воспоминания замерзшей куклы.

Доминике было непосильно трудно проснуться с неоспоримым пониманием того, что своим глупым поступком она убила свою предназнченную, безжалостно осквернив свою судьбу. Возомнив себя богом своей жизни, она погубила все живое и цветное, оставшись навеки во мраке, сквозь чернь которого можно разглядеть ее собственную лилию, которая алыми полосами по всему телу, задевая даже лицо и окаченевшие конечности. И Мария растворилась в дымке предрассветной тьмы, когда все мирно спали, а Доминика скорбно праздновала свой восемнадцатый день рождения. она умирала тихо, нежно и бело. Лежа среди окровавленных лепестков лилий, что закоренились и проросли. Наверное, вы, читатели, отнеслись бы к этому заявлению спокойнее, уточни я, что любое упоминание лилии — удачная и очень печальная метафора. Наверное, было бы неплохо, будь оно на самом деле так. Однако это моя печальная сказка, написанная ни с того ни с сего. А в сказках, как правило, все мнимо существенное существует совсем не мнимо. И лилия реальна. Теперь каждый день как, такое банальное для меня сравнение, капля воды похож на другой. Редкие слезы и куда чаще заваливающееся непрошенным и нежданным гостем чувство вины. Такое всепоглощающее, что, наверное, стало от и до описывать быт девушки. Не изменяя уже привившейся за долгих и каких-то даже резиновых полтора месяца своей традиции, она стояла на крыше одной из многоглазых высоток, когда весь город уже пал под гнетом сонливости и закрыл свои желтоватые очи. Р руках недешовый алкоголь, на сердце тоска смертная — стандартный набор человека с разбитым вдребезги сердцем. Под боком неизменно сидит, качая ножками в беспросветной тьме дней, чувство вины. С другого бока и где-то в районе сердца — пустота, что паразитом по душе. Наверное, приходит пулей в голову шальная мысль, с жизнью пора уже покончить. Так же скоро и не желая слушать возражений. Так же, как она лишила жизни одного из самых дорогих людей в своей жизни. На улице холодно. Снег не идет, но температура давно ушла в минус, словно поставила последние деньги на спор, в котором проиграла. А потом поставила еще и несущесивующие, уйдя в долг. Но с кем спорить погоде, кому ей проигрывать? Доминика чувствует призрачно-промозглое касание в районе талии. За столько дней в одиночестве она уже привыкла к таким фокусам естественного, и начала шутки и успокоения души ради представлять, что все эти дуновения ветра — эфемерные касания ее отошедшей в иной и, быть может, куда более щадящий мир предназначенной. Мария тут, она рядом, она слышит все мысли, которые Доминика хотела бы скрыть и, в общем-то, не была готова предать их огласке. Но на то Мария в глазах ее эфемерна и призрачна, словно прожила в этом мире много тысяч лет и успела испробовать все сладкие греходеяния, которые пляшут дико бездомными огоньками в серых глазах. Мария в целом знала и умела многое: изредка рисовала скромные шедевры, тушуясь после откровенной похвалы и восхищений; много писала, считая, что достигнутый один из высочайших уровней — все равно не идеал; играла кое-как на нескольких музыкальных инструментах, исправляя неточности в движении рук словами написанных на пьяную голову рифмованных строк; танцевала долго, убиваясь об асфальт, а потом, с новыми нотами, вновь взмывала в небо на жалкие секунды, которых зрителям было так мало, чтобы налюбоваться этим действом. В ней было столько непоколебимой энергии, сколько не выработал бы вечный двигатель даже за сто лет. А теперь она, упокоенная и успокоившаяся, лежит где-то, безвольно скрестив на груди руки, в то время как ее так и не нашедшая покой душа сидела сейчас на крыше с Доминикой. — Я ведь знаю, что ты тут, Мария, — печально и горько, словно вмиг выпив пару стаканов чего-то отвратительного, обнажив сразу все свои, вопреки устоявшимся канонам, истинные эмоции, улыбается Доминика. Она кладет руку себе на талию, ощущая пронизывающий морозными нитями холод. Этот холод она привыкла считать эфемерной оболочкой своей предназначенной. В не на шутку больном и воспаленном сознании девушки сейчас она положила руку не на свою истощенную печалью талию, а на руку Марии. в голове звучит ее кроткий и тихий голос. 'Я всегда тут' — говорит Мария, приобнимая сзади и положив голову на плечо Доминики, как всегда любила делать. Доминика ощущает лёгкую щекотку от мягких кудрей у себя на щеке. Так уютно, когда они не поразнь. — А, может, я и вовсе сошла с ума. Так невовремя, знаешь… — она неискренне смеется, забываясь в своих мечтах, где уют, комфорт и успокоение. Мария смотрит на Доминику как-то недоуменно, приподнимая в жесте немого сарказма бровь. Доминика несла такую несусветную чушь, надумав себе всякого. Доминике думается, что Мария смеется где-то тихо сама с собою с очередных глупостей, которые ее предназначенная вбила в свою светлую головушку. Она молчит, улыбаясь глазами с неровно накрашенными ресницами. Последние полтора месяца постоянно молчит, словно охладела к живому общению. Но для Доминики молчание — никак не помеха, когда диафрагма полна невысказанных чувств, а стыда и мыслей совсем-совсем нет. Они выветрились и улетели куда-то непозволительно далеко, развязывая язык. Она вещает Марие: — Жизнь такая ироничная и непостоянная… В момент рушится то, чем ты всегда жил, и надо приспосабливаться к новому, при этом не уходя в крайности чувств, — Доминика сама себе улыбается, словно говорит что-то забавно-чувственное, а не плачет глаголами. — А я так люблю крайности. Доминика открывает сами собой закрывшиеся глаза и оглядывается. Осознание приходит медленно и быстро одновременно, словно через километры воды и гектары неверия. Мария теперь всегда будет молчать. И всегда по одной и той же причине: мертвые не вещают из могил. — Хорошо с тобой было, Мария, — усмехается девушка. — Как-то по-особенному приятно. Молчит с минуту, а потом, все же, решает идти до конца. С Марией ли, без ее постоянного присутствия под боком. Просто нужно кому-то рассказать все, что мучает невозможно. А лучшим и единственным слушателем ей будет неупокоенная душа предназначенной. — Ты вот вроде такая рассудительная, с расписанной на годы вперёд жизнью, но в то же время азартная и безрассудная. И просто до чёртиков своенравная, — Доминика усмехается, прокручивая, словно старую и давно покрывшуюся немалым слоем пыли фотопленку с их совместными фотографиями. На фотографиях обе счастливы, говорят о важных мелочах и неважных масштабных проблемах. — Такие качества ведь и притянуть, и погубить могут… — шепчет, обнимая пустоту в том месте, где эфемерным и невидимым тельцем сидит Мария. — Ну и пусть губят, для достойных это не помеха. Ты только гордость вовремя откидывай. Хотя, я уверена, с теми, кто тебе по-настоящему дорог, ты это делаешь и так… Снова тишина, разбавленная завыванием ветра и тихим смешком Марии. Правильно Доминика думала — Мария лишь смеется с ее необоснованных умозаключений. Ведь умозаключения эти пусты внутри, но такие красочные снаружи. Мария говорит: 'Ничего дороже тебя нет, глупая'. А Доминика в ответ решает отвесить комплимент: — Ты для великих свершений создана. Знаю, что у тебя все получится обязательно, — Доминика вспоминает, как читала долгими ночами повести и стихи предназначенной. Та ей даже начеркала неровным почерком рукописный сборник стихов в первой попавшейся под руку тетрадке в глупой и неэстетичной обложке. — А все эти проблемы, — продолжает девушка читать нравоучения, приправленные искренними комплиментами, — трудности с семьей обязательно когда-нибудь да останутся позади, — думает с полминуты и отнекивается: — хотя стоит и им отдать должное — без этого ты бы не была такой, какая есть сейчас. Она смотрит на Марию, на ее легкую улыбку на губах и чертовы грехи в глазах, которые так и жаждется искупить сладкими поцелуями и бесконечными в своей нежности объятиями. Мария такой ей и запомнилась: с вечно растрепанными покрашенными в рыжий волосами; смеющимися глазами, смешинки в которых могут исчезнуть в любой момент, сменившись на дымку от сухого льда. О такой и обжечься не мудрено при неаккуратном обращении. И тут ее осенило: — А ещё знаешь, ты, конечно, мастер эмоции скрывать, но улыбка у тебя такая искренняя… Я когда ночевала у тебя заметила. Воспоминания накрывают с головой волной какой-то чертовски сложной и нерешаемой безысходности. Доминика снова смотрит на Марию, прижимается к ней сильнее и улыбается в ответ. — Вот мы во многом похожи, но искренне выражать эмоции у меня не получалось никогда, — грустно заключает девушка, поглаживая холодную руку избранницы. Очередной смертельно промозглый порыв ветра вышибает из головы лишние мысли. Доминика тянется к Марие за поцелуем, но натыкается губами на ледяную поверхность крыши, едва не свалившись в неаккуратном порыве страсти. Она оглядывается. Вокруг лишь тишина и пустота. Идеальное в своей нерушимости одиночество. Марии не видно. Доминика чуть хрипло смеется с собственной глупости. Смех звучит отчаянно и в его глубине можно услышать, если прислушаться, нотки истерии. Она сошла с ума. Она совершенно точно сошла с ума. Кому в голову взбредет попытаться поцеловать человека, которого и на этом свете-то нет… — Черт, — шепчет Доминика, облизывая потрескавшиеся и замерзшие, наверное уже и посиневшие на этом ветру губы. — Я свихнулась. Тебя нет, да и луны совсем не видно, какая жалость. А луна отразится в воде серебристой утопленницей… Мария снова проявляется на фоне чернеющего с каждым часом все боле и боле мрака. Машет рукой, зовет к себе. Немо, словно рыба, выброшенная на берег. Очаровывающе, словно какой герой из мифологии, который околдовывает путника изящной поступью, а потом заставляет блуждать долгими днями и ночами по дремучим лесам. Слов ее не слышно, но они звучат в голове Доминики, генерируясь с нечеловеческой скоростью и такой же невообразимой точностью. 'Иди ко мне. Иди домой, ' — говорит она, отходя все дальше и дальше. Словно ей пора, и она очень торопится куда-то, но покидать возлюбленную не хочет. Доминика смотрит в пустоту за пределами крыши, куда целенаправленно шагает ее предназначенная, у которой по всему телу тут же начали появляться завораживающей красоты белоснежные бутоны лилий. Мария делает последний шаг, но не падает — продолжает идти по воздуху, протянув призрачно-просвечивающие насквозь руки. 'Иди домой' крутится в голове спокойным девичьим голосом. Доминика внимает ее словам, послушно шагает и, наконец попав в объятия полтора месяца назад безвозвратно потерянной возлюбленной, срывается, не найдя под ногами той лунной дорожки, по которой шагала Мария. А Мария глядит на падающую Доминику немного удивленно, будто не ожидала такого поворота событий. Подлетает к ней легко и быстро, цепляется руками и ногами. Вокруг них кружили алые и белоснежные лепестки, а они вознеслись к небу. Асфальт успел запечатлить их последний поцелуй багровыми брызгами, а потом рассказал мне эту печальную сказку, окрапляя ее страницы каплями дождя.