Дорогой читатель...

12 декабря. Доброе утро, читатель. Сегодня я спал особенно хорошо, удивительно, что мне удалось забыть о моей странной тревожности. Кажется, я впервые за последние несколько месяцев по-настоящему выспался. Да уж, когда ты заложник собственных мыслей, жить не так легко, как могло быть. Я не говорил тебе об этом, однако, я всё-таки определился с ещё одним факультетом, на который хотел пойти – это история. Нет, не сказать, что я действительно хотел туда пойти. Просто… сложилась ситуация. Я, Эдвин и Шарлотта начали замечать, что кипение жизни в Кристофере медленно угасает, и было очевидно, почему. Учится он так, будто от этого зависит его жизнь. Конечно, в некоторой степени так и есть, однако он посвящает учёбе абсолютно все 24 часа в сутки, и мы не понимаем, когда он вообще успевает дышать, а про сон и еду вообще молчу. Короче говоря, человек настолько трудолюбивый, что страшно. Это мы ещё не берём в толк то, что он помогает всем, кому не попадя. Большую часть времени он посвящает своему основному факультету – истории. И вот, мы втроём решили помочь ему. Сначала Крис, конечно, отказывался, пытался как-то увильнуть, однако то, что ему нужна была помощь, было неопровержимо. Поэтому мы буквально заставили его принять то, что одному ему тут явно не справиться. Так мы и начали понемногу, хоть чем-то, помогать Крису. Ему стало немного легче. Во всяком случае, я впервые за эти месяцы увидел, как он спит. За письменным столом, правда, в форме, на учебниках, но… хоть как-то. Наше облегчение длилось недолго. На всю академию вчера объявили, что будет проводиться конкурс по истории, и его темой была конкретно история академии. И тут началось… Кажется, этому человеку необходим двадцать пятый час в сутки, но и этого ему будет мало. Мы стали помогать Кристоферу и на других факультетах, только пришлось это делать буквально латентно, потому что он не позволяет давать себе спуску, и как только речь заходит о том, что, возможно, ему нужна помощь, он начинает злиться и говорить, что «всё у него нормально, и вообще никакая помощь ему не нужна, да и что мы вообще так беспокоимся, всё же нормально, он отлично справляется». И делает глоток пятнадцатой кружки кофе. Бессмертным себя почувствовал. Я много думал над тем, почему он ведёт себя именно так. Не будет же человек без причины работать настолько усердно. Когда я говорю «настолько усердно», я имею ввиду настолько… Понимаешь? Думаю, да. В целом, складывается такая картина, что что-то послужило не очень весёлой причины для такого трудолюбия. А что – и узнавать страшно. Может быть, я спрошу его об этом когда-нибудь, но… явно не сейчас. Потому что, я уверен, он начнёт увиливать от ответа, говоря, что всё с ним нормально. Только вот выглядит это совсем нехорошо. И Кристофер, скорее всего, это понимает, только что-то не даёт ему это изменить. Ладно, посмотрим, что будет дальше. Конечно, я не собираюсь пускать всё на самотёк, однако… Я ничего не могу сделать. Кристофер – настоящая машина без тормозов, и это меня пугает. И не только меня. Я уверен, когда-нибудь он доиграется и поймёт, что так нельзя, но мы стараемся, чтобы такого переломного момента не случилось, либо… чтобы это был хотя бы не инсульт. Так вот, о конкурсе. Дел прибавилось, напряжение в академии возросло. Сам конкурс будет проводиться прямо перед новогодними выходными, а это значит, что он может либо приподнять настроение к празднику, как приятное дополнение, либо уничтожить его, сжечь и искромсать. Нет, нам, то есть мне, Эдвину и Шарлотте, может быть, и нет, а вот Кристоферу это будет стоить огромного количества нервов. Мы знаем, как он тратится на учёбу без остатка, так что… мы постараемся помочь ему по максимуму. Сегодня мы после учёбы решили развеяться и прогуляться. Вечером ни у кого из нас не было занятий, поэтому мы тепло оделись и пошли в большой парк, находившийся справа от академии. В парке помимо нас было довольно много ребят. Несмотря на то, что сейчас только первая половина декабря, все уже предвкушали новогоднюю атмосферу. Да и мы тоже, даже расслабились немножко, но учителя старались не давать нам спуску. Кто-то тихо говорил, кто-то смеялся вдалеке, покачивая ветки елей, с которых сыпался пушистый холодный снег. В целом, милая картина. Мы ходили некой «стеночкой» из нас четырёх, занимали почти всю дорожку, но старались не мешать окружающим. Главной темой наших обсуждений был, конечно же, конкурс по истории. У нас было некоторое преимущество в этом плане, потому что у нас есть Эдвин – человек, который может рассказать, по крайней мере, последние 162 года академии. Конечно, о том, что Эд – дух библиотеки, знали не только мы, и другие ребята тоже подходили к нему, обращаясь за помощью. Эдвин много чего рассказывал про академию – про забавные случаи, про учителей, выдающихся студентов и ещё множество всего. Мне казалось, что уже сегодня мы набрали достаточное количество материала, чтобы Кристофер имел шанс победить в конкурсе. Мы громко и шумно обсуждали вкус победы, тусуясь около дубовой лавочки, пока я не начал ощущать на себе пристальный взгляд. «Ну вот, опять…» – подумал я, потому что уже привык к подобному ощущению. Я обернулся. И обнаружил, что ошибся. На нас смотрели двое, стоящие около лавочки напротив. Это были парень и девушка. Парень был одет в черную водолазку и чёрные джинсы, на нём была легкая расстёгнутая куртка, за положение которой миссис Дэнсон могла бы по полной отчитать. Волосы его чуть завивались и чуть падали на плечи, имели светло-каштановый цвет, они переливались нежно и красиво, словно шёлк, а на правом ухе красовались две серьги, одну из которых принято называть кольцом, а другую – сосулькой. Вообще-то я не слышал, чтобы серьги называли сосульками, однако, я просто не знаю, как ещё назвать украшения, которые… висят. Взгляд у данного молодого человека был змеиным, хотя и радужная оболочка была какой-то бордово-розовой. Логично, что такую мину можно перепутать с приступом тревожности. Рядом с ним стояла девушка, лицом смахивала на него самого, с золотистыми волосами, собранными в низкий хвост. Пряди по бокам падали на лицо, но выглядело это весьма красиво. Брюки девушки были такие же, как и у парня, а из-под бежевой куртки выглядывала одна только чёрная маечка, на которую легкомысленно была накинута белая огромная рубашка. «Клянусь, – думал я, – миссис Дэнсон вас съест, что мокрого места не останется». Я начал пялиться на эту парочку в ответ. Парень ухмыльнулся. Я вообще не понимал, что в таких ситуациях делают. Это меня пытаются с грязью смешать силой мысли, или что? После моих краткосрочных рассуждений моя компания тоже обратила внимание на этих двоих. Теперь восемь глаз против четырёх. Ну, кто кого? – На полном серьёзе надеетесь победить в конкурсе? – начал парень, продолжая ехидно ухмыляться. – Почему нам стоит в этом сомневаться? – спросил я. – Не выйдет. Вы совершаете грубую ошибку в поиске информации. – Ну конечно, – я чуть не рассмеялся. Мы узнаём эту информацию из первого источника! – именно это мы и делаем. С чего такая уверенность? – Эту ошибку совершают все. Но… не все так дальновидны. Что же, если бросаете нам вызов, то посмотрим, чья возьмёт, – сказала девушка. Голос у неё был низким, томным, шершавым, как у пиратки. – Мы не собираемся бросать вам вызов, – сказал Кристофер. – Это конкурс, а не поле боя. – Для тебя, дорогой, – парень запрокинул голову и ухмыльнулся ещё сильнее, его лицо выражало какую-то жадность и властие, – я вижу, это, как раз-таки, поле боя, да какое… Что же, вы не будете бросать нам вызов, а мы будем. Чао! С этими словами двое двинулись в сторону входа в академию. Мы стояли. Нет, ну а что мы ещё должны были делать? Правильно, ничего. Поэтому мы просто стояли и смотрели друг на друга, пока вдруг синхронно не рассмеялись. Только вот в глазах Эдвина была некое сожаление. И снова он знает то, что ему следовало бы сказать, но он молчит в упор. Ну знает же что-то! Знает причину, по которой эти двое заговорили с нами, почему именно таким тоном и почему именно об этом. Молчит. А может быть, мне показалось. По крайней мере, я на это надеюсь. Когда мы вернулись в академию, я всё не мог перестать думать о том, что может знать Эдвин. А знать он может многое. Потому что живёт больше, чем мы все вместе взятые. Я негодовал внутри себя, потому что понимал, что этот хитрый дед спокойно может отмазаться от любого моего наводящего вопроса какой-нибудь глупостью, и это меня очень томило. Но мне нужны были ответы. Правда, я даже не знал, какие конкретно вопросы я должен задавать. Что случилось 8 лет назад? В какую сторону шёл ученик по фамилии Бейкер, когда тебе было 86? Что я должен был делать? Я не понимал, поэтому решил оставить свои догадки при себе. С одной стороны, я понимал, что Эдвин пытается защитить нас от чего бы то ни было. Он ведь дух библиотеки, он здесь живёт, это его дом, а учителя и ученики – это его семья. Он вряд ли надумает сделать что-то не во благо нам. Однако эта его скрытность, которую заметить невооружённым глазом было сложно, меня напрягала. Ну не может быть такого, чтобы здесь всё было чисто! Когда человек так смотрит, это значит, что что-то точно идёт не по плану.