воспоминания замерзшей куклы.

Она писала ей письма. Собственно, даже на минутку не задумываясь о том, чтобы бросить это дело. Только теперь получателем была не Мария, так сильно ей полюбившаяся, а домашний камин, сжирающий чувственные слова алым пламенем. Она не заводит привязанностей. Никогда и ни с кем. Она играет перед своим же отражением в зеркале неприступную леди с каменным сердцем и давно высохшими слезами. Она греет руки и искалеченную жизнью душу о нескончаемые лживые фразы, лица-маски, метафоры и эпитеты, которых в ее арсенале полным-полно. Просто ей не нужно тепло от людских слов или касаний рук, ей не нужна вся та ложь, заключенная в словах и касаниях, а с правдой она пока не сталкивалась. Она еще лет в тринадцать или и того раньше сама для себя твердо решила, что не сдались ей люди, когда есть книги с неизменно хорошими концовками и пустота в том месте, где когда-то было сердце, без которой уже мир родимый стал не мил. Наверное единственное, что она сделала для того, чтобы хоть немножко влиться в общество, - это создание многих и многих страниц в различных социальных сетях. В которых тоже ни йоты правды. Она, на словах, богатая француженка, которая живёт в огромном замке со своим парнем, который, если приоткрыть завесу тайны, король Франции. На словах она и тридцатилетняя смертница, и ангел, и монахиня, и королева. А на деле - семнадцатилетняя девушка, которая боится сказать правду ровно так же, как боится услышать ложь. Она - девушка с пепельно-черным гардеробом, которая души не чает в готическом стиле. Неординарная, интересная. Единственная в своем роде и одинокая. Она гуляет ночами близ своего дома. Захаживает незванной гостьей в церкви, ибо восхищается ими. Интересуется религией и историей, искусством, потому что сама - ее произведение. У нее сказочно длинные волосы цвета собранной пшеницы, которые падают на спину мертвыми телами влюбленных юношей и девиц, невыразительные глаза, то и дело заволакивающиеся молочно-снежной дымкой. У нее мягкий голос, крик и хрип которого услышать почти никому не приходилось. Она - мечта Франции и богатства, признания и неизвестности. Героиня грустной сказки, которую сама для себя выдумала и для себя же претворила в реальность. Она - Доминика, предназначенная Марии, которая ушла, подпалив за собой спичкой последних слов все мосты. Доминике кажется - лишь убогая иллюзия, - что теперь, после отказа соулмейту, она заживет счастливо. Хотя бы около того. Будет винить себя в смерти Марии, но ни в коем случае не преступит границу своих же принципов, которых, если вести подсчет, будет побольше всех существующих созвездий. Она будет жить со своим парнем, чувства к которому давным-давно остыли, словно угли от костра. Будет актрисой своей собственной драмы, которой травится откровенно, но все равно безнадежно в себя впитывает. В голове голосом Джерарда Уэя кричит, срывая голос, одна строка из его же песни. Она, упав на колени, умоляет Доминику ни в коем случае боле не тревожить покой Марии. Никогда боле к ней не возвращаться. На стену лезть от невыносимой тоски, но не возвращаться. Мария не любит Доминику, хоть их жизни и были связаны мертвым узлом между собой самой судьбой. Богом, если угоднее. Однако Доминика уверовала в обратное. И верит, как в того бога, в очевидную ложь, которая теплит душу и сотни лет назад примерзшее к ребрам сердце. Все слова - самая соблазнительная ложь, все объятия - просто дружеские, но такие сладкие, что... все взгляды - самая приторная и горькая в одночасье игра рассудка, все касания - фантомны, их никогда и не существовало. Все, что их связывало, - чертова выдумка старца-сказочника с длинной седой бородой. Все, что осталось Доминике от Марии, - лишь строка Джерарда Уэя, на коленях умоляющая забыться уже наконец. Доминика сидит на подоконнике и заливает, тушит внутреннее кострище чувств многопроцентным алкоголем, который не спасает, а лишь манит пальцем, обещая, словно маленькому доверчивому ребенку, конфету, а потом предает. Предает не зная стыда и жалости, предает, чтобы показать и без того израненной девушке, что жизнь далеко не сказка какого-то старца, а страшная и беспросветная былина, в которой все мнимые победители - жестоко обманутые проигравшие, а все трусливо проигравшие - проигравшие вдвойне. Доминика думает... на этом можно закончить. Она думает-думает-думает, и делает это слишком часто и неутешительное по сравнению со среднестатистическим человеком. От мыслей, банальное сравнение, раскалывалась голова. Болела уже до такой невероятной степени, что, видит всевышний, готова была уже разорваться, подобно вражеской мине. Мысли Доминики - ее лютые враги, кровные враги, но такие бесценные и близкие, что истрибить их рука не поднимется никогда в жизни. А ведь Мария когда-то на постоянной основе запрещала Доминике думать. Она просила говорить и делать то, что на сердце таится, а не в разуме берет свои корни. Мария в воспоминаниях Доминики такая живая. Все стремится к чему-то, постоянно работает над собой, нацелена на воистину высочайший престол. Все, лишь бы чувства посетили ее скромную квартирку хоть разок. Доминика еще не знает, но уже догадывается, что ее предназначенная давно уж превратилась в замерзшую куклу, сосуд с воспоминаниями, греющими душу и рвущими все сердечные клапаны за раз. Иначе не объяснишь огромную, окутывающую и ребра, и бока, и грудь, и ключицы своими нежно уничтожающими все внутри лепестками алую лилию. Эта лилия - все иллюзорно-материальное, что осталось от девушки, предназначенной Доминике судьбой. Она смотрит на бутылку прозрачными слезливыми глазами, очень красивыми, но пустыми. В них теперь чувств ни капли. В бутылке от абсента, собственно, тоже ни капли. Она давно уже не пьет слабый алкоголь, ибо бессмысленно, ибо не позволяет ни забыть, ни забыться к черту. И осознание это оседает на шее тяжелейшим грузом, который вот-вот переломает все позвонки и заставит давиться собственной кровью и жизнью. Ей не хватает девушки, чье имя она старается прекратить крутить в голове, но каждый раз молится им на ночь, словно ничего дороже придумать и невозможно. Доминика пытается отпить остатки абсента, которому давным-давно уже пришел конец. Жаль, как жаль, что все имеет свое начало, точно так же имея конец. Так чертовски жаль, что хочется выть и лезть на стену от бескрайнего, но, наверное, тоже конечного неумения или нежелания отпустить. Но в сердце Доминики так пусто. Как в этой бутылке от абсента, которую она выбрасывает с глаз долой. Вот бы и мыслишки, в которых ни грамма сахара, но тонна соли точно, отбросить так же: с глаз долой, из сердца вон. Девушка в безысходности бьет руками по первой попавшейся на глаза, будто от этого все резко изменится, давая мыслям и чувствам свободу. Встает с подоконника и тенью отчаяния выползает полностью испитой душой на черную улицу, которую толстым покрывалом накрыла самая настоящая мгла. Она идет медленно, даже не качаясь. Не смотрит по сторонам и не думает обмолвиться хоть словечком с ночными гуляками, которых слишком уж много. Они, бесспорно, были прилично навязчивыми, да и рвения посеять семена знакомства им не занимать, но не навязчивее мыслей. Вернуться бы по-хорошему, да сказать, что все хорошо, просто проблемы небольшие возникли. Со здоровьем ли, с семьёй - без разницы. Лишь бы звучало убедительнее и менее плачевно, чем оно есть на деле. Доминика идет к церкви - то место, где искать будут с наименьшей вероятностью. Она в принципе сомневается, что ее будет кто-то искать. Разве что тот названный принц, на которого она с целым морем сожаления променяла свою предназнченную. Она садится на лавочку и утопает в своих мыслях, словно в открытом океане даже без капельки надежды на подобие спасательного круга. Она все помнит, хотя, наверное, с радостью забыла бы. Доминика помнит, как с момента своего шестнадцатилетия каждый день ждала весточку от предназначенного ей судьбой человека. Каждую полночь она с замиранием сердца и прерывистым дыханием ждала хотя бы кривую черточку, не говоря уже о полноценном приветствии. Каждый вечер для Доминики время, похоже, тянулось куда медленнее, чем обычно. Хотя, не так ли считают люди, находящиеся в подвешенном состоянии, когда ожидают, ожидают и ожидают чего-то нового, но точно счастливого? Она глядела на огромные и точно дорогие напольные часы, оставшиеся от какого-то очень дальнего и, возможно, уже ушедшего в мир иной родственника, в такие моменты совсем не выглядя подобно стальной леди. За пять минут до полуночи, когда медлительная и чересчур ленивая каждый такой важный для девушки вечер стрелка часов находилась в считанных сантиметрах от долгожданной отметки 'двенадцать', она брала обыкновенную шариковую ручку с черной пастой. Руки немного подрагивали от волнения, а неугомонное сердце отбивало воистину бешеный ритм, грозясь к черту разорвать ребра и задеть даже легкие и еще бессчетное количество жизненно важных органов. Интересно, а кого ей предназначила матушка судьба? Это вообще парень или девушка? А глаза у предназначенного голубые или карие? А волосы? Было бы забавно, если б они вились, ведь это так красиво. А что он любит? Что не переносит на дух? С чем планирует связать жизнь, если еще не успел этого сделать? Думает ли о ней, ждет ли ее... Доминике, в принципе, не было особой разницы - она слишком долго и самозабвенно ждала дня, когда некто или нечто свыше пошлет ей соулмейта, чтобы зацикливаться на таких незначительных мелочах. Она слишком долго и самозабвенно ждала того дня, когда она, в конце концов, перестанет быть одинока, подобно заблудившемуся в просторе лазури паруснику. И вот однажды часы пробили. Первый, второй, третий удар. Доминика все не может поверить в происходящее. Ей это кажется каким-то сказочным и до белых точек перед глазами приторным сном, которые снятся ей раз в тысячу лет после огромного количества кошмаров. Она несмело щелкает ручкой пару раз, думая, как бы ответить даже не на кривую черточку, а на полноценное приветствие. А потом пишет, слегка щекоча кожу тыльной стороны ладони аккуратными движениями и изгибами скачущих букв. <Добрый вечер> - отпечатывается красивыми размашистыми буквами прямо на ее собственном запястье. Доминика невольно расплывается в ужасно довольной и абсолютно счастливой улыбке - она дождалась. <Bonsoir!> - пишет она, и, словно зачарованная чьей-то недоброй волшебной палочкой, застывает, окутанная волшебством происходящего. Доминика, быть может, пишет Марие, а именно так зовут ее предназначенную, чересчур часто. Они часами могут болтать о каких-то пустяках, затем незаметно переходя на всякие важные и глубокие темы. Хотя, если уж говорить до конца откровенно, чаще всего происходит с точностью до наоборот: все серьёзные разговоры, пачкающие руки чернилами разных цветов - чтобы не путаться - от ладоней и до самых локтей, неазметно перетекают в безобидные шутки. Дурила Доминика Марию долго, недоговаривала, но общалась. Может, то был интерес, а, может, Мария ее приворожила как-то. Как знать. Временами огромным сожалением для Доминики является ее добровольно связанная с не в меру шумной и раздражающей своей любовью вправить каждому встречному-поперечному мозги Марией судьба. На взгляд Доминики девушка была чрезмерно энергичной и разговорчивой, в то время как сама она больше предпочитала темноту, тишину и одиночество. А лучше все и сразу. Однако был в Марие один пллюс - она являлась интересным собеседником. Иногда. А еще Мария, бывало, говорила умные вещи. Редко, конечно, и только в нетрезвом состоянии, но говорила. Тогда Доминика отнекивалась, не желая признавать правдивость чужих слов, хотя в душе понимала, что права эта девчонка с крашеными в рыжий цвет волосами. Права, конечно. Но Марии в жизни (сердце) Доминики слишком много. Уже по горло, что удавкой обвито влюбленностью. Не в того человека. Доминика давно связала себя узами обещаний с совершенно другим человеком, однажды перестав придавать полночи такую значимость. Однажды просто перестав ожидать. Она мотает головой, выныривая из самого настоящего болота воспоминаний, что ножом в спину и арматурой по ребрам. Кыш, мысли, кыш. Не забивайте голову ненужными вещами. Вам тут совсем не место. Доминика привыкла думать головой, а не сердцем. На улице мнимо хорошо: лёгкий осенний ветер промывает кости и помогает прогонять мысли, развивает волосы и подол длинной юбки; мрак прячет от нежеланных взглядов и дает прикрытие от очевидности собственной нелогичности, обняв и пригрев под вороньим крылом; звуки тихие и донельзя редкие, но когда тишина трескается от шороха, а потом разбивается на мириады осколков от звука шагов, она начинает бить по ушам; постройки бесшумные и скромные со своими закрытыми желтоватыми глазками. Благодать. Сейчас бы Марию под боком, да вязкие объятия и своеобразное искупление ее грехов, что чертятами в глазах и мурашками по коже. Интересно, как она там; думает ли о Доминике так же часто и самозабвенно, как она думает о своей предназначенной; мучилась ли, забылась ли. Так важно знать, что делала с утра, с кем провела день и с мыслями о ком легла спать. Доминике хотелось бы, чтобы Мария ее забыла. Быстро и щадяще, чтобы не отойти в иной мир по велению судьбы. Чтобы они вдвоём жили в своей идиллии, но отдельно, редко-редко пересекаясь в тусклых, пастельного тона сноведениях. Безболезненно и мирно, когда обе не одиноки, но и не в эпицентре социального взрыва. Сходить бы в последний раз к ней домой да упасть в ноги, расцеловать лилию и вытереть слезы, застрявшие на подкрашенных ресницах. Но уже к утру, когда небосвод окрашивается руками умерших художников, она возвращается к себе домой, заходит в свою комнату и в зеркало смотрит на свое отражение, от которого уже воротит. И от этой ситуации воротит тоже. Жестоко и безжалостно. Выжженно. Пепельно и пусто. Никак. И, наверное, Доминика умрет так же скоро, как и Мария, рассыпавшись цветами у ее ног.