Дорогой читатель...

Осенний мир. Учёба захлестнула меня с головой. Я иногда мотался по разным факультетам и занятиям, чтобы понять, на какой из них я всё-таки хочу поступить, однако, мыслей на этот счёт в моей голове абсолютно не было. Они просто… Пропали. Если перед началом учёбы я ещё мог думать над этим, то во время занятий я совершенно потерял ход мыслей, который вроде бы уже вязался в моей голове. Виной тому мои бешеные попытки отточить своё фортепианное мастерство до идеала, и, конечно же, беспричинная тревога. Нет, я не могу сказать, что тревога прямо совсем беспричинная: я ведь уже упоминал то, что чувствую прикосновения и шарахаюсь отражающих поверхностей? Честное слово, это так мешает жить… Я избегаю любого окошка, зеркала, даже рояля. Когда я играю в актовом зале, постоянно смотрю на клавиши или в партитуру, лишь бы не видеть гладкой зеркальной лакированной поверхности инструмента. Я понимаю, звучит, как бред, но, читатель, не в твоей обязанности меня понимать. Я всего лишь пишу, что думаю, и думаю, что пишу. Я волнуюсь об этом постоянно, я не могу забыть об этом ни на секунду. А если я всё-таки и забываю о своей беде, то она где-то рядом со мной, словно музыка на фоне. Я настолько давно не смотрелся в зеркало, что, кажется, уже забыл, как выгляжу. Это кошмарно, это ужасно, и, в некотором роде, мне даже стыдно в этом признаваться, однако, от себя не убежишь. Я всё никак не мог понять, с чем всё это может быть связано. Очевидно, что с мамой, но… Да, это звучит глупо, это звучит смешно, но я чувствую её прикосновения, я чувствую её взгляд. Но я бы не сказал, что я переживал её смерть настолько сильно. Конечно, я горевал, я плакал, я говорил с кактусом (но это уже в порядке вещей). Но ведь бывали и такие ситуации, когда кто-то терял близкого человека, и, как максимум, спивался или впадал в депрессию, а я… А я просто схожу с ума. Это странно, это очень странно. Я много читал. Я углубился в психологию настолько, что мне начиналось казаться, что я изучал её всю жизнь, я переисполнился в ней так, что хоть прямо сейчас иди и работай психологом. Я изучал различные заболевания, случаи, ситуации, медицинские карточки известных своей болезнью пациентов, однако, ничего похожего на мой случай не нашёл. Полная пустота. Я чувствовал себя беспомощным. Таковым я являюсь и сейчас. Мои друзья (а этих людей я теперь точно могу назвать друзьями) постоянно беспокоились обо мне. Они понимают, что со мной что-то не так, потому что с утра я весел и шутлив, а к вечеру по коже начинает бегать мерзкий холодок и я начинаю ёжиться и извиваться в собственном теле, пытаясь спрятаться от того, что чувствую. Они понимают, какой я на самом деле и какой я тогда, когда пытаюсь заглушить свои мысли, перекричать себя в собственной голове. Мне кажется, что эти люди смотрят на меня с некоторой жалостью, потому что, если честно, я бы на себя смотрел именно так. Может быть, я слишком строг к себе, однако чувств от себя не отделишь. Это совершенно не играет мне на руку… Если не брать в толк то, что дрожь пробирает меня каждый раз, когда я вижу отражающую поверхность, всё… хорошо. Звучит очень смешно после того, как я рассказал, что со мной всё очень не в порядке, не так ли? Ха-ха… Мне нравится здесь. Эта академия – замечательное место. Замечательные студенты, милые учителя, приятные уроки… Что ещё нужно для счастья студента? Ах, конечно, стипендия. Я ведь ещё и пособие получаю, потому что осиротел. Когда покупаешь на эти деньги мороженое, даже как-то совсем и не грустно становится. По выходным мы обычно гуляем. Мы гуляли в сентябре, тогда ещё листья только начали желтеть и опадать с деревьев. Дожди были лёгкими, проходили быстро. Всё красилось в жёлтый, оранжевый и бордовый. Закаты становились слаще, стали походить на мёд. Мы ходили в парк неподалёку, там много листьев падало постоянно. Они ссыхались и приятно шуршали под ногами. Я помню, мы пришли тогда в этот парк, собрали опавшую листву в огромный сугроб и лежали там вчетвером. Как дети, ей богу… Зато весело было. В октябре дожди усилились. Гулять подолгу стало невозможно. Однако и эту проблему мы решили: Эдвин просто выбежал на площадку перед академией в одной рубахе и шортах во время ливня, а мы что? А мы за ним. Мы что, не люди что-ли? Так у нас появился такой осенний ритуал – выбегать на улицу, а потом кутаться в пледы и сидеть у кого-нибудь в комнате. Обычно мы сидели либо у Шарлотты, либо у Кристофера, потому что у них как-то уютненько. У меня в комнате всё весьма и весьма уныло: я вообще больной и об этом не думаю. А Эдвин что? А Эдвин ничего. Он вообще живёт в библиотеке. Темнеть стало раньше, это очень заметно. Если вначале осени на втором занятии закат ещё пылал, то тут он уже, можно сказать, тлел, как уголёк. Это успокаивало, но моя тревога почему-то усиливалась с каждым днём. Потом я понял, почему: Тёмное окно лучше отражает. В ноябре это превратилось в сущий кошмар, поэтому я просто уходил репетировать в зал. Однако это всё равно не отнимало у меня и хороших моментов. Например, в ноябре выпадает снег, который уже не тает, а я люблю снег. Из всех осадков он, пожалуй, в моём списке лидирует. Одеваться мы с друзьями стали куда теплее, за этим пристально следила мисс Денсон. Она всегда напоминала нам надевать шарфы и шапки, что было очень мило с её стороны. Правда, это почти никак нам не помогало: мы всё ещё дети (или идиоты), так что грех выйти на улицу и не утонуть в сугробе хоть один разок. Мы промокали насквозь: некоторые студенты смотрели на нас, как на ребятишек, некоторые – с улыбкой. Какая-то часть учеников даже осмелилась к нам присоединиться. В один день, когда нас было очень много, двор академии превратился в снежное побоище, откуда не выйдешь без прилетевшего тебе в шапку снежка. Должен сказать, что к нам присоединились не только студенты, но и некоторые учителя. Я точно помню, что там был историк: совсем молодой учитель, который только сам выпустился, и преподаватель по точным наукам – стройный высокий мужчина в возрасте, с бородкой и моноклем. Мы думали, что он, скорее, устроит всей академии взбучку за этот снежный шторм, потому что выглядит преподаватель всегда очень надменно и строго, однако, наш балаган он поддержал, чему мы были приятно удивлены. Как-то так я и прожил до ноября. Ха-ха, говорю так, будто это было действительно сложно. Нет, конечно, совмещать учёбу и отголоски чего-то явно нездорового – не самое лёгкое, что мне приходилось проворачивать в жизни, однако, это всё-таки не война. Так что жить можно. Не сказать, что мне уж было слишком сложно с этим, но… Но хотя бы нескучно. Заняться было чем, так сказать. Должен сказать, я действительно полюбил всю эту учебную атмосферу. Да, в пансионате она тоже была, и она была по-своему родной, но здесь я чувствую себя максимально в своей тарелке. Учёба хоть и тяжела, но не вызывает такого чувства, будто я вынуждаю себя делать то, что не хочу. Я действительно хочу учиться, это действительно увлекает меня. Я погрузился в этот омут с головой, и мне это нравится. Есть что-то особо эстетичное в том, чтобы сидеть в тихом кабинете на третьем этаже, долго смотреть в одну точку, думать о чём-то, а потом вдруг резко понимать, что снова подступает к горлу эта странная волна тревоги, и тут же начинать забываться, выдавливая из клавиш мелодии. Иногда приходится останавливаться. Зачем – не знаю. Из собственных эстетических побуждений. Прислушиваться к шорохам. Находить в них что-то странное и чарующее. И снова начинать бороться с тревогой. Мне, честно говоря, стыдно перед студентами, около которых находится кабинет фортепиано. Буквально за стеной чьи-то комнаты жилого корпуса, а я нахожу что-то до боли романтичное в ночном посещении кабинета фортепиано. Во всяком случае, насколько я знаю, на мои ночные рандеву с музыкой никто не жаловался. Или, может быть, я просто так думаю. Часто ко мне заходит Эдвин. Ему нечего делать по ночам, ему скучно. Он стаскивает какую-нибудь книгу с библиотеки, на цыпочках идёт по коридорам туда, в тот кабинет, в котором нахожусь я, тихонько открывает двери, да так умудряется, что они не скрипят противно, а совершенно беззвучно, и садится на стул, который стоит около учительского стола. И слушает. И читает. В первый раз, когда он так сделал, я, честное слово, испугался не на шутку. Нет, ну а как такое понимать: сидишь себе, играешь, увлекаешься процессом, а когда заканчиваешь играть очередное произведение, слышишь вдруг шуршание страниц, поворачиваешь голову – а там, в углу, сидит маленькая подростковая фигурка, а в темноте-то особо лица не разобрать. Да-да, можно ведь и свет включить, скажешь ты, однако я не любитель… света. В свечах есть особый шарм, вот что я тебе скажу. А они светят не так ясно и далеко, как хотелось бы. Поэтому в тот раз, когда меня чуть не сразил инсульт, инфаркт, обморок и коронавирус, лица было не разобрать. Точнее, разобрать, конечно, но с трудом: при свете свечей оно сильно исказилось, да и моё неидеальное зрение сыграло свою роль. – Боже мой… – выдохнул я, схвативший за сердце. Худощавая фигура в ответ лишь посмеялась. Надо же. Человек живёт больше всех нас вместе взятых, а ведёт себя всё равно, как ребёнок. Нет, это вовсе не старик, живущий в теле подростка, это подросток, живущий в бессмертном теле. Никакой целесообразности в нём нет. – Какого чёрта?.. – спросил я, подняв взгляд. – Испугался? – спросил Эдвин. – Зачем ты это сделал? Тебе делать нечего? А если бы я умер от страха? – у меня у самого не было цели вести этот разговор серьёзно. Я должен был прогнать прочь тревогу, которая и так засела в моей голове достаточно тщательно, чтобы беречь свои нервы. – Моей целью не было тебя напугать, – сказал Эдвин, подходя ближе ко мне. Его лицо становилось яснее по мере приближения к свету свечи. – Я просто услышал, как кто-то играет. Вот, взял книгу. Пришёл. Почему-то у меня не было сомнений, что здесь находишься именно ты. – Почему же? – усмехнулся я. – Ну как же? Ты выглядишь очень тревожно. С твоим уровнем волнений, которые читаются на твоём лице довольно просто, неудивительно, что ты хочешь отгородиться как от чужих мыслей, так и от мыслей собственных. Надо же. Он читал меня, как открытую книгу. Конечно, это неудивительно. Он ведь прожил такую долгую жизнь, и в ней определённо были люди разные, друг на друга непохожие, и был кто-то из них такой же, как и я, хранящий что-то, что неизвестно ему самому. – Что же, тогда ты оказался, несомненно, прав, – я снова усмехнулся, только уже с некой ноткой печали и разочарования в самом себе. Почему-то все слова Эдвина звучали для меня оскорблением. Он не пытался выставить меня жалким в моих же глазах, однако, именно таким я себя и видел. И мне казалось, будто все люди вокруг видят меня абсолютно так же. – Виктор, – он посмотрел мне в глаза собранно и серьёзно, и, я клянусь, никогда ещё в его взгляде не было столько сосредоточенности, – тебя ведь что-то тревожит, не так ли? – Да-а-а, – растянул я и неловко отвёл взгляд, понимая, что меня застали врасплох, – есть такое… совсем немного, – врать смысла не было. – Почему же ты не рассказываешь об этом никому? Ни своим друзьям, ни учителям, ни… вообще никому. Я почему-то готовился бежать. С одной стороны, сил моих больше не было это терпеть: каждый раз, когда я снова замечал силуэты в зеркалах, мне хотелось рыдать, закутаться в одеяло и больше никогда ничего не видеть. Но я не хотел никому об этом говорить. Думал, что само пройдёт, что выкарабкаюсь как-нибудь, что я просто волнуюсь после смерти матери, но сейчас, спустя почти полгода, я понимал, что это далеко не так, что дело не в её смерти, что это вообще не так. Что это не имеет даже… прямого отношения ко мне. Нет, эти чувства мне чужды, они приходят откуда-то извне, они не мои и быть моими не должны, это просто какой-то паразит, который живёт во мне, а моя голова идёт кругом из-за этого. Но Эдвин застал меня врасплох. Он взял меня за обе руки, не давая мне сбежать. Кажется, он и эту мысль на моём лице видел. Он видел меня вдоль и поперёк, буквально насквозь. Я покраснел и уставился в пол. Мне не сбежать. – Да… Просто в этом нет ничего такого. Немного тревожно без причины, так что… всё нормально. Я всегда таким был. – Да что ты? – спросил Эд. – В первый день ты был совершенно другим. Нет, это не просто тревога. Тревожные люди не озираются по сторонам, не выбегают из кабинетов, не начинают неожиданно заикаться. Ты ведёшь себя так, будто кто-то преследует тебя. Неужто ты во что-то ввязался? – Я? – я посмотрел на Эдвина и громко рассмеялся. Нет уж, ничего незаконного я не делал. Тем более, чтобы меня прямо преследовали… Нет конечно. Однако в словах Эдвина была доля правды, которую я сам от себя почему-то скрывал. Боялся признаться себе. И вот в чём – у меня действительно было такое чувство, будто меня преследуют. – Нет, я не мог… не было причины. Тут, скорее, что-то другое… Я не знаю. Я сел на банкетку и снова начал сверлить взглядом пол. Эд подвинул стул так, что мог сесть напротив меня. Он снова взял меня за руки и начал вглядываться мне в душу. Меня это очень напрягало, потому что мне было неловко, и это во-первых, а во-вторых я понимал, что по глазам он всё прочитает… А я этого не хотел. – Расскажи мне. Я молчал. – Ты можешь доверять духу библиотеки. – Я… Я не знаю. Правда, я не знаю, что со мной происходит. Мне просто страшно. Вот и всё. Это всё, что я могу сказать на этот счёт. Я правда не понимаю. – То есть?.. Он задал мне этот вопрос. Короткий. Это всё для того, чтобы вытянуть из меня то, чего я не знаю. Что я взболтнул лишнего. Чтобы ему стало понятно. Это очевидно. Конечно, он не желал мне зла и вытягивал из меня слова для моего же блага, однако мне было весьма неприятно. Но я был застигнут врасплох. Я понимал, что если я не расскажу ему то, что чувствую, он меня не отпустит. – То есть… Ещё вначале года что-то начало поглощать меня. Я не знаю… Это глупо… – Ничего, всё нормально. Продолжай, - сказал он и улыбнулся. Его слова были мягкими. Я чувствовал каждой клеточкой своего тела, что Эдвину можно доверять. Будто… будто на приёме у психотерапевта. – Хорошо… Итак, я… Это просто странное беспокойство. Да, ты прав, абсолютно прав, у меня такое чувство, будто за мной следят. Только… только не напрямую. Я чувствую странные вещи… – я заикался, потому что думал, что выгляжу, как идиот. На самом деле, наверное, я выглядел, как человек, которому нужна помощь, иначе скоро он… Ну, сделает с собой что-нибудь нехорошее. – Будто что-то пытается коснуться меня сквозь зеркала. Я ощущаю прикосновения, взгляд… – Чей взгляд? – Лёгкая улыбка пропала с лица Эдвина, оно снова стало холодным и серьёзным. – Я не знаю, – я не стал говорить, что мамин, что именно её взгляд я ощущаю. – Хорошо… Это всё? – Да… Думаю, да. – Думаешь? Или есть что-то ещё? – Да, это всё. – Ладненько, – Эдвин встал со стула и, наконец-то, отпустил мои ладони. – И… Так и что ты думаешь? – Что я думаю? Пока я не могу ничем тебе помочь, только выслушать. У меня есть кое-какие мыслишки на этот счёт, но… я ещё подумаю. – Ты что-то знаешь? – во мне что-то закипело. Нет, этот мальчишка определённо что-то от меня скрывает! – Я много чего знаю. Я же сказал, что у меня есть кое-какие догадки на этот счёт, однако… Стоит подумать ещё. Знаешь что-нибудь про зазеркалье? – Нет. Что это? –Ладненько, – вдруг сказал Эдвин, не дав мне ответа на вопрос, – пойду-ка я в библиотеку. Спать пора. И тебе тоже. Нет, тебе особенно! Спокойной ночи. Он вышел из кабинета, не дав мне ничего ни сказать, ни спросить. Вот хитрюга. Нет, он точно что-то знает. Я уверен.