Дорогой читатель...

Кажется, это один из тех немногих дней, когда мы могли не делать ровным счётом ни-че-го. Я проснулся и понял, что вообще ничего не понял. Если быть точнее, то я просто забыл, где нахожусь: уже привык просыпаться в кровати (невероятно), а тут… поднял голову со стола и немного опешил. У меня не было сил думать, потому что я был измождён учёбой и особенно вчерашним событием, которое уже не могло представляться мне реальным в силу того, что моей голове было больно совершать какие-то мыслительные процессы. В этот день мне не удалось созерцать потолок, да и даже если бы хотелось, всё равно бы не удалось: шея затекла, спина превратилась в дерево, приносящее боль каждому моему движению. Но я был счастлив. Опять-таки, я не понимал, почему, потому что думать было лень. Я просто чувствовал, что, как это обычно бывает, если человеку не надо идти куда-то с утра, то он, как правило, счастлив. Если, конечно, он не парализован, не болен и не одинок до смерти. А я не парализован… пока что (ну кто его знает, этот инсульт? С моими-то странными тревожными мыслями… и до него недалеко), не болен, и уж точно не одинок. В библиотеке, сопя в какой-нибудь коробке из под книг, спит дух библиотеки, видимо, смертельно ранивший незнакомого мужчину в порыве ярости, в женском корпусе – подруга, успокоившая вчера первого, а на моей кровати… друг с опухшими от слёз глазами. Да, всё в порядке, никто из нас не болен, не парализован и не одинок. И нам не надо никуда идти с утра. Мы счастливы, значится. И с нами вообще всё нормально. Не сразу я пришёл в себя. Ещё минут пять я смотрел в окно, зачарованное узорами лёгкого мороза, поцелованное утренним зимним туманом. Не знаю, чем меня привлёк этот мутный пейзаж, однако, рассматривать его показалось мне весьма интересным занятием, если не единственным, на которое я был способен. Я просто лежал, облокотившись почти всем своим весом на стол, поднявши только голову, глядел на оконную раму, вглубь уже настающего утра, и думал: «О, да… красиво… замечательно. Утро… утро настало. Очень мило. Очень кстати. Уже настала пора для утра. Вчера что-то было… А, в прочем… сейчас земля повернётся нашим бочком к солнышку, и всё нормально будет… так, я не помню… вчера кого-то застрелили?». Кроме бессмыслицы, увы, в голову ничего не приходило. Постепенно всплывали картинки вчерашнего вечера, и чем больше я вспоминал, чем больше понимал, что всё это действительно происходило, тем паршивее мне становилось. Я не хотел портить себе настроения с утра, однако, оно само так получилось. Кажется, даже моё сердце начало биться быстрее в несколько раз, а к лицу подступил жар и даже какая-то горечь. Я думал, что всё могло обернуться для нас иначе, если бы Крис не выхватил пистолет, или если бы Эдвин всё-таки убил того мужчину, в общем… всё могло быть по-другому, куда печальнее, чем есть на самом деле. И от осознания того, что наши жизни были на волоске от разрушения, мне всё больше хотелось не двигаться сегодня вообще никак. Помимо того, меня волновала ещё одна вещь ¬– реакция мистера Аэри. Я в его отношении, вообще, много чего не понимал. Почему никто не стоит на вратах академии? Почему никто не пришёл к нам на помощь, кроме Эдвина (А он бы всё равно пришёл, потому что только с нами и таскается, поэтому он не считается)? И если мистер Аэри знает о нашем вчерашнем ночном рандеву, то нам всем несдобровать, хотя мы не сделали ничего плохого. Может быть, вина капнет на Эдвина, потому что он ранил человека, но он ведь просто пытался спасти наши жизни, и его, получается, тоже не в чем винить, как бы Аэри этого не хотелось. Мне было интересно, почему всё так и эдак, но знать ответы на эти вопросы всё равно не хотелось, потому что они просто не могут меня порадовать. Нас не пришли спасать, потому что всем плевать на нас? Что же, не самая лучшая новость с утра. Я, борясь со своей волей не на жизнь, а насмерть, решил встать. Всё болело, будто я кирпичи на своей спине таскал всю ночь. За окном было ещё темно, но рассвет уже подступал к горизонту. Я всем лицом чувствовал мороз за окном. Это говорило о том, что я всё ещё жив, и слава богу (нет, не о том, что на улице холодно, ни разу) Я, наконец, оставил свой стол. Обернулся. На моей кровати мирно спал Кристофер. Ох, это была та ещё прелестная картинка. После такого-то вечера, это, пожалуй, было более, чем прелестно, видеть друга в такой непринуждённой обстановке. Сегодня никаких перестрелок, я надеюсь. Я снова взглянул на свой стол. Вид его оставлял желать лучшего: повсюду были разбросаны тетради, записные книжки, учебники, но 70% от всего мусора и не мусора составляли, конечно же, кровавые салфетки. Если бы кто-то зашёл в комнату, то подумал бы, что здесь произошло убийство, и, что же, был бы несомненно прав: каждый день в этой комнате уже на протяжении полугода проводятся похороны моих нервных клеток, просто вчера был квадро-тираж. Настоящая сенсация, правдивая трагедия, мировой бестселлер… Я опять посмотрел на Кристофера. Господи, до чего мне было легко видеть его тогда! Знаешь, читатель, я бы хотел пожелать тебе смотреть на своих близкий с таким же спокойствием и наслаждением всегда, когда тебе будет доводиться их видеть, но нет уж, не пожелаю, иначе, боюсь, перед каждой вашей встречей должно будет происходить чрезвычайное происшествие. Крис спал в обнимку с моей подушкой, не накрытый ничем абсолютно. Я решил это дело исправить – взял уголок покрывала и накинул его на Кристофера. Как бы мне хотелось забыть вчерашний день со всеми его прелестями, однако этого сделать было невозможно: кажется, каждая секунда этого вечера засела в моей голове настолько плотно, насколько это вообще возможно. Теперь и топором не вырубишь. Только тихое дыхание друга вытягивало меня из бренных мыслей. Каким же беззащитным человеком он мне казался в этот момент: таким маленьким, как котёнок или щенок, хрупким, легко ломающимся. Если честно, с его трудовой выносливостью, до вчерашнего дня я даже и представить себе не мог, что буду думать о нём в таком ключе. А вот когда он держал в руках пистолет, тогда я видел его несносной скалой. Только сейчас я понимал, что его взгляд был убийственно-суровым, а руки крепкими и уверенными потому, что ему больше ничего не оставалось. Он бы не бросил нас, а выбор действий был не так велик. Взглянув на скучные настенные часы, висевшие на стене напротив окна, я понял, что было около восьми часов утра. Не так уж и равно, на самом деле. Первым делом я решил пойти в душ, потому что, кажется, за вчерашний вечер с меня сошло семь потов. Я достал из шкафчика одежду, повесил её на руку, как официант обычно вешает полотенце, и пошёл. Я тихонько открыл дверь, стараясь не издать ни звука, окинул комнату взглядом, и ушёл. Некоторые студенты уже проснулись. Кто-то бренно ходил по коридору, потому что, видимо, больше делать было нечего, кто-то тихонько разговаривал. Всё это выглядело, как затишье перед бурей, однако для меня это значения не имело, потому что в моём понимании буря – это то, что было вчера. Боже мой, я никак не мог перестать об этом думать. Пока я шёл до душевых, окончательно убедился в том, что это был не сон, это всё действительно происходило. Я просто надеялся, что мои товарищи спят и не думают о том, о чём думаю я. В мою голову невольно начали лезть мысли о том, что, в целом, то, что произошло – не так уж и плохо. Помню, когда я учился в пансионате, я был до ужаса забитым и застенчивым. Не сказать, что другие мальчишки могли кардинально от меня отличаться, вовсе нет, все они были довольно прилежными учениками. Однако я ни с кем не дружил. Я был со всеми в хороших отношениях, но понятие дружбы для меня существовало как что-то чуждое, как то, что ко мне не относится, и к чему не отношусь я. Дружба была за пределами моего разума, она была у всех, кроме меня. Я уверен, каждый воспитанник пансионата нашёл себе друга, с которым мог поделиться самым сокровенным, с которым мог делать мелкие проказы и говорить о чём-то общим. Моим единственным другом был кактус, с которым у меня из общего только комната. Ну и то, что мы очень немногословные товарищи. А так… Общаться с кем-то для меня было новшеством и стрессом одновременно. Я просто к этому не привык. Но суть была даже не в том, что у меня не было друга, а в том, что все эти мальчишки были постоянно чем-то заняты. Каждый их день был наполнен чем-то, если они были вместе. Они могли сбежать с урока, кто-то курил, кто-то прикрывал первого, они шутили над учителями и не могли остановиться смеяться на уроках, хватаясь за животы руками, не взирая на строгий взгляд воспитателя или воспитательницы. Я, конечно, не скажу, что всё, что они делали – хорошо. Нет, я не мечтаю однажды сорваться и убить кого-нибудь, выпустив свою жажду приключений наружу. Просто… им было интересно вместе. Свою же жизнь в пансионате я могу описать, как один день, потому что она была однообразной и скучной. Каждый день я делал одно и то же – просыпался, шёл в душ, одевался, шёл на уроки, на переменах глядел в окно без цели, делал домашнее задание, иногда рисовал или записывал на бумагу драматические пьески, приходившие мне в голову, и потом засыпал. И так день за днём. Я мог только наблюдать за выходками одноклассников, потому что это единственное ощущение свободы, которое мне дарила жизнь – слушать, как и что они делали на прошлой перемене. Сам я себе такого позволить не мог. Сил не хватало. И совесть бы терзала, наверное. Да и одному потом по макушке получать… Такое себе занятие, честно скажу. Вот когда вас двое – это уже неплохо. Весело даже. А сейчас я чувствовал смятение. С одной стороны, события прошедшего дня ужасали меня до глубины души; тогда, на улице, мне казалось, будто я вот-вот заплачу кровью от поднявшегося давления и страха. Но с другой стороны… мне будто стало легче. Я был рад, что теперь у нас будет, что вспомнить, как бы садистски это не звучало, пусть воспоминания и не будут такими добрыми и тёплыми, какими они обычно бывают у нормальных учеников, которые не… не занимаются этим всем, в общем. Понимая, что это вряд ли именно то, что я бы хотел вспоминать в старости, я постарался думать о чём-нибудь другом, но мои мысли всё равно возвращались к тем двум мужчинами, пистолету, горящим глазам Эдвина и испуганному голосу Шарлотты, который всё вторил, что всё хорошо и всё закончилось. Поэтому я решил не думать вообще. Я зашёл в душевую. Там было немного холодно и пусто. Каждый мой шаг отзывался эхом, отскакивал от керамической плитки, обнимающей холодные стены. Кажется, я слышал собственное сердцебиение. Чтобы отвлечься от такой гнетущей атмосферы, я, вешая одежду на вешалку рядом с кабинкой, посмотрел в зеркало, поправил выбившуюся прядь. О нет, только не снова… Я вылетел из душевой, как ошпаренный, и те, кто видели меня, вероятно, подумали, что меня силой оттуда вытолкнули (ну конечно, я чуть не рухнул наземь, когда вылетал ракетой). Я ведь уже успел совсем забыть, что в зеркало мне смотреть не стоит, потому что со мной (или с зеркалами) что-то неладное. Что же, раньше меня пугали только странная необоснованная тревожность и ощущение, будто кто-то проводит руками по моей спине, странные глухие стуки. Хорошо, с этим можно было жить, хоть и с трудом. Просто сейчас я совсем не ожидал увидеть в зеркале позади себя высокую чёрную женскую фигуру. Совсем не ожидал. – Виктор? – передо мной, откуда не возьмись, появился Эдвин, что напугало меня ещё больше, я вздрогнул и окончательно рухнул на пол. – Господи… зачем так пугать? Честное слово, ты доведёшь меня когда-нибудь! – громко сказал я, чуть ли не переходя на крик. Эдвин только слабо улыбнулся. – Я не пытался тебя напугать. Ты напугался сам. Почему, кстати? – А… – я растерялся. Теперь я уже не мог ничего придумать. Все мои отговорки могли бы выглядеть как-то глупо, необоснованно и вообще нереалистично, поэтому я даже не стал пытаться солгать и замолчал, уставившись в пол. – Виктор, – сказал Эдвин и подошёл ко мне ближе, – ты в порядке? – Нет, – ответил я и улыбнулся, как кретин. Ох, ну разве я похож на человека, который может смело утверждать, что он в порядке? – Что с тобой? – Да… после вчерашнего всё никак не могу собраться с мыслями, ничего такого. – Что-то не похоже, чтобы то, что произошло вчера, могло повлиять на твой «грациозный» выход из душевой. – Поверь, могло, – я продолжал улыбаться. – Знаешь, видятся мне тут… в зеркалах… всякие сцены вчерашнего дня. – В зеркалах? – лицо Эда вдруг стало серьёзным, и я понял, что очень зря ляпнул эту глупость. – Ага… Хе-хе… – я начал нервно смеяться, пятясь в душевую, а Эдвин шёл прямо на меня. – Только в зеркалах? Нет? – Да, только в зеркалах… – В скольких ты видел? Как давно видишь? – Это что, какая-то викторина? Эдвин, прекрати, я хочу принять душ! – Извини, но мне придётся тебя отвлечь, – сказал он так же серьёзно, схватил меня за руку и потащил из жилого корпуса. Сначала я пытался сопротивлялся, настойчиво и громко говорил, чтобы тот отпустил меня, но у этого мальчишки, если честно, физической силы было не меньше, чем в сорокалетнем мужике. Он держал мою руку так крепко, как только мог, хотя я и пятился во все стороны, пробовал упасть (ну вдруг он отпустит меня, когда я буду уже на полу, а я убегу), только вот его настойчивость оказалась куда сильнее моей. Конечно, тянул он меня за собой не без использования своей магической силы, о которой я не знал до вчерашнего дня, потому что его глаза поблёскивали кислотно-зелёным. Но для меня разницы особо не было; с силой или без – меня всё равно куда-то тянут, и не просто тянут, а говорить о том, о чём я хотел умолчать до последнего дня в этой академии. Да, я надеялся, что меня отпустит, но решительные действия Эдвина, которые требовали ликвидации проблемы прямо здесь и сейчас, дали мне понять, что если ничего не делать, то будет только хуже. На самом деле я об этом знал. Просто не хотел признаваться в этом. Просто… Я не хочу быть ни в чём виноватым. Я не хочу подвергать жизни людей, которые находятся рядом со мной сейчас, опасности. И, тем не менее, я умудрялся это делать с самого первого дня обучения, пытаясь скрыть все свои невесёлые домысли. Народ потихоньку просыпался. В большом холле, том, что перед входом на сцену, людей становилось больше и больше. Некоторые странно пялились на меня и Эдвина, потому что я вырывался, как кот в ветеринарной клинике, а он неуклонно тащил меня, как верёвочку. Картина эта выглядела, я уверен, очень жалко и безнадёжно. Я не знаю, какое количество лестниц мы с Эдвином прошли, потому что я упорно не хотел подниматься, знал же, что меня ждёт участь. Я просто садился на лестницах, отпирался, пытался вырвать руку из каменной клешни Эдвина – безуспешно. Я посматривал на него и видел, что вся эта картина доставляет ему только забаву, а мне вот было не смешно. Во всяком случае то, что он улыбался и даже иногда хихикал над моими попытками сбежать, облегчало предстоящую беседу. Мы зашли в кабинет фортепиано. Ну, как сказать «зашли»… Меня туда затащили. Насильно. Оказавшись посреди помещения, я понял, что пути назад нет, потому что только втолкнул меня Эдвин в кабинет, он тут же закрыл дверцу на ключ, который спрятал у себя в кармане. Потом он с лицом, полным равнодушия, обошёл меня, закрыл окно, но штор не задёргивал. Видимо, понял, что отчаянный я могу и оттуда выпрыгнуть. Лицо его больше не было улыбчивым и смешливым, как в некоторые моменты, пока мы сюда шли, но и глаза перестали дико блестеть угрожающим зелёным светом. Я не знал, что и думать, и всё происходящее тревожило и давило на меня слишком сильно. Я просто стоял посреди кабинета и ждал, что скажется Эдвин. Дух указал мне рукой на банкетку около фортепиано, сказав сесть, а сам занял учительское место. Я не очень любил ранние уроки фортепиано, когда только проснулся и руки не двигаются, но в тот момент мне хотелось увидеть Дюри на месте Эдвина больше всего. Я сел на стул и продолжал молчать, широко раскрыв глаза и смотря в пол. Качался из стороны в сторону. Я не понимал, что должен говорить, в чём сознаваться; главное – я никого не ранил и не убил, я ни в чём не виновен, и вообще, заберите меня от этого маленького изверга! – Виктор, – тут же голос его сделался каким-то ласковым, будто материнским. Я вспомнил всякие истории про нечисть, где сначала, чтобы выманить свою жертву наружу, злой дух был очень нежен с ней, а если жертва не хотела выходить из дома, квартиры или комнаты (зависело от ситуации), то он становился очень агрессивным, начинал принимать нечеловеческие формы и угрожать, царапать двери, стены. В общем, Эдвин мне казался в тот момент именно такой вот нечистью. Отвечать ему было страшно, молчать – тоже, вдруг съест меня ещё? – Что? – спросил я, сделав вид, будто не понимаю, по какой причине вообще здесь нахожусь. – Что с тобой происходит? – спросил Эд так же ласково, но в глазах его плескалась строгость, какая бывает присуща опекунам, беспокоящимся за судьбы своих детей. Возможно, только благодаря его говорящим глазам я понял, что можно хоть чуть-чуть доверить ему то, что я чувствую, слышу и вижу. Зла он мне точно не желает. – Я не знаю, Эд. Понятия не имею, – я потёр глаза руками. – Ладно… – мальчишка вздохнул. – Вижу, ты просто не знаешь, с чего начать. – Да. Именно. – Я успокоился. «Маэстро, пытайте!» – думал я, будучи готовым к любым расспросам. – Ты видел что-то в зеркале в душевой. Что? – Эдвин, поняв, что больше сопротивляться я не собираюсь, немного расслабился, и теперь нам обоим стало немного уютнее. – Я не уверен, но… Это была высокая женская фигура. Выше меня головы на две, два с чем-то метра, если быть точнее. Лица не различить, одежды тоже, она была полностью чёрной, будто… будто состояла из теней. – Хорошо… – Эд снова тяжело вздохнул. Видимо, то, что он услышал, он хотел слышать меньше всего, но пытался сделать вид, что его вздох вообще к этому моменту никак не относится. – Давно такое видишь? – Давно, но не такое. С первого дня учёбы чувствую на себе чей-то взгляд. Какие-то нематериальные прикосновения, и… и стуки. – Будто из зеркала, да? – поспешил дополнить он. – Да, будто из зеркала. – Чей взгляд ты на себе чувствуешь? – Я не знаю точно. – Хотя бы примерно! Это важно сейчас. Любые догадки. – Хм-м… – я задумался, обхватив подбородок большим и указательным пальцами, и посмотрел в потолок. Сделал вид, будто он сообщил мне что-то очень информативное и необходимое и вернулся взглядом к Эдвину. Тот горел страхом и интересом, пытаясь сделать вид человека спокойного. Что же, глаза – зеркало души, тут и добавить нечего. – Мамин. Похоже на то. Эдвин вжался в стул, на котором сидел, стиснул зубы и сжал кулаки; я просто надеялся, что это он не меня готовится убить. Он отвёл взгляд в сторону и задумался о чём-то секунд на двадцать, видимо, пытаясь выстроить у себя в голове меньше чем за минуту план разрешения, насколько я понял, неочевидно серьёзной проблемы. – Почему ты раньше об этом не сказал? – Э… хороший вопрос, – посмеялся я, но Эду явно было не смешно. Теперь он выглядел строгим. – И всё же? – Я думал, что это временное явление. Что сам разберусь. – Разберётся он… – печально усмехнулся Эдвин. – Так… Что? Всё настолько серьёзно? Ты что-то знаешь? – я начал сыпать его вопросами, но он игнорировал их. Эд подошёл к окну и посмотрел куда-то вдаль, так клишировано, как только мог. – Помнишь, я говорил тебе про Зазеркалье? – сказал тот, не смотря на меня. – Помню. Это связано с Зазеркальем? Что я могу сделать? – Подожди ты… Ты должен знать представление о том, с чем имеешь дело, прежде чем бросаться решать всё это. Давай я расскажу тебе завтра или послезавтра? – Это связано с моей матерью? – Я расскажу тебе завтра или послезавтра, – строго сказал Эдвин, подошёл к двери и открыл её, – можешь идти. Он вышел. Я тут же кинулся за ним, но в коридоре его и след простыл. «Чёртов манипулятор! – думал я. – Сначала ласково вытягивал из меня слово за словом, а потом сбежал! Да ещё и в воздухе растворился! Настоящая нечисть…» Конечно, всё это думал я не со зла, а просто саркастично шутил у себя в голове, понимая, что теперь, скорее всего, у меня будут проблемы. Пребывая в лёгком шоке, я даже не мог сердиться или вообще испытывать какие-то негативные чувства; должен сказать, что мне вообще было трудно что-либо испытывать: Эдвин меня огорошил, сердце почему-то начало колотиться. Было такое чувство, будто он совсем не помнит о вчерашнем, а в голове его теперь только мои, если я могу их так назвать, галлюцинации. Я всё-таки осмелился сходить в душ. Помимо меня туда начали заходить и другие студенты, а потому было не так страшно. Знаешь, читатель, ты, наверное, знаком с такой штукой, что в ванной страшно закрывать глаза бывает. Вот какой-то страх из детства, что как только перестанешь видеть, то перестанешь и контролировать ситуацию, следовательно, обязательно появится перед тобой какая-нибудь страшная тварь и утащит тебя бог весть знает куда. Знакомо же? Так вот, у меня вышла ровно обратная ситуация. Открывать глаза было в тягость. Душ вымощен глянцевыми маленькими плиточками, в которых отражалась каждая частичка моего тела, которое не переставало дрожать при одной только мысли, что если вглядеться хоть в один из этих голубых квадратиков, то можно заметить за своей спиной что-то зловещее. Я готов был лить шампунь себе в глаза столько, сколько потребуется, лишь бы их было больно открывать. Так я и делал, пока не понял, что от кипятка тело становится тяжёлым, сердце начинает биться быстрее и голова начинает ходить кругом: это значит, что пора выходить, иначе если останешься дольше – можешь потерять сознание и умереть от инсульта, навсегда запомнившись бедным студентом, в комнате которого стоял дурацкий кактус. Да, в тот момент Чарльз казался мне тем ещё уродом. Ну а что? Он знает все мои секреты, а он всего лишь растение. Не животное даже! Его существование настолько же абсурдно, насколько и моя идея говорить с кактусом каждый день. Иногда мне становится стыдно. А потом просто смешно. Я вышел из душа. Напротив большого зеркала на входе в ванные комнаты стоял Кристофер; он расчёсывал ещё влажные волосы. – О, Вик, и ты тут, – заметив меня в отражении и улыбнувшись, сказал он. – Это удивительно? – я улыбнулся в ответ. – Ну… вообще-то да. – Что ты имеешь ввиду? – Я вышел раньше тебя, значит, и прийти мог раньше, а значит, заметил бы тебя около входа. А ты словно из воздуха появился. – Я забыл, что нахожусь в душе и впал в экзистенциальный кризис. Кристофер посмеялся и повернулся лицом ко мне. – Так значит, это ты тридцать минут не выходил из душевой? Я забеспокоился: думал, что там уж умер кто-то. – Лучше б уж я умер тогда, – попытался отшутиться я, но, видимо, не вышло. – Какие у тебя причины так страстно желать смерти? – с медленно сползающей с губ улыбкой спросил Крис. – Да всякие… – замялся я. – Что значит «всякие»? Так они есть? «Конечно, они есть, – думал я, желая провалиться сквозь землю тут же, – просто я не люблю про них говорить, вот и всё. Я надеюсь, что они испарятся как-нибудь сами собой, и мне не придётся что-то для этого делать, но я прекрасно понимаю, что так не бывает. Ещё и Эдвин… Нет, беде не миновать. И именно поэтому мне бы хотелось… Нет, не умереть. Просто не жить. Раствориться в воздухе – вот!» – Крис, ну что ты? Принимаешь всё близко к сердцу. Я же просто шучу! – Не пугай меня, – опустив голову, сказал друг, – в каждой шутке только доля шутки. Мы вышли из ванной. Казалось, всё стало каким-то прохладным и нерадушным: я почувствовал себя не в своей тарелке впервые за полгода. Да ещё и в такой день! Не думал, что какие-то ощущение, взявшиеся непонятно откуда, станут для меня настоящим разочарованием. – Да мало ли ты видел людей, шутящих про смерть? – спросил я, мучая в руках своё полотенце. – Я людей вообще мало видел, и ты об этом прекрасно знаешь, но те, с которыми мне доводилось говорить в той клинике… – Кристофер тяжело вздохнул и остановился. Я остановился тоже. – Они шутили про смерть каждый день. Знаешь, – как-то более легко начал Крис, – вообще, чем больше человек хочет умереть, тем больше он шутить. А все те люди… все эти больные, они… они какие-то похоронные стендапы устраивали. В один день смеялись над своим желанием быть похороненными в смешном розовом гробу с рисунком Барби, а в другой уже в нём лежали. – Где они взяли гробы с Барби? Кристофер уставился на меня, тараня тупым взглядом. – Ты серьёзно? Я рассмеялся. Крис улыбнулся, но не более: я понимал, что шутить всякие кладбищенские шутки при нём не здорово, потому что прошлое его не позволяет смотреть на смерть, как на предмет, над которым можно посмеяться, но удержаться не мог. – Перестань, это не смешно. – Да ладно, ты же сам улыбаешься! – Это нервное. Какое-то время мы шли, сохраняя какое-то напряжённое молчание, которое мне совершенно не нравилось. Нужно было начать диалог хоть с чего-то, поэтому начал я с сердобольного (больше не с чего было, уж извините): – Ты выспался? – Я? – Крис улыбнулся, и напряжение спало. – Ну, можно сказать и так. – Что ты имеешь ввиду? – Знаешь… сон был похож больше на обморок. Такое чувство, будто я не спал, а посредством сна спасался от навязчивых мыслей насчёт вчерашнего. – Ох, ну… Это ничего. Главное теперь забыть всё это поскорее. – Да… Кстати, извини за то, что занял твою кровать так беспардонно. Сил вообще не было. А ты… как спал? Ты вообще где спал? – Я… Я за столом спал. Неплохо, вроде бы. – С ума сошёл, что ли? Теперь уже я уставился тупым взглядом на Криса. – Что не так? – Знаешь, при таком сне можно получить ой сколько повреждений! Как ты себя чувствуешь? – Да что ты так печёшься! Сам-то, небось, только в таком положении и спишь… если вообще спишь. – Пф, – обидчиво выдохнул Кристофер, – если я так делаю, это не значит, что я делаю правильно. Да и вообще, я хотя бы не шучу про смерть. – О самом себе бы так хлопотал… – Да делать мне нечего! Тут на левое плечо Кристофера и на моё правое легли две небольшие ручки, больше похожие на лапки. Мы обернулись. Это была Шарлотта. – О чём так яростно спорите? – спросила она, задирая голову. – Да так, о наболевшем, – сказал Крис. – Как вы после вчерашнего? – Неплохо, – сказал я. – Будет лучше, если мы все просто больше не будем об этом вспоминать. Не так ли? – спросил Крис. Мы дошли до наших комнат, прибрались немного и пошли таким составом в столовую. Эдвина с нами не было, и я не понимал, почему он не показывается. Я думал, что, возможно, он просто теперь будет дичиться меня, потому что он знает то, что должен знать и я, а говорить не хочет. В столовой мы провели совсем немного времени, и в основном только неловко молчали, потому что все мы прекрасно друг друга понимали и без слов. Мы думали о вчерашнем, и только я пытался понять, связаны ли события минувшего вечера с опросом, который устроил мне Эд. Несмотря на то, что все эти страшные вещи удосужились произойти в такие дни, когда единственное, чего хочет душа – это мандаринов, настроение мы портить сами себе не собирались. Мы довольно много времени проводили на втором этаже, в том зале, где стояла ёлка. Помимо всяких тяжёлых дум мою голову ещё обременяло и наличие рядом с нами тех самых брата и сестрички, которые так мощно и с треском уделали нас на конкурсе по истории по неизвестным причинам. Всё это было так странно для меня, этот разговор Эдвина в кабинете директора, допрос, братья Мэя, отражения… в этот день я чувствовал себя так, будто перекрыл все свои раны с забившимися в них осколками чистым бинтом и сделал вид, что всё в полном порядке и вообще помощь мне не нужна. Я сам себе напоминал Криса. Он делает абсолютно так же. Я думал о том, как иногда мы стараемся помочь ему, когда он совсем ничего не успевает, с какой заботой и теплотой Шарлотта делает ему некрепкий кофе… Я прекрасно понимал, что для нас это совсем нетрудно, потому что Крис для нас для всех близкий и важный человек, но… Но своими проблемами обременять друзей я не хотел. Если Кристофер утопает в учёбе, то я прекрасно понимаю, что утопаю в чём-то куда более серьёзном и непонятном, и если этим с таким жаром интересуется Эдвин, беспокоится, что-то выясняет, то тут и без контекста понятно, что дело плохо. Кстати, об этом. Шарлотта сочла милым посидеть около ёлки на диване в пледах, поэтому я и Кристофер решили принести их, и мы ушли из зала второго этажа. На лестнице нас в прямом смысле поймал Аэри: он схватил меня за руку и сказал: – О, а вот и вы. Пойдёмте-ка на пару слов. Мы спустились на первый этаж. Я испугался, представляя в своей голове всевозможные сюжеты развития событий, но больше всего я боялся разговора об отражениях, потому что сам не понимал, что происходит, как оно началось и почему. К тому же, иногда вид директора меня устрашал: его серый мягкий свитер, в котором он обычно ходит, начинал казаться каким-то неестественно жёстким и колючим, а сам он был выше меня на голову; его густые, завязанные в высокий хвост, бледно-каштановые волосы, почти серые, переходящие в огненно-рыжие на концах, придавали ему какой-то львиной величественности и интеллигентности. В общем, да, он был важной и крепкой фигурой в этой академии. И это не могло не пугать. Да и Кристофер выглядел таким же взволнованным: мы почему-то думали, что придётся нам очень несладко. Аэри подвёл нас ближе к углу, где его было бы лучше слышно, и, оглянувшись, начал: – Эдвин рассказал мне о вчерашнем происшествии. – Мы не хотели делать ничего преступного… – начал, было, защищать нашу честь Кристофер, но Аэри только улыбнулся и перебил его. – Я знаю, знаю… В этом нет вашей вины, всё хорошо. Ты молодец, Крис, быстро среагировал. Не знаю, чем всё это могло бы кончиться… Но не старайся слишком сильно геройствовать в таких ситуациях. Это было очень опасно. Господин Аэри тяжело вздохнул и снова оглянулся. Он не знал, как начать говорить о том, для чего позвал нас, но это нужно было сделать хоть как-нибудь. – Вы, наверное, хотите узнать, почему это произошло, не так ли? – Да, верно, – сказал я с чувством глубокого презрения, мол, почему это вы не обеспечиваете безопасность студентов? – Что же… В академии сложилась непростая ситуация. Вы знаете что-нибудь о стражах? – Нет. – Я думал, этот старый дурак вам уже давно разболтал… Ну ладно. Тогда постараюсь кратко рассказать, кто они такие и с чем их едят. Так вот… Стражи – это защитники академий. Чем у академии их больше, тем лучше она защищена от угроз разного вида. У нас этот страж только один, да и то не очень опытный. Как правило, в одно учебном заведении их должно быть двое: один смотрит за положением внутри академии, другой – снаружи. Наш страж следит только за внутриакадемическим положением; внешняя оболочка здания для него самого пока что является опасностью. Поэтому временно функции второго стража выполняю я. Мне очень жаль, ещё раз, что это случилось с вами: я должен был быть наготове, однако… вчера случилось кое-что. Кое-какой серьёзный дисбаланс внутри академии. Я не мог видеть, что происходило на улице. Я не знаю, как мы можем решить эту ситуацию в данный момент, но, благо, у нас есть Эдвин, и хорошо, что вчера он оказался рядом в нужный момент. Я надеюсь, мы сумеем загладить перед вами вину. – То есть в академии не хватает одного стража? – спросил Кристофер. – Почему? – Второй… с ним плохо. Я не могу сказать точно, что с ним, но он больше не может оберегать академию. Мы пока не знаем, где взять второго. Мы можем послать письмо в другие академии, попросить выслать стражей из других городов, однако, насколько я понимаю, там ситуации не лучше. Не знаю, этот период – настоящий кризис. Не хуже первого, конечно, но… – А был первый? – Был. Ещё как был. Я бы рассказал вам, но время поджимает, сами понимаете, почему. За всем не уследишь, но нужно стараться, иначе – никак. Если хотите узнать что-нибудь про него, спросите Эдвина. Мы, уж было, сорвались с места, хотели бежать в библиотеку, потому что, наконец, появилось хоть что-то, чем мы могли коротать день до того момента, как стрелка часов приблизится к двенадцати, но Аэри окликнул нас: – Постойте! Он помолчал, убедившись, что мы остановились и слушаем его. – С наступающим, ребята. И Шарлотте передайте. Мы кивнули и снова сорвались с места. Аэри в этот момент совсем не казался мне неуязвимым человеком, который при одном только желании может меня раздавить. Теперь он был похож на большого доброго медведя. А мы всё бежали. Подхватив Шарлотту под руки, мы втроём ринулись в библиотеку. Эдвин стоял около одной из книжных полок, беседуя с полупрозрачной фигурой, сидевшей на самой верхушке, почти под потолком. Как только мы, громко топая, как кони, приблизились к Эду, призрачная девица в пышном платье удивлённо на нас посмотрела и растворилась в воздухе. Эдвин обернулся. – О, это ты, Вик, – мальчишка выглядел как-то бледно и болезненно, глаза его слипались, будто он не спал несколько дней, а руки дрожали тихонько, что сначала этого не было и заметно. – Эдвин, ты чего? – сделала шаг навстречу духу библиотеки Шарлотта – первая нравственная помощь академии. – Ты выглядишь… нездорово. – Ничего. Просто чувствую себя неважно. Со всяким бывает, – отмахнулся он. – Ну смотри. Говори, если что. Так, а… А мы зачем здесь? – Шарлотта обернулась на сто восемьдесят градусов к нам с Кристофером лицом. – Эдвин, – начал Крис, – господин Аэри рассказал нам про кризис Стражей. – Ах, да… Есть у нас такое… – В библиотеке есть материалы по первому кризису? – А что, у нас уже был второй? – Эд слабо улыбнулся. Смотреть на него было жалко. – Да, он ведь… Сейчас… – Оу, правда? Я думал, Аэри и Ян прекрасно со всем справляются. – Кто такой Ян? – спросил Кристофер, приподняв одну бровь. – Это… это Страж. Может быть, я как-нибудь вас познакомлю, если выдастся случай. Он не очень любит находиться с людьми, – тихо говорил дух библиотеки, меряя шагами расстояние до полки, на которой находились книги об истории академии Тоберга. – Видимо, поэтому защита академии такая слабая? – Вовсе нет, – усмехнулся Эд, – находиться в компаниях он не любит, но это не значит, что он ненавидит людей. Просто… у него есть свои причины. Крис, вторая полка сверху, тонкая бордовая книжка. Я не дотянусь Кристофер поднял голову. Оглядев вторую полку сверху, он, чуть вытянувшись, достал нужную книгу. – «Кризис академии имени Штейнер»? – Именно, – горделиво ответил Эдвин. – Я думал, что у неё нет именного названия, – заметил я. – Кто такой Штейнер? – Кристофер, разве на факультете истории ты не проходил это? – Видимо, нет, – задумавшись, ответил Крис. – Ладненько… В Вюрм из ещё тогда провинциального города переехала со своей семьёй юная барыня по имени Анна Люция Штейнер. Она тогда дала волю очень многим вещам. После неё женщины начали коротко стричься и носить брюки, общество стало каким-то… не таким официальным и чужим, каким было. В общем, мир стал немного радушнее, чем был до этого. Из-за всяких новшеств, которые она медленно, но верно вносила в общество, её отец якобы убил её и её приближенных крестьян, но её знакомый врач помог им всем выкарабкаться и сбежать. Шарлотта, ты же читала стихи Элиаса Зауэра? – Ага, – склонив голову набок, ответила девушка. – Это один из её душ. Он скрылся в Вене в обществе творческих деятелей. В основном, очень хорошо общался с Бетховеном, который на первое время взял того на попечительство. Йорг Хартмут Буш оказался в психиатрической лечебнице Вюрма. Что с ним было потом – неизвестно, возможно, выбраться оттуда ему помогла общественная деятельница Кларисса Конте. Крестьянка Хельга стала служить другому дому, а Тереза была увезена в Тоберг вместе с Люцией. Тут, на набережной, они жили вместе с физиком Иоганном Тобиасом Майером. Люция писала картины, Тереза училась играть на скрипке. Когда у Майера было достаточно денег, он основал эту академию и назвал в честь своей сожительницы. Когда девушка выросла и доучилась рисовать здесь, она работала и преподавательницей. Как-то так. – Интересно, – задумалась Шарлотта, – что стало с теми крестьянами, которые оказались в трудном положении? – Поговаривают, что Майер обещал Люции присмотреть за ними. Вряд ли они остались в беде. – Так а… почему же случился кризис? – Там и прочитаете. Простите, ребята, но сейчас я очень хочу отдохнуть. Давайте встретимся вечером около ёлки на втором этаже? – Хорошо. Может быть, тебе принести что-нибудь? Чай? Плед? – Нет, спасибо, Шарлотта. Ничего не нужно. – Ладно. Если что, мы и так постоянно находимся на втором этаже, так что, если что, можешь прийти раньше. – Спасибо, – он снова слабо улыбнулся. Мы вышли из библиотеки. Шарлотта листала книгу, которую выхватила из рук Кристофера, а тот даже и не заметил. Книга была не особо старая, выпущена десять лет назад, но запах у неё был именно такой, какой бывает у очень старых изданий. Чем ближе мы подходили к залу на втором этаже, тем сильнее чувствовался запах свежих мандаринов. Настроение даже как-то поднималось. – Эдвин сегодня какой-то странный, – сказала Шарлотта. – Ага. Выглядит очень болезненно, – ответил я. – А ещё утром он был совсем другим. – Ты видел его утром? – Ну да… – Вы говорили? Он ничего странного тебе не говорил? —спросил Крис. – Да ладно. Он устроил мне допрос. – Так-так, и насчёт чего? – Ничего. Просто заметил странности в моём поведении и спрашивал, как я себя чувствую. Прямо как ты, Шарлотта. Я посмотрел на девушку, и она улыбнулась. – Только ты никогда не запирала меня в кабинете фортепиано, чтобы спросить, всё ли у меня нормально. – Так значит, всё очень ненормально, если уж допрос был таким серьёзным, не так ли? И почему ты не говорил об этом? – Шарлотта посмотрела на меня сердито, но выглядеть угрожающе у неё не получилось. – Да там… неважно. Я расскажу вам завтра. Эдвин тоже обещал рассказать мне кое-что, там и поговорим. – Ну смотри мне… – А то что? Пледом задушишь? – Сомневаешься? – А она ведь может, – улыбнулся Кристофер. Мы синхронно плюхнулись на один из диванчиков в зале второго этажа: я сел справа, Кристофер слева, а Шарлотта посередине. На столике рядом стояло несколько больших стеклянных чаш с мандаринами. На соседнем диванчике сидели миссис Дюри и миссис Инклин, учительницы фортепиано и скрипки. Про Лис Инклин, ты, дорогой читатель, не знаешь, так вот, я расскажу. Я с ней пересекался не много раз, но точно могу сказать, что она женщина очень занятая и строгая, но, тем не менее, вызывает у своих учеников только положительные эмоции. Да, её очень любят. Я часто видел рядом с ней Эдвина, он ведь как-то говорил, что сейчас больше играет на скрипке, нежели на фортепиано или других инструментах. Выглядит она всегда, как модель, всегда чистая, выглаженная, волосы собраны в тугой хвост идеально прямых чёрных волос с голубыми, такими же, как и её глаза, вкраплениями. Учительницы улыбнулись нам, мы улыбнулись им и начали листать книгу с самого начала. То, что мы прочли, перевернуло моё мнение об академии с ног на голову. Когда только я поступал сюда, я не знал о существования духов библиотеки, Стражей, Зазеркалья и ещё кучи всего, что считалось мною не больше, чем выдумкой для того, чтобы пугать детей на ночь. Как только в моей жизни появился Эдвин, воспринимать такие вещи оказалось немного легче, и я стал думать, что маленькие мистические аспекты моей жизни теперь в порядке вещей. Да, здесь есть призрачные люди, одетые по моде 18-19 веков, живущие в библиотеке, чудаки со способностями сомнительного характера и много чего ещё, чего, по крайней мере, не видно невооружённым глазом. Однако… Там, в книге, было написано следующее: «…О происшествии в академии им. Штейнер рассказывали и сами студенты, ставшие очевидцами: «В академии происходили странные вещи. Мы приходили в ванные комнаты и видели, что зеркала разбиты, где-то начала сыпаться плитка. Мы боялись ходить в душ, потому что думали, что что-нибудь упадёт нам на голову. Многие из нас просто уезжали домой, а кто мог, тот забирал с собой друзей, у которых не было родителей. Однажды в зале упала балка, на которой висела кулиса. Кулиса, кстати говоря, была будто опалённая огнём. Спустя ещё какое-то время в комнатах самих студентов начали двигаться и разбиваться вещи. Многие спали по несколько человек в комнате, чтобы было не так страшно. На входе в жилой корпус стоял директор Джон Аэри, около входов в комнаты – учителя. Мы начали видеть в зеркалах разного рода тени, кто-то начинал сходить с ума. Однажды вечером, когда нужно было ложиться спать, на первом этаже, около зала, начался дикий шум, были слышны нечеловеческие крики. Мы почти не дышали. На следующий день нам сказали, что директор мёртв, и на его место поставили Марию Уолтерс. В течение года она установила неплохой порядок в академии, но за ней замечали общение с зеркалами, и это не могло не пугать. По какой-то неизвестной мне причине все начали очень сильно любить её, её замечали за взяточничеством и сотрудничеством с зазеркальем. Скорее всего, она как-то с ним связана, поэтому ей удалось быстро навести порядок в академии. В некоторые дни, когда директриса была зла, в академии опять начинали биться зеркала и падать вещи. Сын мистера Аэри надеется перехватить директорство над академией, потому что он не раз говорил нам, что новая директриса не внушает ему доверия, но нам кажется, что что-то помешает ему это сделать». Бывшая староста пятого курса тоже рассказала нашей редакции, что она видела: «Мистер Аэри сказал, что рассчитывает на нашу помощь, поэтому мы, старосты разных курсов, были готовы остаться в академии до самого конца. Одного из двух стражей убили, второго прокляли. Проклятие это снять невозможно, оно незаметно на первый взгляд и неизвестно, когда активируется, поэтому, можно сказать, на этого Стража мы не рассчитывали совсем. Ребята с факультета точных наук пытались снять проклятие, но от этого Альдориану становилось только хуже. Мы просто взяли его под контроль. Из всех, кто обладал силами, способными противостоять Зазеркалью, остались только учителя и директор, который пожертвовал своей жизнью ради спокойствия академии. Его сын Фрэнсис так и остался заведующим учебной частью, новой директрисой стала Мария Уолтерс. Сначала мы относились к ней очень недоверчиво, а сейчас к ней есть какая-то странная тяга. Я никак не могу описать это чувство, но я точно знаю, что мне оно не свойственно, чуждо. Помимо всего, у нас начали пропадать студенты». Друзья читали так увлечённо, что, наверное, забыли обо всём на свете. Только я краснел, потому что видел имя своей матери на страницах, видел, что она как-то замешана здесь, и от этого мне становилось не по себе. Вдруг рядом с Кристофером на диван плюхнулось ещё одно туловище, а второе закрыло собой свет. – Что читаете, недоросли? Мы обернулись. Рядом с Крисом с ехидной улыбкой сидел тот парень, который победил на конкурсе по истории, а прямо перед Шарлоттой стояла его сестра. – Сказал человек, старше нас на один курс, – с сарказмом ответил Кристофер. – Да ладно вам, – обидчиво сказал тот, – всё равно же старше, – Он приподнял обложку книги и нагнулся, чтобы прочесть название. – О-о, решили нагнать упущенное? – Нет, мистер Аэри сказал, что… что сейчас, возможно, начнётся второй кризис. Да и вообще, на своём выступлении о кризисах вы не говорили, так что ничего упущенного у нас нет. – С чего бы это сейчас начаться кризису? – спросила девушка. – Мы знаем только то, что вместо двух Стражей у нас в академии всего один, и то очень неопытный. – Ах, точно… отсутствие защиты академии, все дела… Здорово на вас жизнь вчера оторвалась! – Откуда вы знаете? – спросил я. – Как это откуда? Такое сложно было не заметить! Половина видела, а другая половина слышала от той, которая видела. Как жаль, директор был занят и пропустил представление… А кто у нас виновник торжества? – Он ни в чём не виноват, – опустив глаза в книгу, негромко сказала Шарлотта. – Уже не суть. – Откуда вы узнали об этом? – с трепетом спросил Крис. – Да так, птичка напела о твоём весёлом семействе. – Фира, достаточно, – сказал парень, сидевший около Кристофера. Девушка вздохнула. – У нас с тобой оно будто вообще к этому не причастно. – Так получается, виновники торжества – вы? – неожиданно серьёзно спросил Крис. – Нет-нет! Точнее… не совсем мы… ладно, забудьте. Парень встал с дивана и горделиво окинул нас взглядом. – Мы, хоть и немного, но знаем эту академию лучше вас. Я Мириэль. А она моя сестра, Фира. Если что-то будет нужно, дайте знать, и в таких случаях лучше делать подношения в виде сладостей, – он улыбнулся. Без слов они пошли в сторону лестницы, и на самом пороге лестничной площадки Мириэль добавил: – Ах, да. Мы не со второго курса. С четвёртого. Он улыбнулся так же ехидно, как делал это всегда, и ребята скрылись из виду. Ещё какое-то время мы сидели и молча читали. Изучив книжку от корки до корки, мы принялись её обсуждать и представлять себе ситуацию, если кризис начнётся снова. Все наши рассуждения сводились к тому, что собственные прогнозы нас не радовали. В конце концов, мы просто сели и молча смотрели на огонь в камине, который мы заметили не сразу. Мы тогда поняли, что происходит что-то неладное. Студенты проходили мимо нас, смеялись, говорили, брали мандарины, поправляли украшения на ёлке, и только мы втроём сидели, почти не дыша, и думали каждый о своём. Нам всем хотелось провалиться. Успокаивал только треск камина и медленно падающий снег за окном. – Ну и жесть, – сказал я, продолжая смотреть в одну точку. – И не говори, – сказала Шарлотта. – Знаете, – я решил разрядить обстановку, – я, наверное, пойду, отнесу книгу на место. Скоро вернусь. Я скинул с плеч плед и пошёл в библиотеку. Несмотря на то, что в академии была какая-то праздничная и радостная суета, всё это было будто бы замылено для меня, я будто находился в каком-то прозрачном шаре, который отгораживал меня от остального мира. Я опять был наедине со своими мыслями. Они оставались такими же навязчивыми и тревожными, но, кажется, теперь паззл складывается. Тут замешана моя мать, а значит, буду замешан и я, и осознавать это не очень приятно. Самое страшное, что кризис академии – это не массовый упадок оценок или какая-нибудь эпидемия простуды, это риск, это про жизни других людей, это и про мою жизнь тоже, это про проклятия, про сумасшествие, про смерть. «Это про смерть…» – подумал я и зашёл в библиотеку. Было тихо. Даже миссис Питерсон не было на месте. Казалось, там никого не было. Я слышал собственное дыхание и стук моего сердца. В такие моменты я жду какого-нибудь неожиданного звука и напрягаюсь, ведь с начала обучения мне сложно оставаться где-то одному. Я пошёл по направлению к той полке, где Кристофер взял книгу, и, проходя мимо стеллажей, заметил в одном отсеке двоих. Сначала, было, я прошёл мимо, но потом медленно отошёл назад. Из-за угла на меня смотрели две пары удивлённых глаз. Одним из тех двоих, которых я совершенно случайно заметил, был Эдвин: он держал руки в замке, и, что меня несказанно обрадовало, выглядел немного лучше, чем пару часов назад. Второго… человека, если я могу так сказать, я видел впервые. На стуле сидел худощавый юноша с прямыми, завивающимися к концам в разные стороны чёрными волосами; на нём была белая классичная рубашка с эффектным пышным воротом, ложащимся на грудь, и тёмно-серые брюки. Но венцом его образа была совсем не одежда, а чёрные кошачьи уши на макушке и длинный гладкий чёрный хвост. Я застыл от удивления, перебирая в своей голове множество и множество вариантов, что и кто это может быть и что это здесь делает. Паззл сложился снова, и я вспомнил, что видел такой хвост, когда заходил в зал. «Что же, это не нечисть, которая хочет устроить геноцид студентов, а какой-то местный вурдалак, так что всё в порядке. Сделаю вид, что не вижу вообще ничего удивительного, и, может быть, меня не убьют, как свидетеля чего-то страшного» – подумал я и спросил: – Мне книгу… на то же самое место ставить? – Ага, – Эд улыбнулся. Я хотел пойти и демонстративно, широкими шагами, медленно пошёл к нужной полке, но тут услышал: – Стоять! Ну-ка подойди. Я подошёл, готовый к моральным и физическим истязаниям. Аж глаза прищурил. – Виктор, это Ян, наш единственный Страж, – он указал рукой на парня с ушками. – Ян, это Виктор. – Приятно познакомиться, – сказал я и протянул руку. – Взаимно, – ответил Ян. Сначала он смотрел на меня со страхом и недоверием, но стоило нам коснуться друг друга, он тут же улыбнулся. – У вас хорошая аура, Виктор. – Что? – спросил я, приподняв одну бровь. – Я имею ввиду, вы нравственно чистый человек. – Ты… это видишь? – Да. Я же, всё-таки, охраняю порядок внутри академии. Мне важно видеть, чувствовать и знать, как чувствуют себя студенты. Нужно поддерживать баланс общей ауры, то есть общественные настроение внутри здания. – Почему ты один? – спросил Эдвин. – Я ведь только книгу хотел занести, Крис и Шарлотта всё ещё на втором этаже. – А, вот как. Ян, я должен познакомить с тобой ещё двоих. Я считаю… это будет необходимо. – Думаешь? – спросил Страж. – Да, это не помешает. – Ну да… они неплохие ребята. Думаю, ты прав. – Эдвин, а… зачем ты хотел нас познакомить? – спросил я. – Я говорил тебе, что скажу завтра, что можно и нужно будет сделать с твоими… видениями. Просто… это очень важно. Ян поможет нам. Только твои друзья должны быть в курсе, что с тобой происходит, во избежание недопониманий. – Было бы неплохо, только вот я и сам не особо-то в курсе. – Завтра всё расскажу. Ладно, всё, топай, куда топал, я что хотел – сделал. – Стой-стой-стой! А ты… точнее, вы будете вечером на торжестве? – Я, возможно, буду. Ян? – Нет, точно нет, – спокойно сказал юноша. – Почему? – спросил я. – Стражам не положено. – Оу. Ясно. Хм… может быть тогда встретимся после торжества у меня в комнате? Все… впятером? – Что же, – Ян задумался, – было бы неплохо. Договорились. – Хорошо. Тогда до встречи! И… с наступающим! Я отнёс книгу на место и пошёл к выходу. У самых дверей я остановился, потому что услышал голоса этих двоих. Я вышел из библиотеки, но приоткрыл дверь, чтобы подслушать их разговор: да, да, знаю, так делать нельзя, этика, все дела, ко всему прочему, я ещё и думать буду слишком много, если узнаю что интересное, только вот тогда мне было не до этого. – У него чистая аура? Ты серьёзно? – спросил Эд. – Так точно. – Так может тогда дело не в нём? – Не совсем в нём. Он просто стал жертвой ситуации. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Я видел, как он метался, как у него взгляд бегал по всем углам. Поверь, Мария действует на него с несказанной силой. – Тогда почему ты сказал, что у него чистая аура? – Аура-то чистая, только её поглощают зеркальные силы. – И что мы будем делать? – Я боюсь, придётся идти напрямик. Я сквозь все эти стеллажи почувствовал, как сбилось дыхание Эдвина, как его сердце начало биться чаще. – Ян, нет, мы не будем этого делать, слышишь? Ты же знаешь, чем всё может кончиться. – Тебе не нужно там присутствовать. Точнее, нельзя совсем. Вчерашнее использование сил тебя порядком вымотало, так что восстановись, для начала. Ещё чуть-чуть – и ты бы мог лежать без сознания несколько дней, понимаешь? – Но я же не могу их оставить! – Мы попросим помочь Фрэнсиса, и он… – Нет, стой, – перебил его Эдвин, – если мы сможем вернуть Марию обратно, какова гарантия того, что всё это – не её вина? Вдруг всё это – часть её плана? – Там и посмотрим. – Мы не можем действовать от балды! – Сказал мне человек, который всегда действует именно так, – усмехнулся Страж. – В моём случае я не ставлю на кон жизни людей. – А что ты предлагаешь? Ничего не делать? Не волнуйся, всё будет под контролем. Она, во всяком случае, не будет понимать, что мы наготове. – Нет, знаешь, если понадобится чем-то пожертвовать, я буду присутствовать. Я приду. – Не стоит. Обойдёмся без жертв. Зазеркалье на тебя зуб точит. – Именно поэтому я приду. Пусть я, только не студенты. – Используешь свои силы. Ничего больше. Никаких жертв, понял? Студенты не пострадают. – Видимо, ты и сам такой же отчаянный? – Уже не твоё дело. – Никаких жертв, никаких жертв… А сам-то! – Я не буду слишком большой потерей для академии. – Ян, что за дела? Страж в ответ только тихонько посмеялся. – Шутки он шутит! Возьми свои слова обратно! – Ты со стороны выглядишь точно так же! Я закрыл дверь, надеясь, что меня никто не слышал, и пошёл на второй этаж, испытывая чувства куда смешаннее, чем были до этого. Теперь тот момент, когда директор остановил меня на лестнице, казался куда глубже, чем был. Они все явно хотят донести до меня что-то, что я должен знать, до чего должен догадаться, но я понятия не имел, что именно. Я снова будто бы погрузился в какую-то сферу, которая окутывает меня, не давая коснуться внешнего мира. Всё было слишком размытым. Я вернулся на втором этаж с лицом а-ля кирпич и сел на своё место на диване. – Ой. Что-то мы и забыли про пледы, – сказал я. – Ага, – ответил Шарлотта. – Не до них как-то сейчас. – Сегодня такой день, а мы так много думаем, – сказал Крис. – Ты вообще всегда много думаешь. – А вы о чём думаете? – Да так… – сказал я, мусоля в руке прядь своих волос, – о многом… – О своей матери? – Кристофер посмотрел на меня с душещипательной проницательностью, что мне аж стало неловко. Я отвернулся. – Получается, так. – Ты с начала учебного года о ней думал? – Да нет… с чего ты взял? – Ты просто тревожный какой-то. Всегда. – Это так заметно? – Ага. А ты, Шарлотта, о чём думаешь? – Давайте просто признаем, что каждый из нас сейчас думает о Марии, – с упрёком сказала Флетчер. Мы сидели молча. Я с таким же усердием смотрел в камин, пытаясь найти ответы на свои вопросы в тлеющих углях, только вот даже огонь не хотел со мной об этом говорить. Спустя минут пятнадцать, как только нам наскучило сидеть в задумчивом молчании, мы отправились во двор академии. Сказать, что выходить после вчерашнего на улицу было страшно – это ничего не сказать, однако делать нам было больше нечего. Другие студенты либо хлопали нас по плечам, будто соболезновали нам по поводу чьей-то смерти (моих нервных клеток, наверное), либо смотрели с каким-то выражением лица, каждый человек, как правило, со своим индивидуальным: кто-то косился, кто-то посмеивался, а кто-то даже с каким-то восхищением глядел. Мы стояли на улице и разговаривали ни о чём. Беседа как-то не шла, хотя тем для разговора у нас было предостаточно. Просто все они сводились ко вчерашнему дню. Меня не пугало то, что может случиться со мной. В ужас меня ввергала мысль, что то, к чему я причастен, имеет катастрофические размеры, распространяется на всю академию и ставит под угрозу жизнь каждого студента. «Жертва ситуации… – думал я. – Ну конечно! Я жертва ситуации! Я ведь ни в чём не виноват, верно? Однако, расхлёбывать-то всё это придётся мне… Ну и семейка Адамс, ничего не скажешь». К тому же, пострадать от сложившейся проблемы могут не только студенты, но и учителя, а также духи библиотеки и единственный Страж. Меня бросало то в холод, то в жар, когда я вспоминал фразу Яна о том, что Эд мог потерять сознание на несколько дней, если бы потратил ещё хоть немного своих сил. Это было уму непостижимо! Его силы оказались такими хрупкими… и непонятно, почему. Я думал, что если кто-то и обладает силой, необъяснимой ничем, то есть мистической, сверхъестественной, то этой силы много, и она, как правило, сокрушительная, а Эдвин вчера только вспыхнуть успел и тут же погас; с утра был бледен и вял, будто заболел. Ян, к тому же, сказал, что Зазеркалье точит зуб на Эдвина. Возможно, эти вещи как-то связаны между собой, только вот я не понимаю, как именно. Эдвин ведь не проклят, его не держат в заложниках в Зазеркалье, он спокойно существует здесь, в академии. В чём же тогда проблема? Хотя то, что он единственный материальный дух библиотеки, говорит о многом. Почему он стал таким, он никогда не рассказывал, а ведь на это тоже есть свои причины. Больше всего меня беспокоило то, что я боялся за него, я попросту не знаю, что с ним. – Ой, кажется, мы забыли сказать «С наступающим», да? – рядом с нами возникли Фира и Мириэль. Оба они были в чёрных недлинных пуховиках и шапках цвета хаки с большими серыми помпонами на макушке. – Точно, – с упрёком сказал Кристофер, смотря на парочку очень угрожающе. – И вас с праздником! – прищурясь, улыбчиво ответила Шарлотта. – Вопрос есть, – неожиданно для себя сказал я. – Любой каприз за ваш шоколад, – очень элегантно, но издевательски сказал Мириэль, поворачивая голову ко мне. – Побереги себя, у меня к тебе слишком много вопросов, от диабета умрёшь. Так что обойдёшься. – Ну ты и дьявол, – парень скрестил руки на груди и демонстративно надулся, но, спустя пару секунд сказал. – Что у тебя? – Вы ведь победили в конкурсе только потому, что сказали ложь про академию, не так ли? – Именно так. – Почему? – Что почему? – вскинул одну бровь Мириэль. – Почему вы сказали ложь? Вы ведь, значит, понимаете, что ложь, а что правда. – У всех есть свои секреты. У академии тоже, – улыбнулся тот. – Значит, то, что сказал нам Эдвин, правда? – Правда. Но не всё. Он тоже вам немного приврал. Совсем чуть-чуть. Это не сарказм, не волнуйся. Эд ведь не глупый. Он тоже понимает, чего это ему может стоить. Хотя, думаю, даже после той информации, которую вы получили, ему немало влетело. – То есть вы знаете, что правда? – Немного. Мы писали доклад под руководством директора. Ты ведь и сам понимаешь эту схему: мистер Аэри сам не раскроет того, чего другим знать не следует. Что-то он говорил, что-то нет. Мы и сами ведаем в этом совсем чуть-чуть. Собственно говоря, он использовал нас, как пыль, которую пустил в глаза. Если у нас самый лучший доклад, следовательно, самый истинный. А ваш доклад говорит о многих интересных моментах и грешках академии, в которых студенты захотят разобраться и, возможно, если узнают, не будут больше гореть желанием учиться здесь. – Но ведь это не единственная академия, в которой замешан мистицизм! Их ведь великое множество по всему миру, не так ли? Им всем приходится тщательно что-то скрывать? – Так. В этом и проблема, – сказала Фира, не поднимая взгляда со снега, на котором оставляла следы от высоких ботинок. – Сначала падёт наша академия. Потом тысячи других. Все эти… люди… и не только люди, типа Эдвина, некоторых учителей, директора, в конце-концов, привязаны к учебным заведениям высшего класса. Куда им потом? И, к тому же… Девушка замолчала. В нашей компании повисла несколькосекундная неловкая пауза. Фира подняла взгляд и устремила его прямо на меня. – И, к тому же, все эти люди поддерживают баланс миров. Если их пристанища в виде учебных заведений, типа академий, училищ, консерваторий и некоторых школ падут, в мире настанет немалая разруха. Нет, не будет войны, земля не взорвётся и вселенная не схлопнется, но будет кое-что другое… Не знаю, как объяснить. Тут ни словом сказать, ни пером описать. Почитаешь в библиотеке. – Что-то типа массовой депрессии вперемежку с паранойей, – легкомысленно ответил Мириэль. – Именно, – сказала Фира. – Вот как… – я задумался, приложив указательный и большой палец к подбородку. – Спасибо. Буду знать. То есть, именно поэтому наш вчерашний случай не приобрёл никакой массовости? Никто не должен об этом знать? – Ага, именно так, – поддакивал мне Мириэль. – Но что будет делать академия? Аэри? Всё будет оставаться по-прежнему? – Что ты имеешь ввиду? – Ну… если у нас всего один страж, то что? Студенты и дальше будут находиться в опасности? – Ну ты и чудак, – усмехнулся тот, – конечно нет. Учительский персонал будет искать второго стража. И Аэри тоже. Дело только в том, что по всему миру дефицит стражей. Каждая душенька на счету. – Как так получилось? – спросила Шарлотта, поднимая маленькие пуговичные глазки на высокие фигуры, стоящие перед ней. – Вы же читали про кризис академии! Буквы мимо глаз проскальзывают? – Сейчас не время острословить, – строго посмотрел на Мириэля Кристофер. – Мы читали, но в книге не было ни слова про это. Там только про нашу академию. – Да-да-да, успокойтесь, – сказала Фира, ни для острословия времени нет, ни для разборок. Давайте не будем портить друг другу настроение в Сильвестр, ладно? Так… что ты спросила? Да, почему произошёл дефицит… лет десять назад, если я не ошибаюсь, по всему миру случился очень сильный дисбаланс с Зазеркальем. Если вы помните, тогда несколько дней не было света, а в СМИ нам вещали о сильных магнитных бурях, которые продлились примерно год. Эти «магнитные бури», как их любят называть в присутствии тех, кто не понимает, о чём речь, длятся и до сих пор, просто, как видите, их контролируют. Контроль этот, конечно, на клее для бумаги и картоне, так сказать, но он есть. – Что вообще такое это Зазеркалье, и откуда оно взялось? – Ну, нашёл что спросить, – насмешливо посмотрел на Кристофера Мириэль. – Мы тут не великие историки, что знать вообще всё. – Ну раз уж ты позволяешь себе насмешки, то, пожалуй, знаешь очень много, не так ли? – А что? Предлагаешь интеллектуальную дуэль? – Ох, нет, спасибо, заранее приму поражение, мне вас не победить, сударь! Пока Кристофер и Мириэль о чём-то страстно и с яростным энтузиазмом спорили (да, никто не понял, о чём вообще спор), мы втроём стояли в трёх шагах от них и с кирпичными лицами наблюдали за этой картиной. – Между ними какое-то напряжение, – заметила Шарлотта, скрестив руки на груди. – Ага. Романтическое, – с усмешкой ответила Фира. Мы с Шарлоттой немного удивлённо уставились на неё. – Что? – Нет, ничего, – ответила Флетчер, как-то злорадно хихикнув. С усилием отняв кошмарно увлёкшихся спором Криса и Мириэля друг от друга, мы разбрелись: брат и сестра пошли гулять по парку при академии, мы же на площади. Начался снег. Сугробы стали медленно расти. Белое покрывало декабря казалось мягким и воздушным, сглаживало все свои острые уголки и неровности, словно зализывало раны. Кристофер уселся в один из сугробов. – Он выводит меня из себя, – сказал он, скрестив руки на груди. – Ну ты и бука, – насмешливо ответила Шарлотта. – Почему это? – Я не думала, что ты будешь так долго дуться. Ты ведь обычно не такой вспыльчивый. – Меня мало что выводит из себя. Но я если из себя выйду, то обратно дорогу уже не нахожу. Он отвернулся. Полдень минул. Зимой ночи становятся длиннее, а дни короче. День стоял облачный, такой же обычный, как и куча таких дней, когда обычно идёт снег, было ещё светло, но сумерки уже норовили опуститься на город. Мы стояли в молчании. Тут Шарлотта опустилась на корточки, зачерпнула снег в голые розовые ладошки, слепила снежок и кинула в Кристофера. Он обернулся. Шарлотта хихикнула, заметив смятение на его лице. – Зачем? – с усталой натянутой улыбкой спросил Крис. – Вставай, – девушка подошла к нему и смотрела сверху вниз. – Вопрос всё тот же. – Вставай, а то умрёшь от менингита. – Не хочу вставать. Шарлотта постояла ещё несколько секунд около утонувшего в сугробе друга и плюхнулась рядом тоже. – От менингита же умрёшь, – передразнивая, сказал Кристофер. – Так ты тоже. Вместе умирать не так страшно. Я подошёл к ним и сел в сугроб слева от Шарлотты. Да, вместе умирать действительно не так страшно. Мы молча сидели в сугробе. Снег всё валил. Я не знаю, сколько прошло времени, пока мы сидели в таком положении, однако, вскоре я заметил, что из-за угла выходят Фира и Мириэль и идут по направлению ко входу в академию. – Смотри-ка, твой объект ненависти, – издевательски сказал я, глядя на Кристофера. – Вы теперь всегда будете меня в этом упрекать? – юноша закатил глаза и отвернулся, но, спустя пару секунд, ему в голову пришла какая-то идея: он поднял брови и с энтузиазмом посмотрел на снег В следующие пару секунд Мириэль, озираясь по сторонам, искал источник прилетевшего в него снежка. Его взгляд остановился на нас, неплохо проводящих время в сугробе. На губах его заиграла какая-то зловещая, взрывная улыбка, такая острая и наполненная энергией и готовностью мстить. Я посмотрел на Кристофера: тот скривил ехидную ухмылку и засунул руки в карманы длинного тёмно-серого пальто. – Всё-таки решился на дуэль со мной? – Ага, не побоялся бросить тебе вызов. Всё же, я ведь не так умён, как ты, так что драться будем снегом. – Пойдёт, – с ещё большим энтузиазмом ответил Мириэль, тут же опустился на корточки и загрёб в руки снег. От прилетевшего снежка Кристофер как-то естественно и легко увернулся, перекатившись с одного бока на другой по сугробу, будто был готов к такой очевидной атаке, и тут же кинул ответный снежок в парня, сбив с него шапку. Вот так и начинаются мировые войны… Сначала только мы впятером яростно швыряли друг в друга снег; студенты, проходившие мимо, смотрели на нас, как на идиотов, только мы в данный момент о чужих мыслях совершенно не заботились, нас беспокоило только то, как бы удачнее в кого-нибудь попасть. Постепенно к нам присоединялись другие ребята, и приакадемическая площадь становилась всё живее и ярче, шарфы, куртки и шапки только и успевали мелькать перед глазами, а вокруг только хохот, крики и угрозы «кинуть снежок в рожу». Площадь, которую занимали разгорячённые студенты, расширялась, сугробы млели, потому что их всё черпали руки и посиневшие от холода, и совсем розовые, в которых теплилась горячая кровь, и в чёрных перчатках, и в серых. Спустя какое-то время я начал замечать, что к нам всем присоединился и учительский персонал, и мне почему-то снова стало очень тепло. В этот день вся моя тревога отошла куда-то далеко и даже не думала высовываться, потому что ничто не могло испортить мне это несколькомгновенное счастье. Я увидел миссис Дюри и кинул в неё снежок: в учителей все почему-то стрелять боялись. А я вот нет, я счёл себя бессмертным. Скорее всего, это был первый снежок, который в неё прилетел, поэтому она начала озираться так же растерянно, как Мириэль некоторое время назад, когда Кристофер объявил ему снежную дуэль. Она увидела меня, дико, но с интересом смотрящего на неё, рассмеялась и кинула снежок в ответ. Я не стал уворачиваться и принял это поражение с честью. Вдруг парочка каких-то высоких студенток пробежала между нами, и я потерял миссис Дюри из виду, и по сей причине продолжил обстреливать снежками других учащихся. Казалось, что вокруг была настоящая метель, только вместо крупных хлопьев в воздухе из стороны в сторону метались комки снега: настолько плотной была стена, которую спровоцировала наша игра. Я едва видел, что было в десяти метрах от меня, падал и поднимался, смеялся, чувствовал себя каким-то мифическим дуэлянтом, управляющим снегом, встречался взглядами с незнакомыми учениками и ученицами, и, хотя я и не знал их имён, было такое чувство, будто мы все давно были знакомы. Когда я выбирал себе жертву, и она вдруг обращала внимание на меня, весь мир вокруг нас будто останавливался, всё становилось размытым, мы видели только друг друга. Мы перестреливались с каким-то невзрачным коротко стриженным парнем, которому сначала было весьма неловко, но он быстро вошёл в раж, с девушкой с ярким и выразительным лицом, чёрными, как смоль, волнистыми волосами, глубокими чёрным глазами и низким, громким смехом (я сразу подумал, что она учится на вокальном отделении, это было сложно не заметить), с ещё одной девушкой с короткой неаккуратной стрижкой, мутновато-невыспавшимися глазами и загадочной ехидной ухмылкой, которая меня сначала напугала, хотя лицо у студентки было круглое и мягкое. Дойдя почти до середины нашего импровизированного поля боя, я увидел Эдвина и чуть не разрыдался: он выглядел очень даже неплохо и тоже кидал снежки во всех, кого видел, только кроме огромного кардигана, который, видимо, ему одолжил какой-то студент, на нём никакой тёплой одежды больше не было. Я подбежал к духу библиотеки и обнял его настолько крепко, насколько мог, приподняв на десяток сантиметров. – Виктор, Виктор, ты чего? – вскрикнул он. – Пусти меня на землю! Я поставил Эдвина на место и посмотрел на него с улыбкой, почувствовав себя отцом, ребёнок которого справился с какой-то очень тяжёлой болезнью. – Что случилось? – спросил он меня, приподняв одну бровь. – Нет, ничего, – я посмеялся. – Просто, ну… Ты живой, хе-хе. – Дык я, вроде, и не собирался умирать… – Ты утром выглядел как-то неважно. – А, ты об этом? Пф, пустяки. Просто нездоровилось. Так и… – он решил перевести тему, – кто зачинщик этого снежного побоища? – Кристофер. – Серьёзно? – вскинул брови Эд. – Я тоже не ожидал, если честно. Он просто счёл справедливым кинуть снежок в Мириэля, который вызывает у него беспричинный гнев. Ну а ты же знаешь Мириэля, он это просто так ни за что не оставит. Кстати… – я взглянул в левую сторону от себя, – а вот и они. Кристофер и Мириэль обстреливали снежками всех вокруг ровно до тех пор, пока их взгляды не встретились: исход был ясен. Они начали бесцеремонно и беспощадно кидать снежки друг в друга с невероятным усердием. Кристофер, возомнив себя искусным стрелком, попал в грудную клетку Мириэля; тот замер на секунду и картинно упал на близлежащий сугроб, положив правую руку на левую сторону: – О нет, ты попал прямо в сердце! Крис не унимался и запустил в поражённого ещё один снежок. – Ай! Во второе сердце… – так же драматично протянул Мириэль, положив левую руку на правую сторону, тут же прикинулся покойником, высунул язык и рассмеялся. Кристофер подошёл к нему и немного нагнулся. – Получается, я тебя победил? – он ухмыльнулся. – Признаю своё поражение, – с ехидной улыбкой ответил тот. Эдвин недоумённо посмотрел на них обоих, приподнял одну бровь и тут же перевёл взгляд на меня: – И давно они так? – Нет… с сегодняшнего утра. Кстати, – вспомнил я, – а где Ян? – Ян? Он там, – Эд указал рукой на вход в академию. Ян стоял около дверей, опершись на стену. На нём было лишь лёгкое бежевое пальто, свободно висевшее на худощавых плечах. Он смотрел на плотную стену студентов, играющих в снежки, и легонько улыбался, периодически посматривая на дверь. Несмотря на то, что видимо, от картины маслом он получал какое-то эстетическое наслаждение, выглядел он весьма настороженным. – Продолжает следить за академией? – спросил я. – Конечно, а куда ему ещё деваться? Фрэнсис запретил ему высовываться, потому что все учителя на улице, и кто-то должен контролировать ситуацию, но он всё равно вылез, чтобы поглядеть на вас всех. – Как-то это жестоко со стороны директора. Он ведь ещё молод… как я вижу… или он такой же, как и ты? – М-м-м, нет. Он действительно молод. Мы молчали. Эдвин смотрел по сторонам, наблюдая за рандомными студентами, я же глядел на Яна; как только Страж уловил на себе мой взгляд, то отвернулся, посмотрел в пол и почти тот же миг зашёл в академию. – Стражи рождаются, живут и умирают, как люди? – Не совсем. Они рождаются, но могут не умирать. Если их не убьют, например. То есть, им доступны все виды смерти, кроме той, что от старости. В этом мы с Яном очень похожи. – Получается, ты больше Страж, чем дух библиотеки, по сути своей? – Не-а. Стражи растут. Они вырастают лет до тридцати-сорока и остаются навсегда в таком физическом теле. А я такой навсегда. Просто меня, как и стража, можно убить. Потому что я материальный. – Почему? Эдвин посмотрел на меня. Немного нахмурив брови, в изумлении он спросил: – Что почему? – Почему ты материальный? Ведь остальные духи библиотеки не такие. Да и… у них нет, вроде бы, таких сил, которые… которые есть у тебя. – М-м, ты об этом. Я позже тебе расскажу. – Да что ты всё откладываешь? «Позже» да «позже», что такое? – Сегодня не такой день, чтобы говорить о чём-то серьёзном. Завтра, может быть, тоже. – Почему это? Праздник уже пройдёт, в чём тогда проблема? – Завтра будем доедать салаты. Это очень важно. – Несомненно, – усмехнулся я. – Когда будем есть салаты, можешь рассказать. – Есть нужно молча. – О, нет, Эд, неловкое молчание провоцирует смех, когда ешь не один. Не так ли? – Ах, да, конечно, кому, как не нам, знать об этой теореме, – посмеялся Эдвин. Не знаю, сколько мы там ещё простояли, но кто-то кинул в Эдвина снежок, и он тоже заразился всеобщей игрой. Это было похоже на какую-то лихорадку, которая опутывает каждого, кто только осмелится подойти чуть ближе. Мы играли долго, очень долго, до самых сумерек, никому не было холодно, все носились, сломя голову, катались по снегу и смеялись. Как только небо начало темнеть, а температура – падать, учителя решили, что было бы неплохо загнать нас в академию и напоить чем-нибудь тёплым. На каждом этаже поставили по два больших стола, которые находились в залах, в которые попадаешь сразу же с лестничной площадки, только на первом этаже их было три: они расположились слева от входа, около стены с картинами. Там нас уже ждало бесконечное количество кружек с горячим чаем с молоком, для кого-то – с обычным, для кого-то – с кокосовым. Мы впятером примостились около входа в актовый зал на первом этаже. Кристофер и Шарлотта сидели на мраморных белых ступеньках, опершись плечами друг на друга, а я, Ян и Эдвин стояли, облокотившись на стену. – Так это ты Страж? – спросила Шарлотта, глядя на Яна снизу. – Ага, – кротко ответил он, и только тогда поднял свои чёрные ушки в полную высоту, больше не пытаясь их спрятать. – Почему именно кот? – Тотемное животное. – М-м. Понятно. То есть, то животное, на которое больше похож по личным качествам? – Именно. Теперь стало куда понятнее, почему Ян не очень любит шумные места и незнакомых людей, а шутить позволяет себе только с тем, кому доверяет. К тому же, он очень ловко скрывается и умеет сделать вид, будто то, что его заметили – это не он, а всего лишь галлюцинации смотревшего. Со мной этот трюк прошёл весьма успешно, когда я бездумно последовал за его длинным пушистым хвостом в тёмный актовый зал. – Скоро новый год, – сказал Страж, не придавая своим словам никакого значительного смысла. – Ага, – поддакивал я. – Время так быстро пролетело. – Зато у меня есть куча забавных фотографий с вами, – сказал Крис. – Исподтишка фотографировал? – Когда было смешно – да. Не волнуйся, я никому не показывал. – И что там интересного? – Эдвин и Шарлотта в снегу, несколько фотографий меня, дрыхнущего за партой (их, кстати говоря, ты сам делал, и я не знаю, зачем, но пусть будут), в общем, куча всего… А, ну и сегодняшняя битва ещё. – Ты брал телефон? – Конечно. Я же не знал, что в снежки будем играть. А вообще, на войне все средства хороши. – Такое средство и на войну брать жалко. – Да ладно тебе, мне не жалко. – А если в телефон вода попадёт? Там ведь наши фотографии. Нужно бы создать группу какую-нибудь, чтобы их все туда скидывать. – А ещё лучше распечатать и повесить куда-нибудь! – с восторгом от своей идеи вскрикнула Шарлотта. – Наверное… – Хм. Было бы неплохо, – сказал Крис. – Слушайте! – не унималась девушка, вставая со ступенек. – У меня ведь есть полароид! – Ты серьёзно? Почему ты раньше не сказала? – Нести? – Неси! Вплоть до торжественной части праздника мы мнили себя великими фотографами и не менее великими моделями, и даже без этой характерной пыли, без желтоватого оттенка и бликов, которые присущи полароидам, фотографии бы всё равно получились атмосферными, потому что были сделаны так, невзначай, со смехом, беготнёй с этажа на этаж и какими-то бредовыми идеями. Столько насилия не переживала ни одна мишура в мире, сколько та, которую мы выбрали в качестве декорации к нашим фотографиям (я даже пытался на ней повеситься, но не вышло). За окнами становилось всё темнее и темнее, но звёзд не было видно, а снег всё шёл и шёл. Снежинки, на которое падал свет, будто бы мерцали, светились изнутри, а потом падали вниз, уходили на дно и гасли, как угольки в камине. На улицу нас больше не выпускали, потому что становилось холодно, но обещали, что мы сможем выйти, когда запустят салюты. Время текло, стрелки часов лениво подкатили к девяти, нас начали медленно собирать к столам. Мы сидели на втором этаже, снова же втыкали в камин взглядами, а Шарлотта перебирала в руках новоиспечённые фотокарточки – Я пойду, – сказал Ян. – С Новым годом. – Куда ты? – спросила Шарлотта, удивлённо взглянув на Стража. – Надо идти. – Зачем? – выглянул из-за Шарлотты согнувшийся в три погибели Кристофер. – Стражам не положено находиться на торжествах. В это время аура академии активно меняется. Нужно следить, – юноша развернулся и собрался уходить прочь. – А, да?.. И ты собираешься уйти, не сделав самого главного? Ян обернулся, многозначительно посмотрев на Шарлотту. Она глядела на него умоляюще и одновременно с этим даже как-то умилялась, сложив руки в замок около груди. – И чем же я вам обязан? – А как же обняться? У нас так принято. Ян слабо улыбнулся, смущённо опуская взгляд. Он закрыл глаза на пару секунд, задрал подбородок и тихо, спокойно, но уверенно сказал: – Что же, если у вас так принято… Шарлотта, не скрывая ни грамма своих «искренних излияний», первая кинулась юноше на шею, чуть не свалив её с ног. Он, не ожидая таких неожиданных объятий, сначала широко раскрыл глаза, но потом просто тихонько рассмеялся. Потом к ним присоединились и мы с Крисом и Эдвином и образовали такую «капусту», в тисках которой был заточён Ян. Мы простояли так молча с минуту, и только потом отпустили друг друга. Ян встал в метре от нас, а мы образовали около него полукруг. – Мы ведь ещё увидимся? – спросил я. – Да-да, у тебя в комнате, да? – Ах, да, я не говорил вам, – я обратился к ребятам, – посидим у меня в комнате до утра? Во сколько ты придёшь, Ян? – Хм-м-м… – он задумался и отвёл взгляд, – возможно, сразу после того, как пройдёт торжественная часть. Вам будет удобно? Не уснёте? – Вполне, – сказал Кристофер. – Кто бы говорил, – искоса посмотрела на друга Шарлотта, – тебя вообще на трое суток хватит, – парень в ответ только усмехнулся. – Тогда, – набрав воздуха в лёгкие, сказал Ян, – до встречи? – Ага. – С Новым годом! – несобранно, вперемешку сказали мы. Видимо, это идея как-то одновременна пришла в головы нам всем, только вот синхронизироваться мы не смогли. – Спасибо. Вас тоже с Новым годом. Мы тогда впервые застали такую широкую и искреннюю улыбку Стража, что сами улыбались, то ли как больные, то ли как кретины. Юноша кивнул нам, смотря в душу каждому, и в глазах его прыгал маленький, но бешеный и яркий огонёк жизни, отблёскивающий белым, голубым, отражающий тлеющие красновато-оранжевые огоньки в камине, зелёную искусственную ёлку и каждый шарик на ней. Да-да, читатель, можешь похвалить меня, я очень искусно извернулся, чтобы описать стоящие в глазах слёзы. Ян, как-то безжалостно лишая нас этого мгновения, развернулся и поспешил уйти, но мы, однако, уже смертельно умилились. – Кажется, мы его растрогали, – с какой-то издевательской улыбкой сказала Шарлотта, садясь обратно на диванчик. – Это ты его растрогала, – заметил Крис. – Ой, да ладно тебе, не прибедняйся. – Он на каждый праздник так? – спросил я, обращаясь к Эдвину. – Нет. Он вообще с людьми говорит редко. Как раз и избегает сентименатльщины. Я Шарлотте говорил, почему это необходимо. А она – вам. Да? – Ага, – самодовольно кивнула девушка. – Ой, я надеюсь, мы не сильно вывели его из колеи? – Нет, до праздника ещё несколько часов, так что ты очень даже вовремя. – Это ведь был не упрёк? – подняв брови, спросила Шарлотта. – Вовсе нет. Всё остальное время вплоть до одиннадцати часов вечера мы помогали учителям разносить еду на столы, хотя это было вовсе не обязательно, потому что им ещё помогали повара и поварихи, но мы решили, что лишними там не будем. К нам присоединились так же Фира и Мириэль (я всё боялся, что последний и Кристофер будут бить тарелки, но, к счастью, этого не произошло). Я всё думал о том, почему эти двое именно в этот день относились друг к другу с каким-то особенным соревновательным энтузиазмом, да так, что смотреть на них было смешно, и пока я мог, я занял своим мысли именно этим. Они то на скорость разносили тарелки, то носились с бокалами, как оглашенные, таскали фрукты в плетёных корзинках и сыпали друг на друга какие-то нелепые угрозы. Было, конечно, особенно страшно, когда настало время разносить столовые приборы: даже учителя пытались у нас их отобрать, потому что в нашем случае это не средства для поглощения вкусностей, а холодные оружия, да помощники в бунте и геноциде. Нет, читатель, я тебя уверяю, на это было страшно смотреть, у меня особенно холодок по спине пробегал, когда один стоял с вилкой, а другой с ножом, и бог знает, что там у них в черепных коробках. Я, Фира и Шарлотта завернули наконечники острых столовых приборов в салфетки, и нет, не потому что мы пытались сделать вид, что мы какие-то манерные швейцары-официанты в дорогущем ресторане (честное слово, мы ведь не дети… наверное…), а просто хотели избежать всяких не очень приятных столкновений. Эдвин же наблюдал за нами со стороны, а на просьбы учителей помочь их успокоить он с ухмылкой отвечал, что хочет посмотреть, чем всё это кончится. Да уж, народ требует хлеба и зрелищ, как говорится… Пока мы занимались всеми этими праздничными приготовлениями в предвкушении праздника, я совсем и забыл о том, что у меня вообще были какие-то проблемы. Моя тревога будто бы совсем перестала существовать, представляешь? Я спокойно смотрел в отражения окон, видя не руки, ложащиеся на мои плечи, не слыша стуков и шёпотов, не чувствуя сжимающуюся тревогу где-то в диафрагме, я видел только падающие вниз снежинки, которые были подсвечены жёлтыми и теплыми лампами академии. Я и сам не заметил, как мне больше не хочется уклоняться от каждого отражения, и был несказанно счастлив этому. У меня даже поднялось настроение, потому что до этого момента я чувствовал себя каким-то неполноценным человеком, будто инвалидом, что ли, хотя мог и ходить, и говорить, и дышать, но что-то не давало мне жить так, как живут остальные, а вся суть заключалась лишь в тревоге. И как только она отошла от меня, отклеилась и затерялась в ёлочных игрушках, мишуре, красивых сервизах и ярких фруктах, я настолько забыл о ней, что даже и не понял, что в моей жизни улучшилось, что, мешавшее мне жить, исчезло. Я чувствовал себя странно, так, будто чего-то не хватает, но этого и не должно быть в моей жизни, и дышать мне стало немногим легче. У меня, если честно, такое чувство, будто эта тревога разумна, она имеет душу, форму, тело, её нельзя потрогать, но можно ощутить, она тактильна, она очень любит класть мне руки на плечи и стучать по стёклам, оставлять на них следы от пальцев, она любит думать, преследовать меня и смеяться надо мной, она знает, что она делает, у неё есть цель, и сейчас, когда такой замечательный день настаёт, а я уже устал, я так устал, что думал, что схожу с ума, эта тревога, эта тень меня отпустила, погладила по голове и отпустила мои запястья из своих клешней, сказав: «Бог с тобой. Передохни немного. Хотя бы на время праздника». И если бы я точно знал, что эта тень меня слышит, я бы сказал ей спасибо, я бы, честное слово, поблагодарил бы её (конечно, после того, как попытался бы её убить, ну или хотя бы сказать, как она меня достала и как я хочу заплакать или что-нибудь разбить), только вот, боюсь, всё это облегчение – лишь затишье перед бурей. Когда часы пробили одиннадцать, мы все пошли в актовый зал. Ничего особенного там не происходило, просто учителя толкали вдохновенные речи про учёбу и про то, какие мы все молодцы, хорошие, способные, но ленивые и так далее. Я видел за кулисами Яна; он появился лишь на полминуты и тут же скрылся, как обычно вильнув пушистым чёрным хвостом. К слову, в конце директор поздравил нас всех с окончанием первого учебного полугодия, новым годом и пожелал всего-всего, чего только можно было пожелать. Всё это дело продолжалось около тридцати минут (а казалось, что вечность), мы уже как-то подустали и захотели спать, но впереди была главная часть торжества, и нас наконец-то пригласили к столам. Кстати говоря, во вторую половину дня мы вообще ничего не ели, потому что готовили свои желудки к тому, что нужно будет оставить достаточно место для нашей полуночной праздничной трапезы, к тому же теперь мы точно знали, что мы будем сидеть как минимум до пяти утра и ждать Яна, а это время нужно занять разговорами и едой, и да, еда обязательна, потому что с ней разговоры становятся приятнее. Освещение в помещениях было тёплым и неярким, потому что у нас на столах стояли высокие подсвечники с бежевыми свечами, и они давали немного света, и от этого обстановка становилась только атмосфернее. Мы сидели рядышком и говорили ни о чём, шутили свои глупые шутки и произносили тосты. За каждым столом на каждом этаже сидело по несколько учителей, где-то из взрослых был всего один человек, но это было необходимо, чтобы никто не устроил поножовщину. Мне, конечно, было интересно, как какая-нибудь хрупкая худенькая учительница, типа скрипачки Лис Инклин, остановит психопата-студента, вооружённого вилкой (ну, или на худой конец, ложкой, правда, я не знаю, что ей можно сделать… в печень ударить кого-нибудь, наверное), и мне становилось нелепо смешно от мысли об этом, поэтому оставалось надеяться, что все из присутствующих более-менее психически здоровы. Мы всё так же сидели на втором этаже около камина, нас было человек двадцать, и не все были первокурсниками, потому что многих людей я не знал, а ещё тут затесались Фира и Мириэль. Кстати говоря, Крис и Мириэль сидели друг напротив друга, и я, почему-то, был ни капли не удивлён: судьба решила конкретно довести их обоих в этот вечер. Больше, конечно, Кристофера, потому что второй воспринимал их маленькие стачки как шутку, не более. – У нас романтическое свидание при свечах? – с кретинской улыбкой спросил Мириэль. Он подставил руку под голову. Ямочки на его бледных щеках будто бы постоянно колыхались от дрожания свечи, постоянно бросавшей мягкие тени на всё в самых разных положениях. – Нет, – строго отвесил Крис, ненавистно взглядывая на парня исподлобья. – Зато у меня в руках нож, поэтому побойся судьбы и не зли меня. – Вы можете не пилить друг друга хотя бы ближайший час? – надменно вздохнув, спросила Шарлотта. – Да ладно, – с равнодушным лицом вмешалась в разговор Фира, сидевшая напротив Флэтчер, – мне вот интересно, чем всё это закончится. Мы общались друг с другом ещё минут десять, после чего мадам Инклин и преподаватель точных наук, господин Рихтер, начали толкать свои речи. Ничего особенного в них не было, кроме того, что учителя наши, к счастью, знали, что бывает и такое, что учёба становится невыносимой из-за разных проблем, которые иногда возникают у студентов, поэтому желали нам сил и психического здоровья (какая честь). Конечно, скрипачка обошлась небольшим ласковым напутствием, но достаточно сильным и осмысленным, а вот Рихтер решил не мелочиться на высказывания, тем более, перед ним сидит целая ватага первокурсников, в большинстве своём, а значит, нужно непременно сделать так, чтобы речь была длинной, запоминающейся и самое главное – поучительной. Конечно, её забудут буквально через пару минут после того, как она будет произнесена, но никто не должен за этим столом остаться без этого необходимого диалога. Учительские пожелания и наставления затянулись минут на десять, а остальные десять были отданы в распоряжение нам, чтобы мы тоже произнесли какие-нибудь тосты. Нас это не особо интересовало, потому что на столе было много вкусной еды, в бокалах – шампанское, которое советовали с осторожностью пить всем, а тем, кому нет восемнадцати – особенно, за столом – друзья, какие нам тосты? Но всё же и среди уставших и немного скупых на слова нас нашлись и те, кому либо было, что сказать, либо было нечего делать. Первой поднялась высокая девушка, сидевшая справа от нас всех. Волосы её были недлинными, только плечи, блондинистыми, а одежда совсем не казалась праздничной – только чёрная короткая юбка да белая рубашка с широкими рукавами по плечи. Её образ показался мне довольно скучным на одежду, ничем не выделяющимся, пока я не заметил, что в ушах её серёжки в виде чёрных крестов, а глаза резко подведены тушью; на руке красовалось несколько браслетов с крестами и чёрными жемчужинами. Я сетовал на своё плохое зрение, пока замечал больше и больше интересных рюш и украшений в образе студентки. – Я бы хотела сказать, – начала девушка; голос её был довольно низким, но не грубым, а каким-то шёлковым, глаза студентки были полуприкрыты, и было сложно не заметить, что вся эта студенческая жизнь ей порядком осточертела. Наш стол не особо хотел её слушать, все гудели и шумели, говорили о чём-то своём. Девушка закатила глаза и громко повторила: – Я бы хотела сказать!.. – студенты успокоились и посмотрели на неё, пребывая в полной тишине. – Это мой второй Новый год в этой академии. Если честно, я устала, как собака… – Ленор! – обратилась к ней Инклин. – Аккуратнее в выражениях, милая. – Не беспокойтесь, к нецензурной лексике прибегать не придётся. Наверное. Так вот… – она устало вздохнула и посмотрела вниз, туда, где на соседнем стуле сидела вторая девушка, видимо, её подруга, улыбчивая робкая девочка с голубыми волосами, собранными в шишечку на самой макушке. Я часто видал её, и с точностью могу сказать, что она обожает огромные мягкие кардиганы, которые, как правило, чуть ли не по полу волокутся за ней, как хвосты. Это выглядит весьма мило и по-домашнему; она будто бы всегда ходит, завёрнутая в плед. – Я устала. Я думаю, каждый из вас устал. Даже первокурсники. Но несмотря на это, я хочу сказать, что учёба в этой академии никогда не будет для вас скучным занятием. Да, она потребует много энергии, будет заставлять вас мало спать и пить много кофе, и, скорее всего, вы будете не совсем здоровы к концу обучения, если вы, конечно, не какой-нибудь там Мириэль, который сократил все свои обязанности к минимуму или перекинул их на других и радуется жизни, – Ленор посмотрела на парня. Тот смешливо улыбнулся в ответ. Сидящие за столом тихо хихикнули. – Но вам всем, я обещаю, будет хотеться всё это отдавать взамен на знания и времяпровождение с друзьями, учителями и… и другим обучающим персоналом, так сказать… Ну… Что там ещё обычно желают на Новый год? Счастья, здоровья, денег побольше… В общем, счастливых вам голодных игр, и пусть удача всегда будет с вами. Сидящие за столом привстали и чокнулись бокалами. Ленор устало плюхнулась на свой стул и снова закатила глаза, опрокинувшись на спинку. Девочка, сидящая рядом, восторженно захлопала в ладоши и сказала: «Ну вот, я же говорила, что всё получится! И ораторство не отвернулось от тебя! Это был замечательный тост!». Девушка была не очень заинтересована в речах подруги, но скрыть то, что они ей очень льстили, она не могла, и потому смущённо улыбалась, отводя взгляд. Так мы сидели ещё несколько минут, пока поднять бокал не решилась Шарлотта: – Можно ведь я скажу, да? – обратилась она к присутствующим, и, получив немое согласие, начала. – Я знаю, что у многих людей жизнь складывается не так сладко, как хотелось бы, и учёба – это шанс куда-то убежать. Однако не все учебные заведения так радушны, как казалось изначально, и иногда такие побеги от прошлой жизни кончаются очень плохо. Но знаете, нам всем очень повезло, потому что среди нас нет ужасных людей, и плохих людей среди нас нет, и атмосфера в нашей академии царит очень приятная и уютная, и я бы хотела поздравить нас всех не просто с Новым годом, а с началом новой жизни среди замечательных личностей под присмотром у ответственных и опытных наставников! Студенты поднялись уже шумнее и праздно чокнулись. Да, сразу было заметно, что Шарлотта именно с литературного отделения… Больше никто не поднимался, каждый говорил о чём-то своём. Кто-то взглянул на часы и заметил, что было уже без пяти двенадцать, и мы все поднялись на ноги в готовности принять этот момент. И эти пять минут, казалось, длились и быстро, и долго, все то и дело спрашивали: «Ну сколько там осталось? Четыре? Три?», и минуты превратились в секунды. И только большие настенные часы начали торжественно бить двенадцать, казалось, вся академия, весь город и весь наш часовой пояс наполнился шумом, радостными криками и звоном хрустальных бокалов с шампанским и вином. Я думал, что у меня галлюцинации, но в глазах у меня всё точно серебрилось и переливалось, будто всё пространство окутали то ли блёстки, то ли звёзды, и это ослепило меня на какие-то пару секунд, что я сначала даже и не понял, что это всего лишь блики от всех источников света, что находились в зале – слёзы, всё-таки, вода, а значит, и свет преломляют. Я и сам не понял, как так получилось, ведь никакого кома в горле не было, а лицо моё даже почти и не дрогнуло, только я улыбнулся легко, да и на этом всё. Именно этот момент, когда все бокалы в один миг коснулись друг друга, пронзил меня насквозь своим звоном, и даже слёзы задребезжали в глазах. Я утёр лицо свободной рукой, а другой держал бокал, и казалось, что всё моё тело почему-то праздно дрожало и дребезжало. Ещё примерно с пол минуты в зале стоял радостный гул и восклики, и только потом мы приземлились на свои места. – Рыдаешь? – спросил меня Мириэль. – Нет, оно как-то само, без моего участия… – начал, было, отговариваться я. – Какая прелесть, – сказал тот, широко улыбнулся и положил руки на щёки, будто бы игнорируя мои неправдоподобные оправдания. – Ты и до Виктора решил докопаться? – спросил Кристофер, будто угрожая. – Нет-нет, – посмеялся Мириэль, – просто это весьма мило. Правда! Через несколько минут к нам зашёл господин Аэри и уведомил нас о том, что через двадцать минут нас будут ждать салюты, и мы должны потихонечку спускаться вниз, на приакадемическую площадь. Студенты не очень торопились это делать, потому что такое развлечение, возможно, вызвало бы более бурную реакцию только у детей, а мы уже считаем себя старыми и дряхлыми, и нам интересно только на официальных основаниях попить алкоголь в академии и поговорить о том, как сильно болит спина у каждого из нас. Однако выйти на улицу и глотнуть свежего воздуха, мы решили, нам не помешало бы, поэтому спустя минут пятнадцать шумная толпа студентов с нашего стола отправилась вниз, за куртками. Вот так люди и совершают ошибки, потому что пока мы сидели с набитыми брюхами и ждали чуда, которое поднимет наши туши и вынесет прямо на улицу, на первом этаже родилась невероятно огромное скопище людей, и потребность в воздухе возросла примерно в тысячу раз. На самом деле, как только я начал учиться в академии, меня приятно удивила та вещь, что, в отличии от гардеробной пансионата, здесь нет маленьких наглых детей, которые считают, что они право имеют растолкать всех на своём пути, уронить тех, кто ещё меньше, забрать свои куртки и с такой же скоростью света, сметая всё, выбежать, задорно смеясь. Нет, тягу к смеху я не осуждаю и посягать на неё не собираюсь; определённо, для некоторых личностей чувство превосходства порождает веселье, которое почти никогда не плохо, однако в такие моменты я жалею, что нельзя кидать кирпичи в людей. Мы, наконец вырвались на улицу, как и, примерно, триста человек с нами: это всё те, кто не пожелал ехать отмечать Новый год к семье, или ехать было не к кому. Об этом я, кстати говоря, в определённый момент задумался. Я точно знал, почему никуда не уехал Кристофер, но по какой причине осталась в академии Шарлотта – для меня было непонятно. К тому же, казалось бы, у Мириэля такая устойчиво-высокая самооценка, что будет странно подумать, что его воспитывали люди, которые ненавидят его и не уважают, а значит, его родители и, соответственно, Фиры, должно быть, замечательные люди. Нет, насчёт парня я не сомневаюсь, он в себе и в этой жизни уверен, как ни в чём другом (мне кажется, он вообще во всём уверен), а вот Фира… Она, несомненно, такая, что не даст себя в обиду, однако ведёт она себя как-то скованнее, менее праздно, чем брат, будто бы она постоянно настороже… да, точно, будто готовится атаковать. И я, честное слово, не понимаю, почему я начал задумываться над поведением других людей, но то, что они всё-таки остались в академии – что-то да значит. Конечно, есть и те, кто просто хотел провести время с друзьями, и, может быть, двойняшки среди них. Студенты разбрелись по площади. Посреди стоял с голубой коробочкой салютов и зажигалкой директор. Он смотрел на двери академии, думая, достаточно ли ребят собралось на площади, чтобы начать поджигать салют. Вскоре мы заняли почти всю площадь, некоторым даже пришлось отойти к началу парка, чтобы всем хватало места. Мы же стояли, можно сказать, в первом ряду. – Вы не мёрзнете? – спросила Шарлотта. – Нет, – ответил Кристофер; я тоже помотал головой. – А что? – Вы в одних только куртках, а температура уже заметно упала. – Мы же всего на пятнадцать минут, не больше. – За эти пятнадцать минут может произойти, что угодно! – Эм… – Крис улыбнулся и задумался на некоторое время, – например, что? – На тебя упадёт сугроб. – Очень мило, – закатил глаза парень. Фрэнсис решил, что нас собралось достаточно, то есть, почти все, поставил коробку на снег и опустился на корточки, чтобы поджечь салют. Как только он справился со своей задачей, то тут же отбежал на несколько метров и встал около нас, и ближе всего к нему оказалась Шарлотта, которая была на две головы ниже. О, как это выглядело забавно! Директор казался невероятной горой по сравнению с моей подругой. Но это весьма логично, потому что его рост равняется примерно двум метрам, а значит, он на полметра выше Шарлотты. Мы стояли несколько секунд в полной тишине, и тут первая маленькая звёздочка полетела вверх, поднялась на высоту птичьего полёта и взорвалась, оставляя следы зелёно-красных лучей, которые потом снова распадались на золотистую россыпь. По площади пронеслись восторженные крики, а звёздочки продолжали взмывать вверх и взрываться в ночном небе, мешаясь со снежинками, окрашивая снежные облака светом, только мы стояли молча и просто улыбались. Сначала, как только мы вышли, мороз пощипывал мои руки и лицо, но в тот момент я и об этом забыл, в моей голове вообще не было ни единой мысли, казалось, салют опустошил мою голову и я погрузился в какой-то глубокий транс, и видел и слышал только эти взрывы, и наблюдал, как сначала светящаяся точка резко превращается в прекрасный небесный цветок, потом тут же потухает, и только потом до моих ушей долетает громкий и резкий, но весьма приятный для такой атмосферы хлопок. – Ну что, с Новым годом? – голос директора вывел меня из состояния, которое нормально только для пятихромосомных существ. Мужчина улыбнулся и развёл руки в разные стороны. – С Новым годом! – по-детски радостно выпалила Шарлотта. Девушка первая бросилась к нему в объятия, и тот рассмеялся. Тут же к ним подошёл и Кристофер, и они обнимались уже втроём. – Ой, обнимаетесь? – спросил Мириэль, будто случайно проходя мимо. Рядом с ним шла Фира. Они, естественно, недолго думая, присоединились к этой капусте. – Пожалуйста, не подходи ко мне, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – шептал Кристофер, вжимаясь в директора, но Мириэль ничего не слышал, а если бы даже и слышал, скорее всего, ему бы было всё равно, или наоборот, объятия показались бы ему ещё более интересным занятием, чем они есть на самом деле. Да, кажется, выводить людей из себя у него получается весьма неплохо. Он обнял Директора со стороны Кристофера и сделал это, естественно, специально; кажется, я даже слышал этот отчаянный глубокий вздох второго. Я стоял рядом и оглядывался по сторонам. – Виктор, а ты чего стоишь? – спросил Аэри, посмотрев на меня. – Я? Ну… просто… – Иди сюда, а то как неродной! Я маленькими шагами подошёл к директору и тоже обнял его, одну руку положив на плечо Шарлотты, которое, казалось, находилось очень низко. Я заметил, что к нам начали приближаться и другие студенты, но дело не заканчивалось даже ими; присоединялись учителя, и, конечно же, Эдвин. Нас стало очень много, мы все сформировались в одну огромную капусту, и было удивительно, что никто друг на друга не давил, и мы просто стояли рядышком. И так мы стояли около пяти минут, и выглядело все это дело весьма и весьма забавно: все говорили между собой, стояли плотной толпой, только вся эта толпа обнималась, и это делало ситуацию невероятно комичной. Я, как человек нелюдимый, очень удивился, когда понял, что мне всё это не мерзко, не резко и не противно, и что, наверное, каждого человека здесь, даже если не знаю совсем, очень люблю и уважаю. И мы стояли так, одной огромной кучей, прижимаясь друг ко другу, и я совсем не чувствовал себя каким-то идиотом, каких я иногда презирал, потому что выглядят они очень глупо, когда испытывают друг ко другу эти наигранные нежности… Что же, может быть, они вовсе и не наигранные, а я очень предвзято отношусь к людям, которых не знаю, и, как следствие, судить о них не имею права. Салюты всё продолжали звенеть и хлопать, оставляя в небе подсвеченный городом дым, блёстки рассыпались и гасли в небе, будто бы их никогда и не было, и тут же взмывали ввысь совершенно новые, уже какие-то другие, с другим светом, взрывом и узором. В своём познании, казалось, я переисполнился, потому что понял людей, к которым относился с презрением. Спустя какое-то время куча начала рассасываться, студенты начали разбредаться по площади, уходили в парк или забегали в академию, потому что начинало подмораживать. Мы, естественно, выпустили друг друга из объятий самыми последними, потому что теснились в центре, около директора, который был как-бы ядром нашей кочерыжки. Я настолько расслабился, что умудрился закрыть глаза, хотя, признаюсь, некоторое время назад ни за что бы себе такого не позволил, потому что боюсь я всех этих… людей. Хороших людей, замечательных людей, таких же, как и я, немного уставших и нервных, но… кто этим не грешен? Я тоже отошёл на какое-то небольшое расстояние от друзей, на метр-два, когда девушка, обнимавшая меня со спины, отошла и отправилась в парк со своей подругой. Я почти тут же обернулся и узнал в ней ту самую студентку, которая с очень уставшим видом, оставляющим желать лучшего, произносила тост за нашим столом, а та девушка, с которой она отправилась гулять по ночному зимнему парку, была как раз-таки её подружка, похожая на маленькую зефирку. Ленор была одета весьма легко: на ней, кроме лёгкой осенней курточки ничего не было, а вот вторая девушка была экипирована как человек, который не один год прожил в России и повидал мороз в колготках с подружкой-циститом. На ней был тёплый розовый пуховик и жёлтый вязаный шарф, а на ногах – тёплые массивные коротенькие сапожки. Ленор же всем этим прелестям предпочла осенние ботинки и даже забыла про шапку. Как только девушки отошли от нас на метров двадцать, «зефирка» стянула с себя шапку, подпрыгнула так высоко, как только она могла, и надела эту шапчонку на свою подругу, а у самой волосы встали дыбом, и она стала похожа на помпончик на том же предмете одежды, который пожертвовала своей бесстрашной собеседнице. Ленор поправила шапку и посмеялась, и только тогда я заметил, что взгляд у этой высокой, эксцентричной девушки такой ленивый, но невероятно дикий, как у какого-то лесного зверя, который считает, что весь лес – его и только его владения, но к нападению нужно быть готовым всегда. Я оторвал взгляд от девушек и посмотрел на свою компанию. Директор всё ещё тепло улыбался, и, скорее всего, делал это на протяжении всей нашей церемонии объятий, но стоило ему поднять глаза, как взгляд его снова стал каким-то строгим и настороженным. Я посмотрел туда же, куда смотрел и он, и тут же понял, почему директор так резко переменился в лице: на крыше академии, прямо над жилым корпусом, сидел Ян, поместив голову на ладони. Казалось, он очень скучал, и, понятно дело, почему: вы чем-то похожи. Наверное, он так же, как и я, сейчас думает, что сейчас произошла какая-то большая глупость и нелепость, а в самом деле академия просто на несколько минут стала единым целым, и каждый студент сблизился с тем, имени кого не знает. И, с одной стороны, Ян, наверное, думает, что рад, что не участвовал в этом молчаливом балагане, однако понимает, что ему хотелось бы быть там в тот момент тоже. Потому что я был точно таким же. Ещё в пансионате, хотя я и относился ко всем хорошо, всё равно считал всякие совместные проделки не более, чем бесполезными глупостями, за которые потом хулиганам дадут по шее, но, чёрт возьми, как же я ошибался тогда. Конечно, я не ошибался насчёт наказания, которое, как правило, обязательно следовало за проделкой, но я тогда и представить себе не мог, насколько же это весело – нарушать глупые и маленькие правила вместе, и так же вместе принимать на себя удары судьбы в виде укоров взрослых и ограничений на сладости и какие-то развлечения. И я осуждал всех этих ребят, потому что в моих глазах, в глазах прилежного ученика, в котором души не чают преподаватели и преподавательницы, они были такими смешными и нелепыми, а все их шутки казались мне чуждыми, без капли юмора и непонятными, но на самом деле я до жути, до одури хотел, чтобы мне было с кем так же испытывать судьбу, я хотел, чтобы мне тоже было по-дурацки весело, потому что, хоть я и считал себя просвещённым и особенным человеком, для которого все эти земные развлечения и гроша не стоят, всё-таки, я в них нуждался, как в воздухе, и потому задыхался от какого-то щемящего чувства одиночества, хотя и никогда не был одинок, ведь бок о бок со мной жило несколько сотен таких же, как и я, и мне хотелось бы всё это попробовать, а вся моя жизнь была днём сурка, которую не красили даже положительные оценки, потому что их было достаточно, чтобы я к ним привык. Как только директор устремил свой строгий прожигающий взгляд на нашего щуплого, худенького Стража, который, казалось, и защитить нас ни от чего не сможет, Ян тут же юркнул за укол другого этажа, и, казалось, слился с черепицей. – Вот оборванец, – сказал мистер Аэри, усмехаясь самому себе. – За что ж вы его так? – спросила Шарлотта. – Уже ли не очевидно? Новый год – это праздник, это крупный праздник, а в такие дни энергетическая оболочка любого заведения очень сильно меняется и становится хрупкой. – Это смешно, господин Аэри, – встрял в диалог Мириэль, – вы посмотрите на него. Это же мальчишка! Он не менее хрупок, чем эта оболочка. Что он может сделать, если что вдруг случится? – Ты недооцениваешь силу Стража, – тихо, с хрипотцой проскрипел Аэри, вглядываясь в то место, где скрылся из вида Ян. – Он, конечно, не самый сильный Страж, и это видно, но, однако, и не самый слабый. Какие-то маленькие или средние угрозы он сможет устранить, ну а если случится что-то действительно серьёзное… позовёт меня или учителей. Он обязан контролировать ситуацию. – Это как-то жестоко с вашей стороны… – опустив голову, с досадой сказала Шарлотта. – Что именно? – Ну… Мириэль ведь сказал, что он ещё совсем мальчишка, и я с этим согласна. Ему ведь, наверное, тоже хочется провести время со сверстниками. Тем паче, сегодня такой день… Да, без сомнения, ему бы хотелось побыть не в одиночестве. – Стражам не положено находиться в больших компаниях. – Это жестоко! – повысила голос Шарлотта, и он стал каким-то жалобно высоким, какой бывает у певиц, исполняющих тоскливую оперетту. – Это природа Стражей, – директор строго посмотрел на Шарлотту, точно так же, как и на Яна, когда только его увидел. – Так вышло, что большое количество людей, собранных в одном месте, сильно влияют на силы и состояние Стража. Но это не единственная причина, почему Ян сторонится студентов. Он сам нелюдим. Вы можете пообщаться с ним, если вам удастся его выкрасть где-нибудь. На первый взгляд он кажется забитым мальчишкой, но это не так: ему просто нужно будет привыкнуть к новой компании. Как он говорил мне, в местах, где много людей, ему неловко. Ему вас будет с вершком достаточно, так что… не переусердствуйте. Он играет большую роль в академии, так что советую не докучать Яну. – А… – с чувством печального осознания неприятной действительности протянула Шарлотта и отвела взгляд, нахмурив брови, – так вот, в чём дело… – Ладно, ребята, – сказал Аэри, выдохнув, будто, как только он рассказал нам о природе Стражей, с его плеч упала гора, – я пойду в академию, а вы, если хотите, погуляйте ещё. – Если вы будете в академии, то Ян может быть освобождён от своих обязанностей хотя бы до поры до времени? – М… Да, думаю да, – задумавшись, медленно протянул директор. – Только если он мне понадобится, мне придётся отвоевать его у вас. – Отлично! Тогда прямо сейчас за ним и зайдём, да? – с воодушевлением спросила девушка всех нас разом и побежала трусцой в сторону академии. Мы молча согласились и побежали за ней. Академия теперь предстала передо мной совершенно новой, огромной и могущественной, будто это было вовсе не обычное большое здание, а целая страна со своими королями, юными рыцарями и мудрецами, ну и, конечно же, такими вот жителями-проглотами, как мы, студенты. Даже дверь её теперь была похожа на огромный величественный мост, который опускался, чтобы пропустить в государство торговцев через широкий ров, наполненный бурлящей, опасной и убийственной водой. У меня даже сердце заколотилось от того, как я всё это представил: высокие башни, стены, ярмарки, шум, праздники, слухи и подвиги, только всё это здесь, в одной только академии, а мы сейчас идём искать вовсе не такого маленького Стража с тоненькими запястьями и бледной кожей, а гордого, загадочного, задумчивого и очень сильного, обладающего магией и несомненным в ней мастерством. Долго искать нашего товарища не пришлось: он стоял у входа в жилой корпус, облокотившись на стену, и смотрел на нас каким-то восторженно надменным взглядом, и я, отчасти, понимал, почему – он уже был готов к тому, что в эту ночь ему нужно будет рассказать нам, таким до ужаса любопытным и пытливым, свою исповедь, очевидно, нелёгкую, потому что шутки с такими серьёзными лицами никто и никогда не рассказывает, но всё равно это приводило в восторг и его, и нас. И, конечно, по мере приближения этой исповеди, он всё более и более уходил в себя, будто сначала представляя, как гордо всполыхнёт над нами его история, но постепенно его окутывали мысли о том, что на самом деле она в себе заключает, что она ему принесла и что он чувствует на самом деле, независимо от нашей реакции, которая, так или иначе, очень предсказуема: мы будем только охать, ахать, жалеть да восхищаться, а на этом наши полномочия, ну… всё… Мы сдали верхнюю одежду и по-пионерски выстроились в рядок около Яна. Мириэля и Фиры с нами уже не было: они затерялись где-то в толпе, и, если бы проявили желание как-то поучаствовать в нашем ночном рандеву, то непременно бы это сделали, а так, видимо, они либо не проявили к этому интерес, либо уже всё слышали, и второе было наиболее вероятно, поскольку учатся они здесь немногим больше, чем мы с Кристофером и Шарлоттой. Кристофер, кстати говоря, осознав тот факт, что Кон-Фоссенов с нами нет, с облегчением выдохнул, и это было заметно. – Что же, пойдёмте, – пригласил нас Ян, и мы пошли по корпусу. Поднявшись на нужный этаж, мы шли по коридору по направлению к моей комнате. Сначала я не понял, почему чувствую какой-то диссонанс, но потом, всё же, догадался, какая мелочь не давала мне покоя: – Так ты знаешь, в какой комнате я живу? – спросил я Стража. – Конечно, – удивительно спокойно ответил тот. – Откуда? – Ты какие-то смешные вопросы задаёшь. Знаешь, ты, на самом деле, до этого момента меня очень часто видел, просто не запомнил. Кроме того раза, когда ты чуть не уличил меня в актовом зале, но это была моя ошибка. – Хм-м-м… Нет, это странно. Я не могу вспомнить тот момент, когда бы мог ещё видеть тебя. Твои уши и хвост я бы точно заметил, даже если бы толпа студентов была очень плотной. – В этом-то и дело. Я умею оставаться незамеченным, потому-то ты и не можешь вспомнить такой момент. Я знаю, в какой комнате ты живешь, просто потому что увидел и запомнил, а ты меня даже не заметил. Обычное дело для меня – такая вот способность. – Так ты, получается, всё-всё можешь про любого ученика узнать? – воодушевлённо сказала Шарлотта, будто бы сама имела такую цель, хотя для неё это весьма странно. – Могу. Но не хочу. В конце-концов, это нарушение личного пространства. Если я буду в него вторгаться, сначала пошатнётся нематериальный фон вашей комнаты, и вам там будет не так приятно, как было раньше, а если я буду вламываться к разным студентам постоянно, то вся академия ослабнет, потому что ослабнете и вы. – Ого, тут, оказывается, такая строгая политика… никаких нарушений правил, иначе вся система образования падёт не хуже армии Наполеона. – Вовсе нет. Наше дело – защищать всех вас, потому что академия держится на вас. Вы – и есть академия. Если держать в голове именно этот принцип, то ничего сложного здесь и нет. Мы подошли к моей комнате. Я достал из кармана ключи и отпер дверь: комната была прежней, такой же, как и всегда, её украшала только недлинная гирлянда, отдающая тёплым жёлтым светом. Я отошёл в сторону, и мои «гости» вошли в помещение. Казалось, что вместе с нами в комнату проникло что-то тёплое и праздное, и вмиг её наполнило, и помещение, ещё несколько секунд назад пустующее, стало живым. Я будто бы телом почувствовал эту фразу, что мы – и есть академия, потому что как только мы появились здесь, в скромном месте моего жительства, оно будто ожило и воспряло. – А где Эдвин? – спросил я, наконец, заметив, что не хватает чего-то гномоподобного. – Он придёт? – Да, говорил, что придёт; может, позже, – так же легко и чётко отчеканил Страж, садясь на мою постель. – Я присяду здесь, ты не против? – О, нет-нет, садись, конечно. Шарлотта поместилась на подоконнике (видимо, очень запало ей в душу это место), Кристофер же расположился за моим столом, заваленным кровавыми салфетками, которые я так и не убрал. Ян заметил их (сложно не заметить такой кошмар), и, естественно, спросил: – Что здесь случилось? – он как-то сразу стушевался и обеспокоился, будто точно знал, что именно здесь, в этой комнате, кто-то хотел покинуть жизнь. Я посмотрел на стол и мне стало как-то до ужаса смешно, потому что выглядело это действительно очень страшно, но на деле я всего лишь переволновался вчера (зато причина была весьма стоящая моих нервов), и, наверное, иной человек подумал бы, что здесь произошло убийство. Кристофер усмехнулся тоже. – Ничего такого не произошло, – едва сдерживая смех, говорил я, – просто… кровь из носа… – Так много? – Да… так много… сам себе поражаюсь!.. – Ладно, – помотал головой Страж, – допустим. А… а насчёт чего мы собрались? Мы неловко переглянулись. Никто не знал. – Эм… Я не знаю, но, насколько мне удалось запомнить, кое-кто хотел рассказать мне, что вообще произошло и почему нематериальный фон академии ослаб. Я тут как-то замешан, да? – стушевавшись, спросил я. – А, точно. Вообще, я пока не всё об этом знаю. Но я бы и не сказал, что кто-то вообще об этом знает достаточно, чтобы просвещать вас, студентов. Потому что никто ничего не понял. – Я тут не при чём! – кинулся боязливо я защищать сам себя. – О нет, дорогой мой друг, – с издевательской усмешкой сказал Ян, – ты тут очень даже при чём. – Но я же ничего не сделал! Я никого не убивал, не грабил, в комнаты чужие не вламывался… Что не так? – Нет, я не спорю, ты ничего такого не делал. Ты просто жертва ситуации, – задумавшись, начал Страж, – только вот… нет, кое-что ты всё-таки сделал. – М-м-м… не понял, – поднял я одну бровь. – О, не претворяйся. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. – Если уж никто в этом не разобрался достаточно сильно, – сказал я, пытаясь выглядеть как можно легкомысленнее, будто меня сложившаяся ситуация вообще никак не беспокоит, – давайте хотя бы подождём Эдвина. Мне кажется, если что, он изложит больше подробностей. – Я не понимаю, о чём вы говорите! – раздражённо сказала Шарлотта. – Что за привычка – говорить загадками? – Не прибедняйся, никто так никогда не делал, – потирая глаза, ответил Кристофер. – Да что ты! Ваши с Мириэлем беседы – это, мне кажется, одна большая метафора. – Правда? А мне кажется, я его просто в открытую ненавижу! – Да успокойтесь, бога ради! – чуть ли не крикнул я. – Я не планировал так сильно нагружать свой мозг в новогоднюю ночь. Я вообще хотел проспать несколько суток. А тут ещё вы… кричите. – Ой, кто бы говорил! – возмутился Крис. – Кто тут ещё хочет проспать несколько суток? Честное слово, я бы не вставал с постели ближайшие полгода! – Тише! – громко объявил на всю комнату Ян. Мы до этого момента ещё ни разу не слышали, как он повышает голос, но тут ему, видимо, просто пришлось, потому что, если ближайшие несколько комнат спали, то сейчас… уже не спали. – Нет, придётся начать этот разговор сейчас, потому что, если так пойдёт и дальше, все друг друга съедят. Страж тяжело вздохнул. В комнате повисла напряжённая атмосфера, мы виновато глядели друг на друга. До этого момента, признаться, между нами не произошло ни одной ссоры, ни одного конфликта, и это было странно для нас – так нелепо портить атмосферу какими-то глупыми претензиями друг к другу. Что-то было странно, что-то было не так. Что-то изменилось, и мы в напряжении ожидали, когда Ян начнёт эту исповедь. – Как вы себя чувствуете? – спросил Страж. Мы переглянулись, подсознательно понимая, почему он спрашивает об этом, хотя вопрос был достаточно неожиданным. – Странно, – сказала Шарлотта, опуская глаза вниз. – Что ты имеешь ввиду? – Ян чуть наклонился вперёд, будто пытаясь заглянуть в глаза девушке. – В начале года всё было хоть и сложно… нет, ну а что мы хотели? Уже не маленькие, должны привыкать к напряжённой учёбе. Да, было сложно, но… хорошо. Всё было хорошо, вот как. Чем ближе к новому году, тем страннее стало находиться в академии. Даже с девочками из соседних комнат мы общаемся не так часто и тепло, как раньше. Молчат всё. Ян задумался и посмотрел в потолок. Я тоже туда посмотрел. Всё, что сказала Шарлотта, было, кажется, знакомо каждому студенту. Я, конечно, с теми девушками не общался, но трудно было не заметить, как все стали какими-то чужими друг другу. Нет, не сказать, чтобы даже чужими, просто… охладели, вот. – Кристофер, Виктор? – Страж посмотрел на нас. – Я… просто соглашусь с Шарлоттой, – наматывая чёрные, как смоль, волосы на палец, ответил Крис. – Я каждый день стал просыпаться в этом месте, как в первый. Всё будто стало холодным, а воспоминания о тех моментах, которые, казалось, происходили только месяц, две недели или вообще неделю назад, будто бы ушли куда-то вдаль, и к этому месту отношения вообще никакого не имеют. Только пребывание с вами и спускает меня с небес на землю, и я что-то вспоминаю. Что мы здесь вместе учимся, общаемся, в буфете сидим… – И почему молчите об этом? – строго спросил Страж. – Ну… Странный вопрос. Как-то странно жаловаться на плохое настроение учителям, директору, или… или обитателям библиотеки. Всё-таки это не их проблемы. – Святая Венера, помоги… – тяжело выдохнул Ян. – Ладно, понимаю ваше беспокойство. Вполне логично. А ты, Виктор? Страж посмотрел на меня. Его взгляд выискивал что-то во мне, и теперь до меня дошло, что именно он имел ввиду, когда спрашивал нас о нашем самочувствии. Зеркала, взгляды, прикосновения и прочие увлекательные галлюцинации, донимавшие меня с каждым месяцем всё сильнее и сильнее, смешались в кучу, и моё сердце забилось с ужасающей силой, и, казалось, этой энергией, если её преобразовать в электричество, я мог бы на протяжении недели питать маленький британский городок. Кровь прилила к голове, и тело будто бы стало таким тяжёлым, как… как учёба. Страж заметил моё мгновенно возросшее волнение и хитро посмотрел ещё глубже в мой взгляд. – Что-то не так? – на этот раз он был так серьёзен, что мне стало страшно. Я опустил глаза в пол, как и мои товарищи. – Не дави на меня, – обидчиво промямлил я. – Ну так что? Расскажешь уже? Иначе нам не удастся решить эту проблему. – Я… На этом моменте в комнату ворвался Эдвин с мишурой на шее. В отличии от нас, выглядящих весьма тревожно, этот, как всегда, был навеселе, с улыбкой на лице, ребяческой и искренней, рубашка его не была заправлена в брюки, пиджака, как обычно, не было совсем, а волосы растрепались ещё хуже обычного. Да, на голове его был салют покраше того, что был на улице. – Чего такие грустные? – спросил он. – О, ты вовремя, – слабо улыбнувшись, сказал Ян. – Мы решаем проблемы мирового масштаба. – Ты про… про Марию? – Можно сказать и так. Эд теперь тоже перестал улыбаться. Он молча подошёл к моей кровати и сел рядом с Яном. Оглянув всех присутствующих, он спросил: – Ну так и… чего молчим? – Виктор, ты хотел что-то сказать, так? Продолжай, – серьёзно вымолвил Ян. Я был поставлен в безвыходное положение. Господи, Ян выглядел таким милым и беззащитным манерным мальчишкой с кошачьими ушами, которого просто хотелось до смерти заобнимать, а сейчас что? Да он чёртов манипулятор! С таким серьёзным и властным лицом заставляет меня рассказывать то, о чём я вообще не хочу говорить, особенно сейчас, в такой уютный праздник… Я даже не знаю, ненавижу я его или люблю. Нет, конечно, я понимаю, что он всего лишь хочет помочь мне и другим студентам, потому что, насколько я понял, эта ситуация касается не только меня, но не мог бы он отсрочить все дела хотя бы на несколько дней? Мне полагается отдых. Всем полагается отдых. И сладости. И сон. Именно сейчас, именно в эти дни. Хотя, возможно, отсутствие этого ужасного ощущения, будто всё вокруг стало призрачно-холодным – это и будет его подарок нам? Просто ему нужна наша помощь… – Я… Хорошо, я попытаюсь рассказать всё так, как было, от начала и до самого конца, – начал я, пытаясь успокоить руки, которые некуда было деть, – потому что, скорее всего, я должен был поднять эту тему раньше. Возможно, я обязан был заметить то, что академия эта основывается не только на учёбе, и то место не совсем такое, как другие. Например, в моём пансионате не было ни духов библиотеки, ни стражей, ни… никого такого. И понимая, что со мной происходит что-то неладное, что это явно не то, что является обычной тревожностью или скорбью по ушедшему человеку, я должен был кому-то рассказать, хотя бы Эдвину. Нет, Эдвину в первую очередь! Но я не сделал этого. Почему? Не знаю. Просто боялся нагружать кого-то своими проблемами. И этим самым поставил, насколько я понимаю, в ужасное положение всю академию. Кристофер и Шарлотта смотрели на меня такими глазами, будто я в убийстве собирался сознаться. Сон, который ещё минут двадцать назад окутывал нас с ног до головы, моментально испарился, и моё сердце билось настолько сильно, что, казалось, его стук уходил в пол, стены и окна, и вся академия могла его слышать. Эдвин и Ян глядели на меня внимательно, будто бы приглядывались, пытались проникнуться каждым моим словом. Я решил не пренебрегать сентиментальностями и разложить всё до каждой пылинки, потому что подумал, что это было весьма и весьма важно. – Но что же теперь? Время не отмотать, поэтому придётся разгребать то, что есть. Итак… Насколько я помню, ещё с первого моего появления в академии я слышал стуки из зеркал и вообще от любых отражающих поверхностей. Я чувствовал прикосновения, боялся находиться один. В какой-то момент я даже решился не смотреть в зеркала совсем, и действительно какое-то время держался… пока не забыл, как выгляжу. – И именно по этой причине ты выбежал из ванной комнаты, как оглушенный, так? – спросил Эдвин. – Да, именно. – Что же… – дух библиотеки встал и начал ходить по комнате от двери до стола и обратно, – Ваш вердикт, коллега? – Ой, ты так спрашиваешь, будто это неочевидно, – отмахнулся Ян. – Конечно, Зазеркалье. Что же, я заметил, что другие студенты особо странного поведения не проявляют, кроме излишней раздражительности. Значит, виной всему… Мария? – Именно так. А ты, Виктор, – он указал на меня пальцем, – её главная марионетка. – Я не виноват… – начал оправдываться я, уже перебирая в своей голове варианты всевозможных аргументов в мою пользу. – Мы знаем. Но… боже… – Эдвин устало схватился за голову, садясь на мою кровать вновь. Он поник, но тут же уставился на меня так, будто я – главное разочарование его жизни. – Почему ты не сказал с самого начала? Ты зачем молчал? Чтобы что? Теперь – я тебя поздравляю – ты главный инструмент собственной матери. Вау! – Если вся эта ситуация была настолько очевидной для тебя, Эд, так почему же ты сам ничего у меня не спросил? – начал нападать я. В комнате повисла тишина. Я не хотел ни с кем ссориться, потому что прекрасно понимал, что это дела принимает колоссальные обороты, и теперь опасность грозит всем и каждому, кто находится в академии, но сдержать порыва эмоций не смог. Я дышал быстро, глубоко, гневно, будто меня действительно ложно обвинили в убийстве, и ведь потенциал всего происходящего был именно такой – возможно, всё это понесёт за собой жертвы, и не одну, если Фортуна совсем перестанет смотреть в нашу сторону. Шарлотта и Кристофер переглядывались друг с другом, иногда посматривая на меня и на Эдвина. Сами они, видимо, были не в самом приятном шоке от странной и весьма неожиданной истины, которую пришлось узнать. – Я до сих пор ни черта не понимаю, – начал я злостно, и теперь уже сам ходил по комнате туда-сюда. – То есть, понимая все риски, понимая, что моя мать как-то будет воздействовать на меня, как только я переступлю порог академии, ты молчал? Ты даже не удосужился рассказать мне о том, что она жива? Ты ведь знал, или, по крайней мере, догадывался, что что-то может пойти не так, что не миновать последствий, да и вообще… ты-то почему молчал? – Я проверял кое-что… – промямлил Эдвин, уставившись в пол, словно оправдывающийся ребёнок. Я решил не мешать ему объясняться, потому что нельзя было злиться друг на друга из-за того, чего теперь уже не исправить. – Что? – с живым интересом спросил я, хотя до сих пор был зол. – Понимаешь ли… – дух библиотеки уставился в окно, всматриваясь куда-то глубоко и далеко. Голос его резко стал мягким, спокойным, но тоскливым. Скорее всего, Эдвин просто понимал, что мы оба натворили дел, и теперь придётся что-то делать, и не просто что-то, а спасать то, что запущено, как менингит, вытекший из простуды. – Нет, теперь-то ты точно понимаешь, почему твою мать хоронили в закрытом гробу. Её там просто не было. В комнате опять повисла тишина, но теперь уже тревожная, тяжёлая, полная страха и неизвестности. Моё сердце снова забилось, заставляя все предметы вокруг меня содрогаться, однако на лице Духа библиотеки и мышцы не дрогнуло. Он начал говорить со мной так же, как и Ян – тихо, спокойно, заставляя покорно слушать, не оставляя выбора просто бросить всё и уйти из комнаты, поддавшись прилившей к голове крови. – Да, я знал, что она в Зазеркалье. Она не может быть в каком-то другом месте – любому преподавателю академии это тоже понятно. Однако мутной для меня оставалась одна только деталь. Я перепрочитывал заметки современников прошлых времён, вспоминая каждую деталь крайних, получается, почти двухсот лет, читал собственные записки, анализировал, много думал. Следил. И я до сих пор не понимаю, по какой причине Мария оказалась там, где её быть не должно. Она ведь когда-то тоже училась в этой академии, но я смутно помню, как она прошла. Её вступительные экзамены, первые уроки… всё смешалось в одну кучу. Но я точно помню, как она стала высококлассной преподавательницей, буквально элитой среди учителей. Ты родился, кстати говоря, незадолго до этого момента. Но опустим мелочи. Итак, когда в Штейнерской академии начался кризис, а если быть точнее, когда он уже подходил к концу, директором её должен был стать господин Аэри. Никто не сомневался в том, что он им и будет, потому что, во-первых, он тоже был высококлассным преподавателем, а во-вторых, он сын предыдущего директора, однако что-то произошло, и результаты общеучительского голосования резко изменились в пользу Марии Уолтерс. Никто не стал разбираться, почему так произошло – в такое тяжёлое время этим было некому и незачем заниматься, потому что главной проблемой была оборона академии. На тот момент, я помню, я ставил много нематериальных щитов на академию и, на всякий случай, на себя. Тактика преподавания и управления академией Марии казались мне странными: был введён режим как-то жестов перед началом трапезы, время которой устанавливалось, студенты должны были строго соблюдать свой график, однако, пока заведение не страдало и ничем не было обременено, я просто продолжал следить, однако свои подозрения высказал Фрэнсису. С этого момента по академии пошли слухи о том, что твоя мать сотрудничала с Зазеркальем, но для какой цели – непонятно. В её кабинете находили странные записки, письма с несуществующими адресатами, вырванные страницы из книг, которые были написаны на неизвестном языке. В общем, сомнений и подозрений великое множество, но ни прямого доказательства, ни опровержения не было. Мы просто ждали. И вот, в один момент Мария просто пропала. Некоторые из этих записей исчезли вместе с ней. Легче всё это было свалить на какую-либо болезнь, чтобы студенты не переживали, потому что этого нельзя допускать, однако учительский состав начал своё расследование. Мы проводили экспертизы, приглашали специалистов, действовали сами – и ничего. Мы совсем ничего не нашли. Сначала мы думали, что Мария просто сбежала, но у неё не было причин для этого. Как только я зашёл в её кабинет, когда она пропала, я сразу понял, что она в Зазеркалье. Ты, наверное, Виктор, и сам знаешь, что Мария любит порядок и строгое соблюдение режима, чистоты и… и всего вот этого вот, что со студенческой жизнью несовместимо. Так вот, в директорском кабинете стояло зеркало во весь рост, с красивой позолоченной обивкой, всегда идеально чистое. Так вот, когда я зашёл в кабинет, оно было наклонено. Не значительно, но заметно. Она бы его так не оставила. Я рассказал это остальному педагогическому составу, и экспертиза на нематериальные следы, которую провёл Ян, доказала, что зеркало не так чисто, каким оно должно быть. Виктор, – Эд посмотрел на меня так, будто я собираюсь его убить и сейчас должен непременно оказать ему милость, – я следил за тобой не просто так. Я надеялся заметить в твоём поведении, в действиях то, что дало бы мне ответ на один лишь вопрос: по своей ли воле Мария оказалась в Зазеркалье? Я не знаю, у меня нет никаких гарантий, и за свои предположения я не ручаюсь, однако, вполне возможно, что у неё были какие-то долги перед этим миром. А может быть, что у этого мира долги перед ней… Мне нужно знать, на что больше похожи твои ощущения: на попытку переманить тебя на чужую сторону, или же на крик о помощи? Я стоял, пребывая в исступлении, как и Шарлотта с Крисом. Мы втроём посматривали друг на друга, пытаясь разглядеть в чужих глазах хоть какие-то ответы, однако, по взглядам друзей я понял, что они до этого момента тоже ничего не знали и просто пытались осмыслить всё в тех объёмах, в которых оно было. – Я… я даже и не скажу тебе сейчас, знаешь… я не помню. В такие моменты о том, на что всё это похоже, я думаю в последнюю очередь. Но если бы ты только сказал об этом раньше… – снова начал злиться я. – Да-да, я знаю, я оплошал! Снова… Не знаю, что я тогда увидел в Эдвине, кого, однако… Я всё понимал. Мне казалось, что я будто увидел всю его жизнь от начала и до конца. Он ещё тогда, когда этот мир только создал его, когда он только увидел свет, пытался сделать что-то для других, защитить, пожертвовать, думать, наблюдать и быть полезным, но что-то вечно шло не так. Вся эта слабость и беспомощность словно вылилась наружу прямо сейчас и тучей сгустилась над его головой, и все мы могли это наблюдать. И я не мог не понять Эдвина. Ведь я в какой-то степени точно такой же. Я ведь… тоже вовремя не признался в том, о чём думал, о чём беспокоился, будучи уверенным в том, что так будет только лучше. И чем больше я думал над этим, тем больше не понимал, почему я так вспылил на духа библиотеки. Что же, видимо, мы по натуре такие – то ли с тормозами, то ли без. – Нет, не оплошал, – мгновенно успокоился я, пытаясь быть как можно более жалестным, понимая, как это сейчас необходимо. – Это просто ошибка. Не может быть ничего идеальным. Всё-таки… ситуация не из простых. Это, пожалуй, не тот случай, когда есть время винить друг друга в том, что уже произошло. Мы оба хотели сделать как лучше. – Так, ладно, все эти разговоры бесполезны, – Крис вышел на середину комнаты несказанно уверенно, – мы просто только и делаем, что ищем виноватых. Ладно, чёрт с этим всем, не получилось у тебя ничего вычислить, Эд, и оставь это. Виктора вообще винить ни в чём не получится. Кому не свойственно сдерживать такие вещи в себе? Лучше займитесь расхлёбыванием всего этого. – Отлично, гений, с чего начнём? – исподлобья посмотрела на него Шарлотта, что ей было несвойственно. – Уже, небось, придумал? – Не злись на меня. Сейчас, когда мы понимаем, в чём дело, это ни к чему. Я лишь могу предложить закончить пытаться прикончить друг друга взглядами. – Разумно, – ответил Ян. – На самом деле, хоть наблюдения Эдвина и не принесли нам никаких плодов, они имеют смысл. Давайте сразу к делу – нужно выяснить, что от Виктора хочет Мария. – Она не даст очевидных сигналов, – поднимая взгляд, сказал Эд. Он понемногу отходил от волны собственного самообвинения и ронял взгляды на окружающих, шныряя глазами из одной части комнаты в другую. – Нам остаётся либо продолжать наблюдать, что является так себе идеей, либо действовать как-то по-другому. – Спросить у неё напрямую? – нахмурив брови, задалась вопросом Шарлотта. – Нет, я, конечно, не знаю, возможно ли это вообще, но я не думаю, что у нас есть другой выбор… – Именно, – тихо ответил Эдвин, вырисовывая круги ногой по полу. – Но мы не знаем, чем всё это может кончиться. Мы можем провести обряд с зеркалом, чтобы достучаться до Зазеркалья, и если Мария действительно там не по своей воле, то, наверное, она сможет сказать нам об этом хоть каким-нибудь образом. – А если нет? – А если нет… То она попытается переманить Виктора на свою сторону. Однако в любом случае нам нужно будет готовиться ко всякому исходу. Если Марии нужна помощь, это не значит, что духи Зазеркалья не причинят нам вреда, да и всей академии тоже. – Нет-нет-нет, – замахал руками Ян, – никаких обрядов!.. Вы… вы вообще как к этому пришли? Давайте будем учитывать возможную цену таких вещей, – он строго, но с некой жалостью посмотрел на Эдвина, и тот снова осунулся. – Ни за что. Ясно? Аргумент «Я старше, мне лучше знать» не подойдёт, Эд, сразу предупреждаю. Из всех стариков, которых мне доводилось встречать, ты далеко не самый расчётливый. К тому же… Фрэнсис не позволит нам сделать ничего подобного. – Мы не скажем ему, – голос Эдвина вдруг тоже стал серьёзным и собранным, хотя мне было трудно поверить в его намерения. – Не сходи с ума, умоляю тебя, – устало выдохнул Страж. – Просто не надо. Давайте без обрядов, ладно? Договорились? – Ты же понимаешь, что по-другому поступить нельзя? Только так мы развеем туман этой ситуации. – Делайте, что хотите, но не это. Моя задача – обеспечивать безопасность академии, и, если вы решитесь на обряд, я каждому руки поотрываю, – Ян картинно встал около двери, скрестив руки на груди, отвернувшись от нас всех. – Я буду держать ситуацию под контролем. Не доверяешь мне? – Это какие-то дешёвые манипуляции, Эдвин, – Ян снова повернулся к духу библиотеки, прижав уши. – Я доверяю тебе всё, кроме любой ситуации, которая касается непосредственно Зазеркалья. Меня передёрнуло. Ян делал слишком много замечаний Эдвину касательно этого мира. С каждым его словом я всё больше и больше понимал, что что-то произошло, что теперь обязывает Яна останавливать Эдвина от всяких необдуманных, поступков связанным почему-то именно с Зазеркальем, но почему – это оставалось для меня тайной. Я понимал, что сейчас – не лучший момент, чтобы спрашивать об этом, поэтому просто ждал, когда этими двумя проронится ещё какое-нибудь словце, которое будет хотя бы маленьким шагом к разгадке. Однако что Ян, что Эдвин говорили какими-то метафорами, которые не были понятны ни мне, ни Крису, ни Шарлотте. Если это что-то непосредственно связано со сложившейся ситуацией, я не понимал, чему они хранят это в настолько строгом секрете. Ну, что же, видимо, на то есть причина… – Знаете, мне как-то не нравится, как эта ситуация набирает обороты на утро первого января, – нахмурив брови, сказала Шарлотта, картинно зевнув. – Вам не кажется, что для начала нам всем не помешало бы отдохнуть? Всё же мы ждали каникул не для того, чтобы разбирать дела государственной важности, а для того, чтобы валяться в кроватях. Так ведь?.. – Допустим, – выдохнул Ян напряжённо. – Ладно. Отдыхайте. Но помните, что всё это не ждёт. И Виктор… не забывай следить за тем, что чувствуешь. Он торопливо вышел из комнаты, оставив за собой только напряжённую тишину. После все по очереди начали выходить из моей комнаты молча – только Шарлотта тихонько пожелала спокойной ночи, выйдя последней. Я опять много думал. Как только я увидел Яна, он казался мне таким хрупким, неловким… Оказалось, не так уж он и прост. На нём лежит большая ответственность не только за академию, но и, видимо, лично за Эдвина. Почему – ума не приложу. Лёгкая улыбка юноши и прижатые ушки резко сменились холодным умом и вострым взглядом, от которого я ещё долго не мог отойти. Кажется, вряд ли Эдвин откажется от своей идеи совершить обряд, и тогда на плечи Яна снова обрушится огромна ответственность. И если господин Аэри узнает… Пожалуй, пока не будем думать о плохом. Перед эмоциональной мясорубкой необходимо выспаться.