесла она. — Вчерашняя рассада уже в три раза выше и цветёт, а послезавтра даст первый урожай. И кстати, у того растения все части съедобны.       — Охренеть… И это всё творит твой… электротаксис? — Вот теперь он воспылал достаточным уважением, чтобы выговорить заковыристое слово целиком.       — Да. И семена с Острова Черепахи.       Канкуро даже зажмурился, представляя, какое разнообразие в меню их теперь ждёт.       — Что, проникся ботаническими ценностями? — поддела Нами.       — Ещё как! А ты когда закончишь, кстати?       — Тут, вроде бы, закончила.       — А не тут? — подозрительно сощурился он.       — Ещё куча дел.       — Дудки, я на это не подписывался. Сейчас мы идём есть… и умываться. — Канкуро выразительно оглядел её. Лицо, руки и плечи у Нами были в земле, но она и в зеркале-то себя, небось, толком не видела с тех пор, как очнулась, поскольку проводила тут почти круглые сутки, изредка прерываясь на сон и перекус. — Эх ты! Жена Казекаге и такая грязнуля.       Он наслюнявил большой палец и, прежде, чем она успела отшатнуться, быстрым движением стёр землю с её щеки. Нами ожидаемо перекосило, и она с возмущённым возгласом заломила ему руку за спину.       — Фу, Канкуро! Поберегись, я голодная и злая.       — Вот и я о том же, — рассмеялся он, оглядываясь на неё через плечо и не думая сопротивляться захвату. Всё-таки её беззлобные попытки навалять ему были такой же неотъемлемой частью очаровательной семейной традиции, как и его попытки вывести её из себя. К тому же после месяца сна хватка у Нами стала заметно слабее. Пускай тренируется. — Пошли, мой злобный чумазый цветочек, пора покушать.       — Что у нас сегодня в меню? Пилюли или пилюли?       Смех смехом, но весь прошедший месяц они так и питались, поскольку большая часть продовольственных складов оказалась не просто разрушена, а перемешана с землей. Восстановление же птичников, подачи воды и света в теплицу было делом трудоемким и требовало времени.       «Пилюля на ужин, а назавтра уже и врач не нужен», — уныло шутили ирьёнины, выдавая очередной пакетик из уцелевших запасов.       — Оба раза мимо. Сегодня нас ждёт Катаи-сан, — объявил Канкуро. — Вспомним вкус нормальной еды и заодно посмотрим, как у них продвигаются дела с инвентаризацией.       — Вкус нормальной еды будет очень кстати! — Голос Нами приобрёл нотки заинтересованности.       — А вина?       — В этот раз обойдемся без вина.       Как он и ожидал: она стремительно помрачнела и отвернулась к раковине, чтобы он этого не заметил. Но он-то все уже заметил.       — А что, лягушонок, ты так и не вспомнила, чем закончилась ваша с Сакурой девичья попойка?       — Говорила же, что не помню, — отмахнулась она и плеснула себе в лицо водой. — Голова с утра так болела, что ничего в ней не осталось.       — А может вы с Сакурой натворили чего… ну, знаешь, неприличного? Почему она не смогла смотреть мне в глаза и улизнула в Коноху? Ты случайно не находила у себя в кровати её… — Тут в лицо Канкуро ударили холодные брызги.       — Катись в болото со своими фантазиями! Может, лучше поделишься со мной откровениями о сне в Цукуёми?       — Какая ты противная иногда, сил нет, — заворчал он, утираясь рукавом. — У меня после Цукуёми тоже голова болела. Не помню нихрена.       Он, как и Нами, лгал о провалах в памяти. Цукуёми было его личной запретной территорией, но как бы сильно он от неё ни отстранялся, по-прежнему слишком хорошо помнил увиденное и, кажется, даже проболтался о чем-то во время упомянутой попойки…       В идеальном сне ему явился не оглушительный успех и статус лучшего мастера-кукловода в мире. Не гарем из поклонниц и не самая большая армия марионеток. Там была жива вся его семья, а вечера он проводил в ювелирной мастерской с девушкой с синими глазами. С девушкой, которую в реальности ему пришлось, всю израненную и почти сожранную проклятым древом, вытаскивать из сплетения грёбаных корней. С девушкой, которая была шпионкой, предательницей и той, кто спас его шкуру из плена фанатиков… Какое же бесполезное дерьмо, это Цукуёми! А ещё идеальный мир называется!       — Слушай, у тебя же дела в больнице, — сказала Нами, вытирая руки и кидая влажное полотенце в корзину. — Давай я лучше сама поем дома. У меня ещё есть немного… пилюль.       — Ну нет, лягушонок, не дуйся. — Он приобнял её за плечи в знак примирения. — Сплавить меня хочешь? А вот хрен тебе. В госпитале все уже на мази, между прочим. Этот парнишка, Мираи… знаешь его, кстати?       — Так, поговорили пару раз.       — Точно, ты же спала, когда он вокруг тебя хлопотал… В общем, я тоже его раньше не замечал, потому что он забитый был какой-то, со стенами сливался. Но сейчас… о-о, слышала бы ты, как он приказы раздает! Клянусь, в него вселился сам Хисотэ-сенсей. Не зря старик его спас.       — Хисотэ-сенсей всегда знал, как лучше поступить, — вздохнула Нами и взяла у Канкуро из рук свой плащ. Умница, поняла, что отбиваться бесполезно. — Ладно, идём?       Продолжая разговор о текущих делах, они вышли на улицу. Пробираться в сектор Суны, где располагалась Овари-я, без использования чакры было нынче непросто. Дома на прилегающих улицах, давно требовавшие ремонта, не выдержали ударной волны от заряда Джуби и сложились целиком, поэтому часть пути двое шиноби проделали по дороге, а часть — перескакивая с уцелевших крыш в груду обломков и обратно. На фоне этого особенно удивительным казалось то, что сама дряхлая деревянная Овари-я каким-то чудом выстояла и даже не покосилась. Видно, здание за столько лет переняло характер своего владельца, человека поистине несгибаемого упорства.       Когда Канкуро с Нами в очередной раз спустились на ровный участок дороги, к ним откуда ни возьмись подлетел запыхавшийся мальчишка лет десяти.       — Канкуро-сама! Нами-сама! — Он буквально бросился им под ноги с поклоном, весь взъерошенный и красный то ли от жары, а то ли от смущения, и протянул Нами прозрачный пакетик с чем-то, напоминающим зеленый мох, внутри.       — Я вырастил их для тебя!       — Что это? — удивленно спросила она мальчика, присев перед ним на корточки.       — Кустик. Называется э-э… Сейчас! — Он выхватил из кармана свернутую в трубочку бумажку и зачитал по ней сложное название, которое Канкуро забыл, едва услышав. — Вот! Он только сегодня зацвел.       — Ух ты, спасибо, — улыбнулась Нами и слегка зарделась. Она никак не могла привыкнуть к всеобщему вниманию на улицах, и Канкуро регулярно наблюдал её неловкие диалоги с местными. Правда, с детьми у неё выходило гораздо лучше, чем со взрослыми. — Ты, наверное, хочешь подарить его теплице?       — Нет, тебе! Папа сказал, что ты спасла их с мамой от падающей луны. Ты героиня, — звонко и торжественно объявил мальчик на всю улицу, отчего Нами покраснела ещё сильнее. — Хочешь, я буду выращивать их для тебя всегда? Или любые другие. У меня хорошо выходит!       — Нами, а оно это самое… безопасное? — Канкуро, хмурясь, сканировал неизвестную зеленую субстанцию взглядом.       — Да, абсолютно. Послушай, — обратилась она к мальчику, — раз у тебя хорошо выходит обращаться с растениями, не хочешь ли помочь нам в теплицах?       — А ты научишь? То есть научите? Н-нами-сама. — Ребенок внезапно оробел и начал заикаться, но в глазах у него вспыхнул энтузиазм, свидетельствующий о готовности бежать в теплицу прямо с этого самого места.       — Научу обязательно. Как тебя зовут?       — Такито.       — Тогда, Такито-кун, встретимся завтра в восемь утра у теплицы, и я познакомлю тебя с людьми и с растениями. Идёт? Родители тебя отпустят?       — Ещё как, Нами-сама! — Мальчишка тоже покраснел до корней волос и рванул домой с радостной вестью, то и дело останавливаясь, чтобы попрыгать на месте.       Нами не двигалась с места и задумчиво смотрела на пакетик у себя в руках.       — Ну герои-и-ня, — ухмыльнулся Канкуро, кладя ладонь ей на макушку. — А какие поклонники у тебя подрастают активные! Если Гаара ещё на пару лет застрянет в своих дипломатических миссиях, ему придётся выдержать некоторую конкуренцию…       Она встала и быстро зашагала вперёд, коротко бросив через плечо:       — Не надо так меня называть, Канкуро. А Гаара вернётся тогда, когда сочтёт нужным.       И как с ней говорить, а? С ними всеми. Глядя на прямую, напряженную спину девушки впереди, Канкуро подумал о письме, отправленном Гааре две недели назад. О его очередном сухом ответе. И о том, что было чуть раньше.       Сразу после пробуждения мира Темари с Шикамару вернулись в Коноху, а Канкуро с братом, Нами и остальными — в Суну. Нами на тот момент ещё не очнулась. Она спала глубоким, пугающе беспробудным сном. Канкуро с Гаарой успели похоронить Хисотэ-сенсея и остальных павших воинов своей деревни — почти треть всех шиноби Суны; Гаара отдал множество приказов, назначил на опустевшие должности новых людей, в общем, заново завёл весь гигантский механизм и дал ему пинка, чтобы тот, хоть и медленно, и со скрипом, но покатился вперёд и даже немножко в гору. Всё это он проделал, не отходя от постели Нами. А она не проснулась — ни через три дня, ни через неделю, ни через две.       Канкуро в тот период молился на огромный объём работы, свалившийся на их головы, потому что смотреть на то, как Гаара днями и ночами одной рукой заполняет документы, а второй держит запястье Нами, слушая её пульс, было страшно. Само собой, он сделал попытку растормошить и приободрить брата, однако нарвался только на взгляд, от которого мороз ещё несколько следующих часов гулял по коже, и больше не приставал.       На третью неделю Цунаде оторвала от сердца и прислала к ним Сакуру - и Канкуро разумно подозревал, что большая часть всех отправленных из Суны писем предназначалась Хокаге и касалась именно этого вопроса. Сакура после осмотра заключила, что у Нами глубокое истощение и ей необходима питательная капельница и сон — долгий целебный сон.       Уже на следующий день Гаара, отказывавшийся отходить от постели Нами дальше, чем до туалета в конце больничного коридора, ушёл в Туман, а оттуда в Лист и… застрял там. С его ухода прошёл месяц, а на пышущие радостью письма Канкуро брат реагировал совершенно по-свински, присылая ястреба с кратким уведомлением, мол, информация получена и принята к сведению.       Канкуро по этому поводу терзал один единственный вопрос: «Какого, мать вашу, хрена?» Жаль, что задать его было некому.       Через неделю с начала дежурства Сакуры Нами наконец очнулась, вполне бодрая и в боевом расположении духа. Сакура всеми правдами и неправдами удерживала свою драгоценную пациентку в больнице несколько дней, но потом Нами окрепла, а заодно и озверела от бездействия настолько, что впору стало сажать её в чакроизолирующую клетку. Поэтому Канкуро предложил поступить проще: выпустить её на волю — то есть, в теплицу — и заодно отметить радостное событие.       Втроём с Сакурой, которая за это время стала почти что членом семьи, они устроили скромное подобие праздника: отыскали дома у Темари запасы вяленого мяса и сливовый ликёр, выпросили у Катаи-сан немного вина. Вечер проходил душевно, можно даже сказать весело, но ближе к концу Канкуро пришлось уйти по делам, оставив девушек наедине с последней полной бутылкой.       Что у них стряслось, он понятия не имел, но утром следующего дня Сакура спешно собралась в Коноху, сославшись на дела, а Нами… ну, она с утроенной энергией ринулась в теплицу и в целом делала всё, как и раньше. Но что-то в её поведении неуловимо поменялось. То, как она отмалчивалась на вопросы о Сакуре и реагировала на упоминания о Гааре и его уходе, волновало чуйку Канкуро и подсказывало: где-то тем вечером определенно порылась собака. Возможно, енотовидная. Возможно, даже не одна.       Волноваться-то он волновался, но до сути докопаться не мог. Гаара молчал, Нами молчала, а сам Канкуро в глубине души не был уверен, что действительно хочет узнать правду. И что тут поделаешь? Оставалось терпеть их, противных.       Он догнал Нами у входа в Овари-я и подхватил под локоть.       — А я ведь ещё не все хорошие новости за сегодня рассказал. Знаешь, что ко мне сегодня приходил? — Она заинтересованно посмотрела на него. — Сначала угадай, с какими подарками? — поддразнил Канкуро.       — Да рассказывай ты уже!       — А вот и хренушки, я сначала должен Гааре в письме отчитаться!

***

      «Братишка, передавай привет Темари. И напиши уже что-нибудь нормальное в ответ, а то мы твоих хороших новостей (и тебя самого) тут с ума сойти, как сильно ждём.       (Можешь написать мне отдельным письмом, если Цунаде или Темари удерживают тебя в заложниках)       Теперь к нашим новостям — сплошь хорошим, хочу заметить. Нами… Ну да ты сам увидишь, что она тут творит с теплицами. Я не силён в ботанике, но те семена и ростки, которые она притащила с Острова, — наше спасение от голодухи. Скоро нам будет что поесть кроме пилюль, и чем поделиться с деревнями вокруг. А вот тут вторая хорошая новость! Спорю на все накопления, что ты сейчас это прочтёшь и раздуешься от гордости.       Помнишь эпидемию отравлений и то, как ты впустил в Суну кучу крестьян, а потом мы ещё и лечили их и отправляли им противоядие? Да как не помнить, когда в Совете такой визг стоял по этому поводу…       Так вот, на днях к нам с Баки заявились старосты из каждой деревни, все пятеро. Я их сначала чуть не погнал ссаной тряпкой. Ты уж прости мне такую категоричную дипломатию, но я думал, они, опять что-то будут клянчить. Но они заявили, что везут нам рис. Гаара, рис, в тайне от даймё, в обход всех грёбаных налогов и поборов! Ты там громко об этом не распространяйся, но они нас очень выручили, потому что на складах у нас было, сам знаешь, шаром покати».       Прочтя эти строки трижды, Гаара некоторое время сидел в задумчивости, а затем со вздохом облегчения отложил письмо.       Он боялся того, что после войны в Суне наступит голод. Многие торговцы, годами снабжавшие их продовольствием, были убиты. Склады, не только внутри Суны, но и за её пределами, разрушены, запасы уничтожены. В ходе послевоенных переговоров между странами даймё Ветра вручил ему ворох почётных грамот для всех героев — за заслуги и проявленное на войне мужество! — однако провиантом делиться отказался. И пока старик вешал ему на грудь какую-то медальку, параллельно убеждая, что нужно собраться и перетерпеть невзгоды, Гаара всерьёз размышлял о вооружённом перевороте в стране.       На стороне дайме были традиции, деньги и честь — три столпа, побуждавшие шиноби склонять головы и служить. Но сила — сила была на стороне скрытых деревень. От действий Гаару останавливало только понимание, что, если он начнёт, то одним переворотом в Ветре дело не кончится. Один прецедент запустит цепную реакцию. В остальных странах Альянса начнется такая же смута, перепуганные дайме станут сулить за свою защиту сокровища своей личной охране, тоже владеющей искусством ниндзюцу, и чужим скрытым селениям, и в конце концов мир погрузится в новую войну. Нет, не к такому исходу он стремился.       Отбросив мысли о перевороте, Гаара снова посмотрел в водянистые глаза дайме, вежливо кивнул на его слова, которые пропустил мимо ушей, и подумал, что они могут ограничиться захватом караванов с провизией и объяснить всё разбоем нукенинов, которых развелось предостаточно. Бесчестный вариант, но что же. Допустить, чтобы пострадавшие на войне люди ещё и голодали, он не мог.       Но помощь явилась откуда не ждали. Так, в неожиданное время и неожиданным образом, сбылась его мечта о сотрудничестве шиноби и жителей окрестных деревень. Крестьяне пришли с жестом доброй воли и благодарностью, а это означало, что вместо очередного бессмысленного круга ненависти им наконец-то удалось замкнуть небольшой круг добра.       Впору было и правда раздуться от гордости.       И ещё одним лучиком надежды были успехи Нами.       Нами…       — Над чем это ты там так томно вздыхаешь?       Гаара обернулся на голос. Рядом, опираясь на его кресло, стояла Темари. Непривычно домашняя с растрепанными волосами и в лёгкой юкате, чуть разошедшейся на округлившемся животе, но как и всегда, грациозная и бесшумная.       — Письмо от Канкуро. Хорошие новости.       — О-о! Дай-ка и мне посмотреть.       Заглянув ему через плечо и пробежавшись глазами по строкам, Темари хмыкнула, а затем села в соседнее кресло и забрала бумагу из рук Гаары. Некоторое время она читала, а он слушал стрёкот каких-то далёких насекомых и пение птиц. Под этот аккомпанемент они провели уже не один вечер на энгава дома молодой семьи Нара.       — И правда хорошие новости, — выдохнула наконец Темари и, поджав губы, посмотрела на брата. — Тебе, наверное, страшно хочется быть там, с ними. Прости, Гаара. Ты застрял здесь из-за моего каприза.       — Это не каприз, — раз, наверное, в сотый ответил он. — Я буду рядом столько, сколько потребуется. Канкуро, Баки и Нами позаботятся о Суне, ты же знаешь.       — А вдруг всё затянется ещё на пару месяцев…       — Я останусь столько, сколько потребуется, — повторил он с той же ровной уверенной интонацией. — Не переживай.       Темари выглядела спокойной и собранной, но неделю назад, когда он закончил переговоры с Хокаге и собирался вернуться в Суну, она дрожащим полушепотом сказала ему, что боится повторить судьбу их матери. Пусть Гаара и не сталкивался с беременными во время обучения у Хисотэ-сенсея, словосочетания «высокий тонус», «обвитие» и «риск кровотечения», услышанные ещё на фронте, а потом и в госпитале, говорили ему достаточно, чтобы понять: опасения сестры — отнюдь не приступ ипохондрии и не разбушевавшаяся на фоне гормонов фантазия. Кроме того, Шикамару был очень слаб ещё некоторое время после того, как Древо почти выпило его, а его мать, Йошино — слишком убита горем после гибели мужа, чтобы можно было полностью доверить им Темари.       Здравый смысл говорил Гааре, что рядом с Темари есть Цунаде и прекрасные медики Конохи, и что сам он в грядущем событии будет объективно бесполезен, и всё же… И всё же что-то побудило его остаться. Возможно, то был призрачный шанс закрасить собственное прошлое другими красками. Возможно, он до сих пор чувствовал ответственность за смерть матери, и из неё выросла болезненная необходимость проконтролировать, что с сестрой ничего не случится. Ни в том ни в другом Гаара не был уверен и с Темари такими мыслями не делился, а просто пообещал поддерживать её столько, сколько нужно.       — Спасибо тебе, — проговорила она, устремив взгляд в глубину леса, где между деревьев мелькали стройные тени оленей. — Но, знаешь, у меня есть смутное ощущение…       — Какое?       — Что ты почему-то боишься возвращения домой.       — Нет, — твердо возразил Гаара. — Я хочу вернуться. Но я обещал быть с тобой. И дела…       — Дела возникают будто из воздуха, и все невероятно важные и срочные, правда? — грустно усмехнулась Темари, а ему вдруг стало нечем дышать, словно из сада Нара исчез весь кислород. — Не хочешь рассказать мне, в чём дело? Может, помочь смогу?       Он покачал головой. Ни к чему вываливать на беременную девушку свои муки совести. Однако её фраза стала тем самым вентилем, который одним поворотом обрушил на него ледяной душ из вопросов к самому себе.       Как он мог оставить Нами одну?       Откуда взялась вся эта череда дел и встреч без конца и края? И почему он так легко решил, что они важнее, чем быть первым, кого она увидит, проснувшись?       Как он мог нарушить данное ей обещание? Снова. Ведь, если смотреть правде в глаза, он опять сделал это, как тогда, после признания — сбежал, не в силах разобраться с грузом чувств.       Он должен был продолжать жить в её палате, должен был увидеть её взгляд при пробуждении.       Он должен был и хотел. Но появление Сакуры перевернуло всё вверх дном.       Войдя в палату, она поздоровалась с ним и присела на край кровати, чтобы проверить состояние Нами. И тут комната перед глазами у Гаары вдруг поплыла, а под ногами разверзлась бездна, откуда на него в упор смотрело всё, что он не почувствовал в тот момент. Взгляд Сакуры, когда она подняла голову, столкнул его в эту бездну, прямиком в объятия той безысходной ночи.       Он снова был не вполне он.       Он снова был там.       Снова принимал то решение.       Он услышал эхо собственного голоса, отразившееся от стен палаты, и рука Нами стала вдруг мертвенно ледяной. А в следующую секунду под веками затанцевали осколки других воспоминаний: родители, идущие по Суне рядом с выросшими детьми; Яшамару с блюдом пирожков; улыбчивая девочка с серыми глазами, протягивающая ему руку…       — Ты в порядке? Гаара-сан?       Сакура легонько трясла его за плечо, пока нахлынувший транс не выплюнул Гаару обратно в реальность, и он не обнаружил, что пристально всматривается в черты спящей Нами, сравнивая её с Нами из сна, и один образ начинает затмевать другой.       — Тебе воды, Гаара?       — Нет, не нужно. Пожалуйста, Сакура…       Он не закончил фразу, но её взгляд сказал, что и «пожалуйста» достаточно.       «Я всё понимаю», — произнёс голос Цунаде в воспоминаниях.       — Я всё понимаю, — эхом повторила за наставницей Сакура. — Я позабочусь о ней. А тебе лучше немного отдохнуть, Гаара.       На следующий день он покинул Суну, а по пятам за ним последовал глодающий внутренности страх.       Вдруг Нами на самом деле умерла?       Вдруг его решение убило её, но никто не может набраться смелости, чтобы прямо ему об этом сообщить?       Чуть позже Гаара понял, что он не единственный, кто сомневается в подлинности мира. На встрече Каге открыто говорили о необходимости создавать новые, специализированные отделения больниц, как в скрытых селениях, так и в столица — тем, кто не смог вырваться из капкана грёз и тем, кто, вырвавшись, не сумел справиться с правдой, требовалась помощь. Возможно, ему было самое место в одном из подобных учреждений.       Бесконечный цикл собраний, встреч и переходов от одного скрытого селения к другому позволил Гааре долго и достаточно успешно отбиваться от лишних мыслей. График был плотным, переговоры напряжёнными — ведь обсуждению подлежало само мироустройство. Все страны понесли страшные потери. Часть деревни Камня была разрушена прямым попаданием бомбы десятихвостого; в деревне Тумана из-за страшных техник, примененных на фронте, произошло землетрясение, которое повлекло за собой наводнения; в Облаке проснулось сразу несколько вулканов, и последовавший за этим камнепад накрыл вместе с тучами пепла оставшееся почти беззащитным селение. Суна и Коноха на первый взгляд пострадали меньше всех, но и им война нанесла глубокие раны. В стране Ветра песчаные бури участились в три раза, а над Огнём одна за другой гремели страшные грозы с ураганами.       Каге обсуждали перераздел пограничных территорий, условия мира и взаимопомощи, а также что делать с биджу и как гарантировать соблюдение новых договорённостей всеми союзниками. На поле боя любые вопросы решались куда быстрее, но теперь, когда общий противник был повержен, каждый вновь отстаивал интересы своей страны и своего селения. Жить в мире без вражды скрытые деревни не привыкли.       Когда же закончилась пытка политикой — или бегство в политику? — Гаара остался в Конохе, мгновенно согласившись с тем, что его присутствие необходимо Темари, как воздух. И только сейчас, после метко брошенных слов сестры, он впервые посмотрел на решения прошедших двух месяцев под новым углом. И ужаснулся.       — Ладно, братишка, я достаточно лезла к тебе с советами, пускай это будет последний. — нарушила Темари затянувшееся молчание и коснулась его лежащей на подлокотнике кресла руки. — Не буду говорить, что ты не нужен мне здесь. Нет, я очень рада, что ты остался. И возможно, тебе тоже нужно время, чтобы все уложилось в голове. Но, пожалуйста, когда уйдёшь из Конохи, иди прямо в Суну и прямо к Нами. Не теряй лучшего времени своей жизни из-за сомнений или страхов. Что бы ты ни сделал такого, о чём теперь жалеешь, лучше расскажи ей. Сам знаешь, шила в мешке не утаишь. Лучше будет, если Нами узнает от тебя. Я очень не хочу, чтобы все у вас закончилось, как у наших родителей.       Он удивлённо посмотрел на неё.       — У наших родителей? Откуда ты знаешь про них?       — Да так, есть кое-что в нашем старом доме, — уклончиво ответила Темари. — Но не суть, Гаара. Просто не создавай тайн, иначе они однажды встанут между вами.       — Да. Спасибо, — пробормотал он.       Его мысли уже унеслись далеко, к остывающим после жаркого дня пескам.       — Не спасибкай, а пообещай, что вернёшься и поговоришь с Нами. Обещай, иначе я прямо тут сейчас рожу!       Гаара с молчаливым упреком воззрился на сестру, но она только настойчивее сжала его руку, а потом притянула ее к своему животу. В ладонь тут же ощутимо пнули — малыш был боевой, весь в маму.       — Видишь, даже твой племянник знает, что я права, — заявила Темари. — Я уверена, что Нами простит тебя. Мы все — шиноби. Мы жертвуем собой и другими, когда приходит момент.       Гаара вздрогнул. Догадывалась Темари о чём-то или просто ткнула пальцем в небо — она почти попала. Только вот он боялся не упреков Нами. И даже страх утратить любовь отошёл на второй план. Помимо того, что её спасение — затянувшаяся иллюзия, он боялся только одного: её прощения.       Темари была права, Нами простит. Она всегда прощала.       Она прощала ему многое, и он не видел в этом проблемы, поскольку всегда старался найти компромисс между долгом и чувствами. Казалось, что у него получается, что это возможно. Но не на этот раз.       Принятое на грани гибели мира решение преследовало его днём и ночью, и сколько бы реальность ни убеждала в правильности того выбора, простить его себе Гаара не мог. Пусть его поступок спас его дорогого друга и в конечном итоге спас мир — дело было не в правильности. Дело было в том, что Нами он предал.       Он должен был сказать ей об этом и увидеть глубину нанесенной им же раны в её взгляде.       Он не хотел говорить. Может, разумнее скрыть? Не бередить прошлое, справиться самому, вариться в этом, но не перекладывать груз на неё? Из всех живых о произошедшем знал только он сам, Сакура, Наруто и Какаши. Но истории героев войны уже передавались из уст в уста, постепенно обрастая подробностями, и Темари говорила верно: такая правда однажды обязательно всплывет на поверхность, как труп утопленника.       Только как он будет смотреть ей в глаза?       — Просто возьми и посмотри. — Гаара дернулся, поняв, что произнёс вопрос вслух. Темари с печалью во взгляде рассматривала его лицо, а потом подалась вперёд и, перегнувшись через подлокотник кресла обняла и положила голову ему на плечо. — Ох, вам, конечно, надо ещё подрасти, чтобы не разбегаться друг от друга по разным углам в сложные моменты, да? Ну ничего, научитесь. Вы оба живы и любите. Я очень хочу снова увидеть вас счастливыми, как в тот день. — Её пальцы коснулись его ладони с вырезанным на ней иероглифом. — А ещё не терпится посмотреть на Нами в традиционном наряде Суны. Ты знаешь, где хранится мамин наряд? Он пойдёт ей. Если не сможешь найти, напиши мне обязательно. Я буду очень ждать от вас приглашения на церемонию и момента, когда вы утрёте носы старейшинам. Обещаешь, Гаара?       Гаара умел придавать голосу уверенности, а на лицо натягивать маску хладнокровия. Сейчас он так и поступил, и дал обещание, чтобы успокоить сестру.       — А ещё я знаю эффективный способ попросить прощения у девушки, — не угомонилась Темари. — Ну-ка иди сюда, расскажу на ушко…       Никакие смешки и вредные советы не могли скрыть её волнения за него. Так что Гаара обещал, что всё-всё уладит, пока сестра не осталась довольна и не сменила тему.       — А что там с Хитоми? — спросила она.       — А что с ней?       — Я думала, ты знаешь. Канкуро, вон, спрашивает.       Обнаружив, что не дочитал последнюю часть письма, Гаара быстро пробежался взглядом по последним строчкам.       «Кстати, Гаара, Нами просила меня узнать, как там Хитоми. Ты ведь был в Тумане. Может, Мидзукаге что-то о ней говорила? Если знаешь — напиши, она волнуется».       — «Мне не для себя, мне для подруги, которая волнуется». Вот умора, — фыркнула Темари.       Гаара промолчал. Ни желания судить сейчас о мотивах брата, ни желания осуждать их у него не было. После того, что Хитоми сделала для Нами и Канкуро, даже он не мог продолжать таить на бывшую шпионку Тумана зла. Она рискнула собой и подобралась очень близко к статуе Еретика, чтобы найти там чакропроводник Нами. Статуя поглотила хранившуюся в нём чакру Ооками, а саму серьгу выплюнула. Хитоми отыскала её, но оказалась очень близко к Шинджу в момент его пробуждения, и Древо практически мгновенно высосало из неё жизненные силы.       Большинство из тех. кто попал под такой же удар, сразу же перестали дышать, но Хитоми оказалась на удивление крепкой и везучей. Канкуро вытащил её из зоны поражения достаточно быстро, чтобы спасти от верной смерти, а Мидзукаге ценила свою юную соратницу и приложила много усилий к её лечению. На последнем саммите Мей обмолвилась, что Хитоми наконец-то идёт на поправку.       — Я напишу, что ей лучше, — сказал сестре Гаара. — Нами и Канкуро оба обрадуются.       После этого они ещё долго сидели в тишине весеннего сада, пока в доме не послышались шаги вернувшегося из Резиденции Шикамару.

***

      Шикадай появился на свет ночью, не дотянув двух месяцев до полного срока, как и Гаара когда-то. В этом смысле Темари действительно повторила судьбу Каруры.       С самого начала будущая мама отказалась занимать места для тяжело раненых в больнице, поэтому, когда всё началось, они были дома. Однако и Гаара, и Шикамару, выкуривший целый магазин сигарет за последние недели, постоянно находились в напряжении, готовые в любую секунду ринуться в госпиталь, и среагировали молниеносно. А если точнее, то в решающий момент Гаара одной рукой обнял согнувшуюся от волны схваток Темари, другой сгреб за шиворот Шикамару, который переволновался так, что стал похож на бегающую с отрубленной головой курицу, и в таком виде перенес их песчаным шуншином в госпиталь.       Следующие десять часов они уже вдвоём с Шикамару курили под дверью больницы, пока роды принимала сама Цунаде — ей Гаара успел порядком надоесть настойчивыми просьбами проследить за состоянием Темари. А потом их впустили внутрь и показали, крошечную, смешно пускающую пузыри копию Шикамару, лежащую под специальным куполом рядом с кроватью вымотанной, но довольной Темари.       Малыш знать не знал, что он дитя войны, что вместе с мамой пережил клиническую смерть, тотальное разрушение Конохи и прочие ужасы. И на своё слишком ранее появление на свет ему было в сущности наплевать. Уже спустя пару дней он так бодро сучил ножками и моргал тёмно-синими, почти незрячими пока глазками, что купол над ним убрали. Теперь маленькие чёрно-белые бумажные флажки подвешенные над его кроваткой кружились от порывов легкого ветерка — спонтанных выбросов чакры, а Ёшино, вдова Шикаку и новоиспечённая бабушка, с улыбкой сетовала на то, что внуку, вероятно, не достался теневой кеккей-генкай.       Шикадай стал первым ребёнком послевоенной Конохи. Вероятно, в Суне тоже скоро появятся такие дети. И в Конохе их тоже будет больше, учитывая количество приглашений на свадебные церемонии, которые Гаара только успевал принимать.       Оставить сестру и племянника он решился спустя пять дней, когда стало окончательно ясно, что их жизням ничто не угрожает. Провожать Казекаге домой собралась маленькая делегация друзей, среди которых выделялся своей сверкающий улыбкой, громким голосом и отсутствующей правой рукой Наруто.       Вид друга вызывал у Гаары бурю самых сложных эмоций. За спиной Наруто теперь всегда стояла тень его выбора. Однако, когда они отошли немного в сторону и пожали друг другу руки, тень эта немного побледнела.       — После всего я у тебя в долгу, старина, — сказал Наруто негромко. Перестав на миг улыбаться, он вдруг стал очень-очень взрослым и очень похожим на Четвёртого Хокаге. — Проси о чём хочешь, я всегда в твоём распоряжении.       — Забудь, — качнул головой Гаара.       — Я твой должник, и точка. И не вздумай возражать. Но слушай… может всё-таки разок разрешишь мне надеть шляпу Казекаге и посидеть в твоём кресле?       — Нет.       Наруто расхохотался над их традиционной шуткой совсем, как раньше.       — Я так и знал, ты не меняешься! И мы с тобой опять не успели зайти в Ичираку. Но вы приходите с Нами-чан. Обязательно! Я всё оплачу! И само собой буду ждать вас всех на нашей с Хинатой свадьбе. И приглашения от тебя. — Он с привычной бесцеремонностью хлопнул Гаару со всей дури по плечу, не вызвав даже легкого сопротивления песка. — И Саске с Сакурой тоже будут ждать, вот увидишь. Саске, маячивший в стороне, только скривил губы на это громкое заявление.       Гаара так и не понял той дружбы, что была между Наруто и Саске все эти годы. Он сам ни за что не назвал бы эти странные отношения дружбой. И уважать Саске как героя он тоже не начал. А с другой стороны, новым воплощениям сыновей Хагоромо, наверное, виднее? Не ему судить — главное чтобы у его первого и очень дорогого друга было всё хорошо.       На том они и распрощались. С Темари и Шикадаем Гаара простился ещё утром в госпитале, а с Шикамару, который был способен только осоловело моргать красными от родительского недосыпа глазами, они просто кивнули друг другу в кабинете Хокаге, молча обещая прийти на помощь в любой момент.       До Суны Гаара добирался без единой передышки и уже ночью следующего дня оказался на месте. Поприветствовав стражу на посту, он прошёл через ущелье, где уже разобрали каменные завалы, и пешком направился в Резиденцию. Хотелось пройти по улице Закатов, ощутить, себя дома, и увидеть, что его дом остался стоять, несмотря ни на что.       Суна купалась в серебристом лунном свете, переломанная и разбитая тут и там, и до сих пор окутанная целительной, чуть маслянистой дымкой благовоний, которые курились на похоронах и панихидах по павшим шиноби и гражданским. И даже в такой поздний час из маленького храма доносились монотонные напевы сутр — ночные бдения по погибшим решили проводить еженощно в течение полугода.       Запах благовоний неожиданно привёл Гаару на кладбище на дальнем краю селения. Оно не пострадало во время войны, а после разрослось втрое. Но кроме этого с момента его ухода здесь изменилось кое-что ещё: цветы. Вокруг чёрных надгробных плит, по обеим сторонам от ограды и дорожек — везде росли цветы, невиданно пышные для Суны и яркие даже в лунном свете. Как они успели вырасти за пару месяцев и как выживали на палящем солнце? Ответ Гаара знал, но на миг ему все равно показалось, что этот клочок пустыни зацвел потому, что кто-то очень просил богов за него, пока те не услышали.       Когда он остановился у надгробия Хисотэ-сенсея и положил ладонь на холодный камень, ему стало легче от осознания, что это красивое место совсем не походит на тот ад, где учитель погиб.       — У вас тут стало значительно уютнее, сенсей, — тихо произнёс Гаара. — Надеюсь, вам нравится. Я помню своё обещание. Обязательно зайду к вам, и мы выпьем по чашечке сакэ. А пока одолжите мне, пожалуйста, немного вашей мудрости и решимости. Кажется, я не очень хорошо без вас справляюсь.       Кабинет встретил его привычной тишиной. Ставни были приоткрыты, через них внутрь проникал холодный ночной воздух и пение одинокой птицы — редкое в пустыне явление. Гаара прошёл к столу и невольно улыбнулся: кто-то разобрал все документы и старательно, хоть и не очень ровно, разложил по стопкам, выделив для него самое важное.       Он включил свет и с любопытством склонил голову, заметив изменения. Вечно недоумершая пальма, обитавшая в углу, пропала, а вместо неё на столе у Гаары обосновался новый житель. Маленький кактус в простом керамическом горшочке топорщил во все стороны белесые пучки колючек. А его макушку венчал светло-желтый цветок — неожиданно нежный, совсем не под стать агрессивному стеблю. Под горшком лежала записка.       «Гаара, я обещала подарить тебе живучее растение. Вот оно, самое неприхотливое и упрямое, истинный цветок твоей земли. Его зовут Нотокактус Вараси. Его не убивает ни солнце, ни ливни, ни засухи, ни болезни. На языке цветов кактус означает жизненную силу, упорство и горячее сердце. Думаю, вы с ним очень похожи. А ещё он невероятно красивый, правда? Кажется немного суровым, но если понять его очарование и характер, расцветет и будет цвести долго. Надеюсь, ты тоже оценишь его красоту, ты же умеешь видеть суть вещей. К слову, я выращивала его довольно долго, из семечка, и он пережил войну, так что теперь это настоящий кактус главнокомандующего. Захочешь ли ты помочь ему зацвести во второй раз, — решать тебе. Просто знай, что он может. Надеюсь, долгожданный сюрприз понравится тебе!»       Внимательно рассмотрев своего нового питомца, Гаара вернул горшочек на стол и потянулся к дверце книжного шкафа — где-то там точно была книга про уход за растениями. А впрочем… зачем ему какие-то книги? У него и так есть та, кто знает о растениях всё.       Осталось только преодолеть сидящий глубоко внутри страх и пойти домой. Он должен был увидеть реальность.       В квартиру Гаара перенесся шуншином. Оставил у порога обувь и, пройдя в погруженную в полумрак гостиную, сделал глубокий вдох, чтобы напомнить себе, каков вкус и аромат мирной жизни. Потом его взгляд упал на кухонный стол. Там стоял заварной чайничек, полный и накрытый сохраняющей тепло тканью. Несколько секунд Гаара не шевелился, впитывая это послание: никто не знал, что он придёт именно сегодня, он не предупреждал, но его ждали. Каждый день, вечер, ночь.       В тёмную из-за закрытых ставен спальню он прошёл почти наощупь, и всё равно, зайдя, на миг зажмурился, давая себе немного времени. Затем бесшумно скинул дорожную одежду, рубашку и опустился на кровать в одних штанах. Сбоку тут же раздалось тихое, но явственно недовольное мяуканье.       — Ю? — Гаара нащупал жёсткую шёрстку и потрепал старого кота между ушами. — Извини, чуть не сел на тебя в темноте.       А потом он медленно-медленно повернул голову и одновременно протянул руку, пересиливая взметнувшийся внутри страх не увидеть, коснуться пустоты…       — Гаара?       Нами развернулась к нему лицом, не открывая глаз.       — Да, — быстро ответил он, наклоняясь к ней.       — Перестань это делать, Гаара.       — Что?       — Хватит мне сниться. Возвращайся по-настоящему. Я скучаю.       Он горько улыбнулся. Вероятно, они все ещё долго будут сомневаться, но однажды это пройдёт.       Как же всё-таки легко и беззаботно было в иллюзии. Ничто не омрачило бы их счастья там. А здесь их любовь была сплетена из счастья пополам с болью, из нежности, смешанной с причиняющей страдания отчаянной привязанностью.       Но пускай во сне Нами была веселее и беззаботнее, пусть там их ждало бы безоблачное и простое будущее — Гаара точно знал теперь, что никогда не полюбил бы ту Нами больше, чем свою настоящую, прошедшую через ад, исцарапанную осколками потерь. Он был уверен, что и она не променяла бы его на выхолощенную пластиковую подделку без единого шрама и трещины.       Осталось узнать, простит ли она ему то, чего он не в силах себе простить. Но это завтра. А сейчас он просто поцеловал оголенное девичье плечо, на секунду задохнувшись от острого полузабытого ощущения близости, поправил на спящей Нами футболку и лёг рядом.       — Я вернусь завтра утром, мое солнце. Когда ты проснёшься, я буду здесь. По-настоящему.       Нами что-то довольно мурлыкнула в ответ и перекатилась на бок, прижимаясь к нему и обнимая руками и ногами. Гаара устроил ладонь на её спине между лопаток и закрыл глаза.       На сегодня только её дыхание имело значение. А завтра…       «Завтра принесёт завтрашнюю росу», как сказал бы Ёкиджу.