Ночная партия в кости

      Едва д’Эрбле закрыл дверь, Атос взял его за руку и, осторожно заглянув в глаза, притянул его к себе, заключая в объятия. Поддавшись его нежности и жалости, Арамис обхватил его плечи такими слабыми сейчас руками и спрятал лицо в изгибе его плеча и позволил себе расплакаться. Плакал он тихо, и хрупкие плечи его изредка вздрагивали, а Атос, сочувственно и ласково гладил его по спине и думал о том, как завтра он собственноручно убьет этих двух солдат, которые так беззаботно пьют и играют сейчас в кости в соседней комнате, как сломает ту руку, которая так бесцеремонно и непочтительно дотрагивалась до его милого Арамиса, и как предварительно переломает на ней все пальцы. При всем этом нежное, растроганное выражение не покидало его благородного лица.       — Англичане отвратительны, — сказал Арамис, наконец, отстранившись. Веки его покраснели и распухли, голубые глаза смотрели в сторону, — Грубые животные, пьющее мерзкое пойло.       Атос в сочувственном и полном любви жесте нежно дотронулся рукой до щеки д’Эрбле. Накрыв его руку ладонью, не придавая значения этой ласке, Арамис продолжал жаловаться:       — И, помимо всех мерзостей, что они наговорили, они еще назвали меня стариком! Атос удивленно улыбнулся, не ожидая такого перехода. Тогда Арамис отстранил его руку и сверкнул глазами.       — Вам это смешно? — возмутился он, и сердитое лицо его было очаровательно — щеки и милый его носик покраснели, глаза светились насыщенной лазурью, а губки надулись от обиды.       — Нисколько, мой милый, — ответил Атос, по-прежнему улыбаясь.       — Мне ещё и сорока нет, а уже «старик», — сказал тогда печально Арамис, заискивающе поглядев на него.       Граф понял, что тот напрашивается на комплимент и не стал его мучить ожиданием: — Будет вам, милый д’Эрбле, вы изумительно прекрасны, — и он ненавязчиво положил руку на его талию, чтобы в любую секунду иметь возможность привлечь его к себе, — и ваши глаза, как в день нашей встречи, все той же восхитительной синевы, которая покоряет с первого взгляда.       — Спасибо, граф, — вздохнул тот, — Если бы только все придерживались вашего мнения…       — Если бы все придерживались моего мнения, в мире не осталось никого, кроме меня и вас — я был бы вынужден всех убить, чтобы вас у меня не отняли.       Арамис посмотрел на него удивлённо и с подозрением:       — Это у вас экспромт или вы придумали это днём?       — Сейчас, — признался Атос, и щеки его порозовели.       Д’Эрбле улыбнулся:       — Звучит хорошо, — похвалил он, — вы можете использовать это завтра, когда мы, наконец, окажемся среди тех мерзких англичан и возле короля. Здесь нас только двое, и некому оценить вашу влюбленность.       — По правде сказать, я надеялся, что ее оцените вы, — глядя в голубые глаза, ответил Атос.       Арамис удивлённо моргнул:       — Что вы хотите сказать?       — Ничего особенно нового, — нежно улыбнулся Атос, — только то, что мне идеально подходит роль влюбленного в вас графа де Ля Фер, поскольку я живу ею половину своей жизни.       Арамис только сейчас заметил его руку на своей талии и покраснел — покраснел, но не отодвинулся.       — Только раньше вы именовали себя не иначе, чем «Атос», — смущённо опуская ресницы заметил он. Поняв, что к его чувствам отнеслись благосклонно, Атос подступил к нему на шаг, оказываясь совсем близко.       — Атос и Граф де Ля Фер — и я, и он — мы любили вас тайно, — признался он, глядя на прикрытые веки с красиво изогнутыми длинными ресницами. Стоя так близко к Арамису, Атос ощущал его запах, чувствовал жар его тела, и эта близость пьянила его, но он терпеливо ждал позволения.       — Что же вас сдерживало? — спросил тихо д’Эрбле, и слегка сжал пальцами плечи Атоса.       — Гордость, глупость и страх быть отвергнутым, — ответил тот, много раз обдумывавший этот вопрос за последние двадцать лет, — ведь вы были так красивы и так популярны, что вашей любви на меня бы уже не хватило.       — Вам бы говорить, граф, — покраснел было Арамис, но слух его зацепился за неприятное слово «были», и он недовольно поинтересовался, — а сейчас, стало быть, все изменилось? Я уже немолод, некрасив и непопулярен.       Но Атоса нельзя было сбить с толку — он вновь обратил свой глубокий голос в тот вразумляющий тон, что всегда брал верх над его другом:       — Вы спросили меня про двадцать лет назад, д’Эрбле, я ответил, вам так хочется ссориться?       — Нет, простите, Атос, — смутился Арамис, слегка опустив голову.       — Главное, что вы должны были понять — это то, что я люблю вас, — сказал граф уже нежнее. — А теперь вы ответьте на один вопрос, мой милый.       Д’Эрбле вопросительно посмотрел на него, подняв, наконец, на него глаза.       — Вы позволите мне себя поцеловать?       — Если только вы не остановитесь на одном поцелуе, — улыбнулся, покраснев, Арамис.       Атос ждал этого момента двадцать два года, и его рука, такая уверенная всегда, сейчас слегка дрожала от волнения. Он ласково коснулся нежной щеки Арамиса и погладил ее большим пальцем, чувствуя под своим прикосновением именно ту бархатистую гладкость кожи, которую представлял в своих грезах — должно быть, Арамис тщательно ухаживал за собой, чтобы сохранить свою красоту. В бесчисленный раз любовно всмотревшись в замечательно прекрасное лицо с изящными чертами, пленительными голубыми глазами и влекущими к себе аккуратными губами, Атос подался вперед, чтобы запечатлеть на этих губах поцелуй, но…       — Все у вас в порядке?.. О, — ошеломленно произнес д’Артаньян, который резко вошел в комнату и, конечно же, испортил идеальный момент.       — Что такое, д’Артаньян? — спросил Атос, пытаясь вернуть бесстрастность своему лицу. Арамиса из своих рук он, однако, не выпускал, и тому было несколько неловко смотреть на вошедшего, изгибаясь при этом дугой.       Удивленный и смущенный д’Артаньян отвечал, не зная, как реагировать:       — Я видел, как Арамис плакал и…       — Он больше не плачет, — прервал его Атос и, все-таки, отпустил своего возлюбленного. Арамис не стал отходить, продолжая стоять подле него. — Как ваш план?       — Вполне хорошо, завтра мы будем играть у них.       — У короля?       — Да, мой милый граф, — утвердительно кивнул д’Артаньян, — все идёт, как задумано. И завтра, — его глаза сверкнули яростным огнем и обратились к Арамису, — завтра я убью тех двоих, что распускали с вами свои грязные лапы, обещаю вам, мой дорогой д’Эрбле.       Арамис удивленно моргнул и улыбнулся:       — Спасибо, д’Артаньян, но я вполне справлюсь с этим сам.       — Позвольте мне вам помочь, — ответил гасконец, но тут вмешался Атос:       — Если кто их и убьет, то это буду я.       Арамис, польщенный такой преданностью и любовью своих друзей, тихонько рассмеялся и предложил:       — Их трое, нас трое — каждый возьмет одного на себя.       — Решено, — легко согласился Атос, — мой будет со сломанной рукой.       — У них у всех здоровые руки, — возразил д’Эрбле.       — Он говорит о том, что будет завтра, и я понял, о ком он, — кивнул д’Артаньян, — я возьму Грослоу, он мне ужасно надоел, хоть и отличный парень. Вам, д’Эрбле, остается второй солдат, тот что меньше на вас смотрел. Теперь я пойду, буду развлекать их в их предпоследний вечер на этом свете, — он взялся за ручку двери и обернулся к друзьям: — А вы двое продолжайте репетировать, — усмехнулся гасконец и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.       Атос и Арамис переглянулись и, мысленно похвалив своего друга за ловкость и находчивость, с удовольствием и в который раз последовали его плану и совету, найдя их превосходными.