жарко до слёз

Кирилл. Выведенное аккуратным почерком на записках, произнесенное тихими голосами между длинными коридорами и только зародившееся в подкорке сознания, плавающее в нем строем волнистых букв. Кирилл Гречкин. Тринадцать букв, которые каждый раз произносятся с разной степенью обожания. Иногда это звучит восхищенно, а иногда цинично, что мгновенно сменяется уважением, как только толика страха закрадывается внутрь. Лицеисты любят Кирилла Гречкина. Даже не так. Они его, скорее, боготворят. Каждый мечтает стать его другом или хотя бы быть кусочком его тени, при этом зная каждую мелкую подробность его приключений за пределами учебного заведения. Молодой дворянин, наследник всего состояния своего батюшки, старший сын и обладатель на редкость отвратительного характера, которого ждёт отличная, заранее пригретая, должность после окончания всей канители с учебой — всё это отлично сохраняется в нем, совмещается в различные комбинации и выливается в невесть что. От чего окружающие могут только трепетать или молча страдать. Лицеисты же предпочитают ловить каждый его вздох, а преподаватели любят ставить Кирилла в пример другим мальчикам, имеющим пылкий нрав не слабее, чем у самого Гречкина, который так же бы не поскупился на срыв утренней молитвы или же розыгрыш для старых воспитательниц. С возрастом пришлось немного приструнить своё буйство и хотя бы как-то строить образ прилежного ученика, готового вот-вот упорхнуть во взрослую жизнь. И Господин Гречкин обязательно должен быть готов к ней, именно поэтому он за последние два года стал более серьёзно относиться к наукам, основы которых здесь каждый день пытаются вдолбить в юные умы. Но кому они нужны, когда единственное, что приносит настоящее удовольствие и хоть как-то развлекает молодых людей — это фехтование, которое здесь преподается с такой же серьёзностью, наравне с другими дисциплинами. Порассекать воздух саблями и шпагами здесь любит каждый мальчишка. Кирилл не был исключением, он лучший в этом и всегда будет биться до последней искры в глазах. — Почему ты такой усердный, раз даже на службу в армию не собираешься? — соперник язвит, пытается выбить эмоции, задеть за живое и так далее по списку. Кирилл пропускает всё мимо ушей, наоборот, увереннее встаёт в удобную позицию и продолжает отражать каждый удар. Гречкин даже не морщится от металлического звона шпаг. В голове вакуум и малая доля мыслей о том, что все ещё не перевелись идиоты, пытающиеся прогнать по кругу те же самые оскорбления, которыми Кирилла пичкают с самого детства. — На твоём месте я бы закрыл рот. А то так и языка лишиться можно. Шпаги здесь отменные, — Гречкин делает финальный выпад и задевает противника. Тот позорно принимает поражение и хочет ответить что-то столь же колкое, но мгновенно тушуется. Все знают, что Гречкин был записан в полк ещё до его рождения, поэтому его жизнь в будущем не будет обременена лишними трудностями. С Гречкиным спорить бесполезно, что снова говорит о его мерзко-галантном характере. Достаточно ему улыбнуться, и всё! Любые аргументы бессильны в схватке с чистотой и фальшивой наивностью глаз, смотря в которые, сразу осознаешь своё бренное место в этом мире. Отвратительно. Алексей Макаров слишком часто с этим сталкивается. Он знает этот взгляд лучше, чем своё отражение. Им разрисованы все тетрадки, на них не жалко чернил и потраченного личного времени. Алексей Макаров единственный, кто является тем самым фехтовальным исключением. Его это менее, чем интересует. Он предпочитает отсиживаться большую часть занятия где-нибудь в углу, черкая что-нибудь в своем альбоме. Иногда это рассказы или карикатуры на одноклассников. Все вокруг знали об этой его причуде, и трогать не решались. Парень-то хороший, дотягивает до отметки «хорошо», и уже отлично! Главное не будить его бесов, ведь в выкрутасах он не уступал самому Гречкину. История жизни Макарова тоже не менее насыщенная. Макаровы — сироты, которых по доброте душевной приютил дальный родственник. С раннего детства он и его сестра воспитывались в имении их дяди Игоря Грома, где его младшая сестра и по сей день продолжает заниматься с гувернанткой, а сам Лёша наведывается туда лишь на каникулы. От прошлой жизни у них осталась только фамилия, да квартира в Петербурге, которая так и пустует, ожидая своих хозяев. Но пока молодой человек коротает свои дни здесь, с периодичностью вляпываясь в мелкие передряги. Кроме них для него из развлечений в лицее только сочинение эпиграмм да выпуск стен газеты, для которой периодически Лёша рисует. Ораторские клубы и дебаты не для него, учитывая, что там блещет своим превосходством Гречкин. А Макаров не любит часто пересекаться с ним, еле высиживая смежные уроки со старшими учениками. — Эй! Господин Макаров не желает сегодня составить мне компанию в фехтовании? Или снова вы заняты чем-то важным? Может, написанием обидной, оскорбляющей честь и достоинство записки? — Гречкин кричит издалека. Издевается и ждёт реакции, прекрасно зная, что ни одна морщинка даже не соберётся на чужом лбу. Лёша терпеливо откладывает альбом и карандаш. Вокруг всё так же шум, лязг металла и топот. В воздухе собирается пыль, частички которой отлично видно под лучами солнца, которые бьют из окна, пока Макаров ютится на широком подоконнике. — Про тебя я и вслух сказать могу всё, Кирилл. Не стоит лишний раз клеветать. Лучше бы присмотрелся к своим друзьям, — отчеканивает Макаров, освобождая своё место. — А мы разве не друзья? К тебе я уже присмотрелся! Это Лёша слышит прямо в дверях зала для практик. На долю секунды внутри что-то застывает, но парень не позволяет себе обернуться или бросить что-то едкое в ответ. А ещё он слышит, как завистливо начинают перешептываться остальные. Они завидуют и иногда хлеще Гречкина пытаются как-то задеть Лёшу, в надежде, что хоть так их идол обратит на них внимание. Дальше едких слов дело не доходит, потому что никто не хочет проснуться однажды утром полностью измазанным чернилами. К запискам он действительно не имел никакого отношения, но Кирилл теперь точно от него не отстаёт. Возможно даже объявит настоящую войну или даже попытается заколоть «сиротку Макарова» своей шпагой. Последнее будет уже в крайнем случае, ведь Кирилл слишком умён для беспричинного насилия. Тем более к Лёше, которого он уважает, несмотря на все эти идиотские подтрунивания. Но фактом остаётся то, что он не успокоится, пока не найдёт человека, который осмелился посягнуть на его эго. — Алексей! Пустой коридор звенит под тяжёлыми шагами в кожаных сапогах. Лёша останавливается у окна и ждёт, когда кричащий догонит его. Молодой человек прекрасно узнает Гречкина и немного раздражается, представляя, как тот спотыкается пару раз и так не добегает до него. Но Кирилл вполне уверенно орудует своими длинными ногами и в пару шагов оказывается около Макарова. — Я думал, наша беседа завершилась, Кирилл Всеволодович. Я клянусь, что никаких эпиграмм про вас не сочинял, а уж тем более не подбрасывал их вам в комнату, — Лёша ненароком поглядывает на дверь в зал, надеясь, что никто не решит пораньше сбежать с занятия, следуя примеру Кирилла. Их не должны здесь видеть вдвоём, иначе это будет означать, что Гречкин выбрал себе любимчика. А Макарову такие проблемные почести не нужны. — Можешь выдохнуть. Ты в самом низу моего списка подозреваемых, но твоя совесть все еще не чиста передо мной. И ты сможешь очистить её, если поможешь мне, — Кирилл смотрит, как бы нависая. Его волосы растрепаны, а рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, что совсем противоречит этикету. — Моя совесть — моё дело. И мне все равно, как это отражается на вас. — Это мой выпускной год, помни об этом. В конце будет кое-что очень важное, что увековечит мой выпуск в истории лицея. Но есть люди, которым это очень и очень не нравится, Лёш. Мне хотелось бы устранить всех предателей, а ты бы мог помочь мне. — А мне с этого что? Макаров начинает потихоньку закипать. Злость вместе с интересом смешиваются в крови, нагреваемой Гречкиным. — Всё просто. Я разрешу тебе участвовать в нашей шалости. Ведь я знаю, что ты бы точно не отказался добавить в свою скучную жизнь щепотку остроты, — Кирилл широко жестикулирует и старается не отводить взгляда от чужих глаз. И действительно. Лёша не может отказаться от такого. — А ещё ты сможешь высказать вслух всё то, что будет стыдно написать на бумаге.