воспоминания замерзшей куклы.

Это должен был быть стих, но о таких, как она, стихи не пишут. О таких пишут грустные повести, иногда романы с неизменно печальной концовкой, где весь мир тонет в горе вместе с ней, а горе то — выдуманные тернии бесконечных проблем. Кто-то говорит, что она стервозная девчонка; кто-то — что тургеневская девушка; кто-то — что эгоистка до мозга костей; а кто-то, уткнувшись носом в небо, — что ребёнок с кучей детских травм. Но она сама по себе такая — холодная, ни в чем не заинтересованная, думающая только о себе и иногда, когда никто не видит, совсем-совсем пустая. Она любит серый цвет и бесконечные строки песен, бьющие по ушным перепонкам через старые наушники. Любит чай без сахара и тонны книг за ночь. Любит одиночество и находит в нем покой и какое-то свое внутреннее умиротворение. А, может, и не любит вовсе, а просто привыкла. У нее десятки раз крашенные волосы, иссушенные постоянной сменой оттенка, кучерявые и непослушные. Глаза совсем серые, словно мокрый асфальт, но никак не сталь. У нее в руках вручную разукрашенная маленькая гитарка, а в душе Питер с ежедневными ливнями и шумной смазанной толпой в метро. Она ходит медленно и даже вальяжно, не глядя на людей, ибо видеть их — мука непосильная, то еще наказание. Длинная юбка путается между ногами и порывами ветра, а рубашка мешает дышать полной грудью, хоть и не застегнута до конца. Даже галстуком не затянута. Когда смотришь на эту девушку кажется, что подойдешь — убьет на месте без весомых причин. Говорит вкрадчиво и тихо, но только пока вы не посмеете разбудить в ней хоть какие-то чувства, пока не станете нарочно играть на струнах самого животрепещущего в ее душе, где из угла в угол мечутся бескрылые ангелы и играет малоизвестная мелодия на чьей-то скрипке. Она — дитя чистого искусства: пишет стихи и прозу, в которой уже стала необъяснимой, но и неоспоримой традицией меланхолия. Играет на гитаре и поет чужие песни заметно дрожащим и плохо поставленным голосом. Танцует, отдавая танцу все, что могло бы еще теплиться на задворках души. И тогда все ангелы замерзают и падают на эфемерную мраморную плитку, разбиваясь в пыль, которую уносит очередной порыв ветра, оставляя истлевшую пустоту, в которой и дышать-то с трудом можно было. Она — Марианна по призванию и Мария в паспорте. Типичная для нынешних времен шестнадцатилетняя девушка, нацеленная на эфемерный трон признания, куда она ступит после прогулки по тропе становления писателем мирового уровня. Она — лунный призрак в приглушенном мыслями свете дня. Материальна для других, но для себя — давно уже нет. На улице монотонно и серо — дождь льет, как любила говорить ее бабушка, 'как из ведра'. А Мария любит такую погоду всем своим застывшем во времени и пространстве сердцем, которое бьется раз через пять, пытаясь казаться живым. Она стоит самым настоящим каменным изваянием среди пустынной улицы. Зонт — невинно-белый и кружевной, предназначенный для защиты от солнца. С него безбожно капает вода. Над зонтом дождь, да и под тоже. Подводка растекается трещинами на мраморном лице девушки, но это не приносит никакого дискомфорта, наоборот — лишь окрыляет пуще прежнего и заставляет вкупе с музыкой в наушниках чувствовать себя героиней какого-то запыленного фильма. На худой конец — музыкального видео не добившейся всемирного признания группы. И лишь неистово вибрирующий в сумке телефон портит идиллию и проходится безжалостным ластиком по той картинке, что нарисовало ее нездоровое и немного неземное сознание израненным простым карандашом. Мария, словно очнувшись от долгого и уж точно не беспробудного сна, тянется к сумке, чтобы послать в далекое и увлекательное путешествие посмевшего помешать ее личной идиллии. Двузначное количество пропущенных от контакта, подписанного емко и исчерпывающе, совсем неоригинально. Не от того, от которого она так ждала звонка уже который день кряду. Жаль, что сон не беспробудный. — Да, мам? — лишенным всякого интереса голосом спрашивает девушка, решившись взять трубку. С того конца провода на нее не сыплються градом обвинения в долгом молчании и отсутствии обратной связи — мать давно смирилась с тем, что ее дочь такая. Какая 'такая', правда, все никак не поймет. Просто 'такая'. Молчаливая в кругу семьи, своеобразная, неправильная по меркам общества и серая. Мать просит возвращаться домой, ибо ливень, ибо заболеть в такую погоду — раз плюнуть. А Марие как раз бы заболеть. Но не той болезнью, которой она больна с прошлого месяца, а чем-нибудь земным. Чем-нибудь, что лечится бесконечными медикаментами и уколами шприцов, которых она так беспричинно боится. Чем-нибудь, что имело бы более утешительный и ясный диагноз, нежели 'влюбленность'. Она пережила в не таком далеком, но порядком забытом детстве кучу оттитов, несколько воспалений легких. Не так давно пережила и депрессию. Но даже тогда она чувствовала себя не так паршиво и дождливо, как сейчас. Пусть ливень идет каждый день, лишь бы забыть те пролетевшие мигом и мимо касания, те слова, которые они говорили друг другу ночами и днями. Пусть ливень, лишь бы Мария прекратила изо дня в день падать в ноги все понимающей, но ничем не способной помочь матери, которая лишь гладит по волосам и шепчет 'тише'. А ведь тише не выходит. Хочется плакать навзрыд и кричать во все горло от ощущения, будто тебя съедают или сжигают заживо. Ее разъедает мыслями так яро и безостановочно, что впору бы самой начать их есть на завтрак, обед и ужин. А еще на полдник и вечерний перекус. Но знает, что не сможет, что подавится ими. Давится, правда, только бескрайним дымом по ночам, что в темноте расплывается по покрытой мраком комнате белилами, безжалостно складываясь в неясный, но бесценный для нее образ, который она же и потеряла. Иногда Марие думается, что, болей она той выдуманной болезью, при которой посредством неразделенных чувств начинаешь кашлять любимыми цветами своего избранника, давно бы поперхнулась тысячью лепестков и умерла бы где. Также серо, как и жила. А от плоти и крови ее осталось бы лишь надгробье. Серое. С чертой между двумя печальными датами и черно-белой фотографией, сделанной когда-то давным-давно. Она бы и не возвращалась домой вовсе, но дома мама, зеленый чай без сахара и бежевые стены, украшенные декоративной штукатуркой. Дома бескрайние листы, исписанные кривоватым почерком в стихах и когда-то не сейчас заброшенных повестях. Мария не помнит наизусть ни одного из своих стихов, в то время как несчастно влюбленные в нее декламируют их на каждом углу, поют под гитару вечерами и просто ночами их поднимешь — расскажут с любого места. Скрипит обтянутая кожей дверь, а с зонта беспощадно капает дождь. Мать сетует на то, что намочила кружево, что макияж растекся, что Мария сама растеклась и потерялась в своей бескрайней, словно глухое море, печали по ушедшему призрачному счастью, сделавшему ее саму призраком. Не переодеваясь, Мария идет на кухню, сделанную в сдержанно-скромных цветах: белых и бежевых с оттенком старого и местами потертого золота, может, слоновой кости. Знает, что получит от матери оплеуху за мокрый диван, на который небесными слезами стекает уличная влага. Знает, но все равно садится на мягкую, словно бы даже бархатную обивку, кутается в зеленый клетчатый плед и преданно, словно щенок, ждет мать, которая сначала планово отругает, а потом напоит горячим чаем и спросит, как она себя чувствует. А чувствует она себя как всегда, как чувствовала себя с того момента, как все в ее мирке перевернулось с ног на голову, лишив ангелов в душе красивых белых крыльев. Все повторяется из раза в раз — мы привязываемся, нас оставляют. Было бы не так предсказуемо, будь оно иначе. А так, Мария вертится в этом кругу уже давно, с самого сотворения мира, кажется. Когда тебе нет шестнадцати это не так болезненно, конечно. Воспринимается как забавная игра без четкого смысла и с заведомо известной концовкой. В таких играх нет проигравших или победителей, нет судей, как нет и пъедестала с медалями трех цветов. Такие игры — детская забава, не более. А теперь у Марии под сердцем разрослась красивая и печальная, как сама жизнь, белая лилия, окутывая и ребра, и бока, и грудь, и ключицы своими нежно уничтожающими все внутри лепестками. Ее словно чья-то жестокая и не знающая прощения рука набила белыми чернилами в тату-машинке на теле девушки. Было бы даже неплохо и относительно изящно, будь оно на самом деле так. Эта лилия — все иллюзорно-материальное, что осталось от девушки, предназначенной Марие судьбой. Нет, на пыльных полках рассудка еще сохранились, конечно, скупые воспоминания о прошедших днях и прочей ерунде, отвыкнуть от которой оказалось не так просто. Сохранились некоторые вещицы и их роман, заключённый в мятых письмах. А вот от чувств остался лишь забившийся глубоко и надолго комок, напоминающий жалкого мокрого котенка. Безглазого и почти уже мертвого. Таких только топить, чтобы белый свет не видел. И Мария топила. Разве что не в заботах и домашних делах, а под дождем и собственной слабостью перед тем, чего, все же, не удалось избежать, от чего не удалось спасти и спастись. Топила, откровенно говоря, слезами. И своими, и матери, и разношерстных братьев, сестер и бабушек с дедушками. Один лишь отец внешне оставался схожим с бесчувственным камнем, хотя Мария точно знала, что и он помогает топить того котенка. Только ночами, когда видит только мама и потухшие глазки-огни окон напротив. Мать молчит — о диване не заговаривает даже. Просто по меланхоличному обыкновению заваривает дочери зеленый чай и садится рядом. Спрашивает, как она себя чувствует. Мария врет, но говорит, что все в порядке. Все хорошо и волноваться не стоит. Просто грустно и больно. О том, что изнутри те самые грустные мысли сожрали ее полностью, решает умолчать. Мать смотрит недоверчиво и как-то по-особенному размыто. Знает, что дочь лжет, ибо по-другому и быть не может. Как прикажете себя чувствовать человеку, которому осталось дышать всего пару месяцев? Отказ предназначенного — та еще больная тема среди большинства отроков и отроковиц. Он несет с собой не только вселенскую печаль, огромную как небосвод, но и смертный приговор. Многочисленные дядюшки и тетюшки еще таят надежду на то, что предназначенная Марии одумается, придет под дверь с тихим и скорбным 'я вернулась, принимай гостью', хотя сами прекрасно знают, что скорбить вскоре приписано им самим. Мария пьет чай, обжигая все внутренности кипятком, но от этого не становится хуже. Она этого, казалось со стороны, и не замечает вовсе. Допив, говорит вялое 'спасибо' и уходит в свою комнату. На прикроватной тумбе беспорядок: несколько пустых бутылок от воды, которой девушка омывает ночами глотку и с каждым наступающим днем все больше жгучую боль на месте лилии; тут же лежат потрепанные жизнью и небрежным отношением прежних хозяев книги, которые сама Мария уже вряд-ли когда-нибудь дочитает — смысла не находит в этом; пара не до конца исписанных блокнотов — стихи и проза совсем не пишутся. Пишутся только заметки с тонной в них бескрайнего горя. Пишутся многочисленные посты на стене одной из социальных сетей — отрывки песен, в чьих строках Мария находила отдушину, находила предначертанную, погибель свою находила. Она говорила с ней через чужие стихи, через чужие слова, — на свои ни сил, ни чего получше не хватало. Тут же стояли эфирное масло с запахом мяты, кружка, подаренная на новогодний праздник подругой, сатыре потертые и облезлые кольца. Словом, куча бесполезных вещей, на которые девушка давно перестала обращать хоть толику внимания ввиду скорой смерти. Ей бы отдохнуть хоть немного, отпустить все это дело, найти кого получше и подостойнее, чтобы промежуток времени от октября до февраля разбавился яркими красками и воспоминаниями. Но не хочется. Хочется лежать вот так в кровати под материнским пледом, считать овечек в голове и ждать самого последнего вздоха, который, Мария надеется, тихими шагами придет к ней во сне. Но отдохнуть не выходит. Мама просит, почти умоляет зайти хоть на пять минут в душ, смыть с себя уличный холод и отогреться. Знает, что не поможет, знает, что холодно Марие внутри, а не снаружи, но все равно просит. Беспокоится. Горячие капли ударяются о лицо девушки, избивая еле ощутимыми пощечинами, которые должны привести в себя хоть на долю секунды. Пытаются отрезвить и отогреть. Она стоит совсем обнаженная, не шевелится, а рассудком предчувствует скорое падение на дно ванной. И вот она лежит: руки и ноги словно горят от не такой уж, к слову, ри горячей воды, размораживаясь, словно то мясо в микроволновке, поставленной на разморозку, переставая коченеть. Чересчур яркий для внутреннего состояния девушки макияж сходит вместе со струей воды, беспощадно бьющей в лицо. От воды перестает дышать, начинает задыхаться. И это тоже не приносит дискомфорта. Мать беспокойно стучится в запертую дверь. Было бы глупо думать, что Мария утопится от безответной любви к своей предназначенной, но женщина все равно боится за нее сильнее, чем когда-либо. Она несмело просит дочь заканчивать с водными процедурами. А Мария опять впала в состояние, при котором и потаенные мысли, и водоворот слов, и скупые жесты — все излишне. Она послушно встает со дна керамической ванной, выключает воду с еле ощутимым сожалением — было тепло и даже немного спокойно. Смотрит на себя в зеркало, стараясь не ужаснуться той пустоте, что в глазах прячется. Не ужасаться, правда, удается с трудом. Две серых дыры смотрят на девушку с той стороны зеркала. Дыры почти не мигают и немо просят о помощи. О бригаде спасателей. Мария этот крик о помощи игнорирует и исчезает в дверном проеме своей комнаты. Вновь плед и кровать, мысли. Чтоб их уже черт побрал, да поскорее. Невмоготу жить вот такой замерзшей куклой. В такие моменты Мария чувствует себя пятном чернил на ватмане мироздания. В ее семье никто и никогда не отвергал своего человека, а на ее ребрах, выше и дальше, красовалась белая лилия. Мама говорила в детстве, что когда твоему предназначенному очень-очень плохо, на твоем теле появится цветок. Если предназначенному с тобой плохо, и он не захочет с тобой быть — ты сам станешь цветком. В день его рождения. Марие думается, что ее предназначенной дурно и плохо, что она чувствует себя болезненно и неисправимо уже второй месяц, раз на ее собственных ребрах красуется столь значимое и очевидное, совсем не прозрачное доказательство чужой боли. Своеобразная улика. Марие думается, что ее предназначенная уже вся поросла чертовыми лилиями, если боль передается именно таким образом. Марие думается, что скоро она станет лилией и прекратит уже глядеть на серый мир серыми глазами. Перестанет дышать серыми от курения легкими. Перестанет носить серую одежду и писать серым простым карандашом. Скоро все закончится. И эта мысль вселяет в девушку покой. Тоже серый. Мария достает из-под матраса элекронную сигарету, которая тоже донельзя выбивается из картинки мира, воссоздавшейся вокруг нее. Ранее она скрывала от семьи свое пристрастие к отравлению хрупких легких никотином. Теперь же нет. Теперь все поплыло перед глазами, стерлись запреты и законы. А белый дым расползается глубоко внутри ядовитыми змеями, похожими на аспидов, обволакивая диафрагму и заставляя рассудок отодвинуть мысли о неутешающем будущем куда подальше. В голове тоже дым. Она увязла в трясине, называющейся именем предназначенной. И рядом нет никакой бригады спасателей, которая так вовремя окольцует ее спасительным канатом и вытащит из этой глубины ржавых и скрипящих при каждом движении чувств. Совсем скоро Мария превратится в прекрасную белую лилию, которая, несомненно, украсит чьё-нибудь белоснежное торжество бракосочетания, при котором сплетутся две судьбы. Мария лелеит надежду, что ее белая лилия навечно останется стоять в хрустальной вазе в комнате ее предназначенной.