Дорогой читатель...

30 декабря. Преддверие Нового года. Я обожаю это время, потому что оно очень атмосферное. Большую часть этих праздников я проводил в своём предыдущем учебном заведении, и я бы не сказал, что это было плохо. У меня не было много друзей, но я со всеми держал хороший контакт, поэтому приятелей, или, во всяком случае, доброжелателей у меня было пруд пруди. Мне повезло, что в пансионате не было этих типичных плохишей, которые сеют хаос везде и сразу, поэтому жить там было просто… приятно. И в праздничные дни атмосфера становилась особенно тёплой. Я и остальные мальчишки собирались в большом зале, мы занимались кто чем: мои друзья (условно говоря) наряжали ёлку, поскольку многие из них были значительно выше меня: в рост я пошёл позднее всех. А я обычно помогал воспитателям и воспитательницам готовить на кухне. Обычно кухня не была для нас местом частого посещения, потому что там были повара, которые нас кормили, но в праздничные дни еды должно было быть немногим больше, чем обычно, и это должна быть не какая-нибудь перловка или гречка с сосиской, а пироги, нарезанные фрукты, запечённое мясо, в общем, такого плана. Я не особо любил готовить, но получалось у меня неплохо. Особенно мне нравились последние несколько часов уходящего года – это всегда были волшебные мгновения. Надо же: несмотря на то, что я взрослел, понимая, что Новый год – это всего лишь выдуманный людьми праздник, и ничего волшебного, кроме салютов, в эту ночь не произойдёт, я всё равно верил в чудо, и верю даже сейчас, потому что это чудесное чувство не намерено отпускать меня ещё много и много лет. Наверно просто потому, что я проводил это время с людьми, которые мне дороги, ну или, как минимум, приятны. Мама забирала меня на праздники всего два раза за всю мою учебную жизнь. Я никогда не думал над этим и не находил странным то, что мы никогда не проводили это время у неё дома. Скорее всего, я просто был ребёнком, для которого было важно лишь яркое времяпровождение, нежели загадки таинственной жизни матери. Я был просто рад снегу и родному человеку. Мы с мамой были в центре Тоберга: я помню салюты на центральной площади и огромную ёлку, которая, как мне казалось, бесконечно устремлялась в небо и никогда не кончалась. Я помню, как мне было немного холодно, но я врал, что в моём детском пальтишке мне жарко, и мама купила мороженое нам двоим в одном ларьке, логотип которого я ещё не раз видел что в самом Тоберге, что во время нечастых прогулок у себя в городе. Я вспомнил об этой площади и о ларьке только сегодня, и поэтому решил, что после Нового года, на каникулах, нам с друзьями нужно будет срочно их посетить (я понятия не имею, где они находятся, но, я уверен, о них знает, как минимум, Эдвин). В этом году всё было совершенно иначе: новые лица, новые места, новые воспоминания. Я заметил одну вещь, которой был несказанно рад: я думал, что то, что Кристофер занял не первое место в конкурсе, сильно его расстроит, но, насколько я понял, он был очень и очень доволен тем, чего добился. С друзьями я, кстати, на тему лжи (или не лжи, я так и не понял) Эдвина я так и не говорил. Я просто до конца не понимал, что происходит, поэтому решил держать при себе поспешные выводы, и считаю себя невероятно благоразумным и ответственным хранителем какой-то там многовековой тайны… В общем, романтизирую свою немного нелепую и запутанную жизнь, как могу. Не осуждай: мне проще жить, зная, что всё это – мистическая история, разворачивающаяся вокруг кудрявого семнадцатилетнего мальчишки, нежели куча бреда, оставленного мне матерью, который мне просто придётся расхлебать, потому что больше некому. На втором этаже, в зале, расположилась довольно высокая ёлка. Я еле дотягивался до её макушки, но всё же мог это сделать. Наряжали эту красавицу мы, первокурсники. Ребята со старших курсов наблюдали за нами и улыбались; наверное, это потому, что мы были похожи на маленьких глупых щеночков, таскающих туда-сюда палочки и шарики. Меня и самого это умиляло до ужаса: столько неловких улыбок и смешинок я давно не видел. Всех нас это очень сблизило даже с теми, кого мы не знали. Это Кристофер, Шарлотта и Эдвин умели общаться с людьми с других факультетов, а моим любимым форматом общения были неловкие улыбки и взгляды. Не больше. На иное я не способен, но, обещаю себе, когда-нибудь я выйду из зоны комфорта и поговорю с кем-то, кроме тех, кого я уже действительно хорошо знаю. В общем, да. С утра мы были заняты ёлкой. Готовить нам не пришлось: в академии для этого достаточно поваров. В остальное время мы просто скитались по зданию, кочуя из одного кабинета в другой. Только вот я всё пытался выловить Эдвина, остаться с ним наедине – никак не получалось. Не сказать, чтобы Эдвин старался избежать разговора, просто так складывались обстоятельства. Мы ни на секунду не оставались вдвоём, и это только поджигало мой интерес. Не знаю, читатель, говорил ли я тебе об этом, но Шарлотта обожает снегопады. Это её страсть. Когда был первый снегопад в этом году, мы почти всю ночь просидели на академической площади, на оградках. Сначала мы думали, что просто полюбуемся снегопадом и уйдём спать, но потом Шарлотта сказала, что мы можем идти, а она посидит ещё немного. Никто не ушёл. Только потом сама Шарлотта зашла в академию, в свою комнату, чтобы взять плед и усадить на него нас всех. Не сказать, что та ночь выдалась тёплой для посиделок (ну конечно, снег валит, какая тут теплота?), но я всё равно вижу её одним из своих самых горячих и живых воспоминаний. Нас грела не погода. Нас грели наши полуночные разговоры о всякой ерунде. Сегодня весь день тоже шёл снег. Шарлотты почти не было видно в академии: она постоянно выбегала на улицу, иногда даже без своего кардигана, и тут за ней сочли обязательным носиться то миссис Дэнсон, то Эдвин. Второй, конечно, делал это не для того, чтобы кинуть в девушку скомканный кардиган с криком «По пневмонии соскучилась?!» или просто напомнить ей, чтобы та накинула что-нибудь тёплое, а кинуть в неё снежок или упасть в сугроб самому. Эта картина повторилась раз пять, на каждый раз заставляла улыбаться, как в первый, и думать: «Ну да. Нормальные люди не стали бы моими друзьями» (в этот момент меня охватило чувство гордости). Начинало темнеть. Снегопад и не думал прекращаться. Шарлотта надела кардиган (наконец-то) и лёгкое пальто сверху, чтобы не замёрзнуть в лёд. Гомона не было слышно, дневная спешка прошла. Эти двое тоже успокоились, но всё равно решили провести ещё какое-то время на площади при академии. Казалось бы: что могло пойти не так? Шарлотта и Эдвин гуляли около академии. Снег всё ещё падал, как и днём крупными хлопьями. Девушка смотрела то под ноги, изучая узор от подошвы туфель, который оставался следами на заснеженных плитках площади, то поднимала голову вверх, представляя, что снежные хлопья, освещаемые фонарями, – это далёкие звёзды, и она находится где-то там, далеко, совершенно не на земле, а в космосе – в полной тишине и неизвестности. – Когда мне было двенадцать, – начала она, – я обожала всю эту тему с космосом. Книги по астрономии были для меня настоящими проводниками в мир, в котором я никогда не окажусь. – С чего ты решила, что ты никогда там не окажешься? – спросил Эдвин, встал рядом с Шарлоттой и тоже поднял голову вверх, наблюдая за падающим снегом. – На моей памяти были люди, которые стали теми, кем совершенно себя не ожидали увидеть. И, знаешь, таких много. – Я и не хотела быть учёной. И астрономия для меня всегда была не более, чем увлечением, которое очень меня будоражило и потрясало. Я просто хотела как-нибудь оказаться в открытом космосе. Без скафандра. В тишине. – Это… самоубийство, получается, – Эд поднял одну бровь и посмотрел на Шарлотту. Та не обращала на него внимания. – Нет же, – усмехнулась она. – Наверное, мне просто хотелось тишины и красивых видов. – Может быть, – он снова уставился в небо. – И ты была уверена, что там так тихо? Звёзды постоянно появляются, рождаются и самоуничтожаются, происходят взрывы, а чёрные дыры? Слышала про них? – Конечно. Только в космосе нет звука. И, даже если бы мне пришлось умереть, это было бы хотя бы негромко, – теперь Шарлотта повернулась на своего собеседника. – А вообще побывать в чёрной дыре было бы интересно. Ещё никто не знает, что там находится, каково там… Темно, наверное. И тихо. – Вижу, суета тебя порядком измотала? – посмеялся парень. – Нет, я бы не сказала, что измотала. Просто мир очень громкий. У меня звон в ушах от той тишины, которую мне удаётся поймать перед сном. Да и тот длится недолго – несколько секунд – и я уже сплю, как мёртвая. – Да это целая суперспособность – сразу же засыпать. Меня иногда охватывают такие думы, что не могу всю ночь уснуть. – «Думать»? Фи… звучит страшно. Хорошо, что жизнь обделила меня этим действом. Я очень невнимательная, между прочим. Зато легко забываю всякие мелочи, которые, допустим, тебе не дают спать. Зачем людям мозг? Только неприятности доставляет. – Ну, хах, грубо будет сказать, что жизнь обделила тебя возможностью думать. Не то, чтобы грубо. Даже неверно. Ты отлично учишься и знаешь много вещей, которые к твоим факультетам не относятся. Иногда я удивляюсь тому, как это возможно: пять раз забыть кардиган в один и тот же день, но при этом сдать все экзамены на отлично? – Я не всегда думаю. Наверное, это хорошо. Эдвин и Шарлотта стояли между приакадемической площадью и парком. Стало совсем темно. Из-за снежных туч звёзд не было видно; казалось, будто все эти маленькие мерцающие ночами бусинки растворились в тёмной небесной гуще и выпали на землю порошком. – Я думаю, нам пора идти, – сказала Шарлотта. – Не хочешь ещё полюбоваться на снег? – улыбнувшись, спросил Эдвин. – Я не понимаю, ты пытаешься высмеять меня передо мной же или провоцируешь на двухчасовую прогулку в мороз? – спросила девушка высоким голосом и надула щёки, но не могла скрыть своей улыбки. Ей и самой становилось смешно от собственной любви к снегопадам, которая, кажется, уже превращалась в локальную шутку. – Ничего из этого, – Эд посмеялся, – просто спрашиваю. – Тогда пошли. Нас, наверное, потеряли. Двое двинулись к главному входу академии средним шагом. – Тебя, может быть, и потеряли,– сказал Эдвин. – А меня – нет. – Почему? – Я часто пропадаю. Точнее, пропадал. Следил за библиотекой, за академией в целом, читал. Гулял по Тобергу. Преподаватели привыкли, что на людях я бываю редко. – И что изменилось сейчас? – Ты задала вопрос, ответ на который очевиден, – закатил глаза дух библиотеки. – Да что ты? Не забывай: я не люблю думать. – Ах да, конечно. Спасибо за напоминание. Так вот. Ты, – Эдвин указал пальцем на Шарлотту, а потом на окна четвёртого этажа академии, – Виктор, Кристофер. Вот, что изменилось. Вы появились. – Хочешь сказать, что ты ни разу до этого не общался со студентами своей же академии? И в жизни не поверю. – Общался. В этом и проблема. Ты же знаешь, тут всё опять очевидно. – Думать – фу. Подумай за меня. – Действительно не догадываешься? – Догадываюсь. Но я хочу, чтобы ты сам рассказал. Со всеми подробностями. – Эх… – Эдвин тяжело вздохнул, – ладно. Я не хочу вдаваться в мелочи, так что… за свой пересказ собственной жизни не отвечаю. Когда я был действительно молодым, может, даже, маленьким, и мне было лет четырнадцать, я был тем самым человеком, вокруг которого всегда собирались люди. Я не клоун, так сказать, я целый цирк. Был. Просто, будучи ребёнком, я не совсем понимал, что делаю. Несмотря на то, что людей вокруг меня всегда было много, найти настоящих друзей было очень проблематично, потому что в любом кругу найдутся те, кто не так предан и верен, как тебе казалось. А есть люди, ради которых ты готов пожертвовать собственной жизнью, лишь бы эти люди были счастливы. У меня было несколько таких людей ещё тогда, почти сто пятьдесят лет назад. Мы были неразлучными друзьями, самой настоящей командой, но потом… потом они выросли. Духовно и умственно, я, конечно, рос вместе с ними, но я дух этой библиотеки, я не мог так же, как и они, влюбиться, жениться, завести семью, вырасти, постареть и… и умереть. А они могли. Сначала мы делились каждой клеточкой наших душ, говорили друг другу все слова, которые только успевали приходить на ум, а потом мне приходилось провожать их во взрослую жизнь. К тем, кто остался в Тоберге, я ходил в гости, мы виделись. Иногда. А они становились всё старше и старше, старились, и… и умирали. В общем, вся эта моя социальная суета продлилась первые семьдесят лет моей жизни, и тогда я решил, что лучше будет оставить всё это для тех, кто смертен. Я часто ненавидел себя за то, что не могу жить так, как другие, не могу прожить обычную жизнь. И тут дело даже не в самой смерти, ведь, если что, в окно выйти я точно могу, или сделать что-то такого плана. Я просто не могу жить смертной жизнью, потому что я дух библиотеки. А в конце лета я не поделил кабинет с кудрявым парнем. И началось… – Вот как… – ответила Шарлотта. На лице её читалось немое сожаление. – И ты не побоялся сделать этот шаг ещё раз? – Если честно, первые мои семьдесят лет были куда лучше, чем вторые. Отгородиться ото всех и прятаться по кабинетам было не лучшим моим решением в жизни. Ведь если в ней нет людей, ради которых можешь пожертвовать собой, то и смысла в ней тоже особо нет. Я знаю, что, возможно, потом пожалею об этом, но в жизни без сожаления никак. Что-то получаешь, что-то отдаёшь. Круговорот, получается. – Ну да. В жизни всегда такой баланс: сначала помучаешься, а потом получаешь заслуженное. Или наоборот. Какое-то время они шли молча. В какой-то момент, а точнее тогда, когда Эдвин и Шарлотта подходили ко входу в академию, девушка начала слышать шаги за спиной. – Эдвин, ты слышишь? – спросила она совсем тихо. – Ага… Внутри у девушки всё сжалось. Эдвин тоже напрягся, но не так сильно: старался держать всё в себе, делая вид, что ничего не происходит, но Шарлотта обернулось, и поэтому Эду пришлось сделать то же самое. Сзади, в метрах десяти от парочки полуночников, стояли двое мужчин, на вид лет двадцати-двадцати трёх. Оба они были темноволосыми и высокими, со странными, злыми кошачьими глазами. Выражение лица что одного, что второго определить было невозможно, свет фонарей падал так, что можно было различить только их утончённые худые овальные лица, ярко выделяющиеся на фоне ночной темноты. – Кто вы? – спросил Эдвин, сердито сдвинув брови. Он почти никогда так не делал, потому что не было на то весомых причин, а если и делал, значит, ситуация вне его контроля, и он пытается выглядеть устрашающе (не получается). – Думал, не заметите, – ответил с усмешкой один из мужчин, игнорируя вопрос Эда и медленно идя навстречу двоим. – Здесь же учится Кристофер Мэй? – Зачем он вам? – всё с тем же максимально серьёзным выражением лица спросил Эдвин. – Оу, нет, Крис нам не нужен, – ответил второй мужчина с такой же жадной усмешкой, что и первый. – Нам нужно лишь немного… справедливости. – Шарлотта, иди внутрь, я скоро вернусь, – сказал Эллисон. – Не торопитесь, девушка, – один из мужчин сделал шаг по направлению к Флетчер – этого хватило, чтобы крепко схватить её за плечо. Внутри Эдвина всё загорелось: его глаза воспламенились кислотно-зелёным светом, освещая пространство вокруг, а лёгкие движения рук породили приятного лесного цвета огонь, который теперь струился в ладонях, однако лицо мальчишки совсем не было добрым или даже нейтральным: казалось, будто он вот-вот сожжёт до тла обоих мужчин одним только взглядом. Шарлотта (как и я) не знала об этой способности Эдвина, но она, по крайней мере, вселяла надежду на то, что если что, Эдвин пойдёт в разнос. – Вот оно как… – сказал второй мужчина, и его глаза блеснули, отражая в себе фонари и каждую снежинку, падающую с неба. – Что же, я был готов к подобному повороту, – он достал из-за пазухи пистолет и направил дуло на Эда. – Вам обоим ничего… почти ничего не угрожает, пока ты нас не трогаешь. Понял? – Что вам нужно от Кристофера? Почему вы здесь? – спросил Эдвин. Он смотрел на Шарлотту, пытаясь будто сказать взглядом, что всё в порядке, пока он рядом, хотя сам понимал, что страх, блещущий в глазах, скрыть не так просто, как хотелось бы. Он боялся, и это было заметно. – Я же сказал – справедливости. Но ясности это в ситуацию не внесло. В этот момент дверь академии отворилась. На площадь вышел Кристофер. – Какого чёрта здесь… – тихо хотел спросить он, но от чистого непонимания и удивления не смог договорить фразу до конца. Он подошёл ближе к Эдвину. – О-о-о, Кристофер, – протянул мужчина, держащий за плечо Шарлотту, – нежданно-негаданно. – Отпусти Шарлотту, – сказал тот примерно с тем же выражением лица, что и у Эдвина. Девушка, понимая, что ситуация вне контроля, старалась не заплакать, идиотски улыбаясь. Получалось плохо. – Прости, – легкомысленно ответил мужчина, будто ничего странного и страшного не происходит, – не могу. Ты разрушил мою жизнь. Нашу жизнь. А мы разрушим твою. Потому что, знаешь ли… иногда меня передёргивает от мысли, что мне приходится делить с тобой фамилию, Кристофер Мэй. Тебе ведь станет хоть немного хуже, если твоя подружка вдруг пропадёт без вести, а мальчишка падёт храбрым воином с простреленным сердцем? Эдвин, вскипев, понимал, что не остаётся ничего, кроме как резко вспыхнуть и обжечь кислотным огнём мужчину, посмевшего дотронуться до Шарлотты. Утопив его в густом дыму, режущем глаза и лёгкие, точным и одновременно лёгким движением Эд рассёк воздух, и, словно кинжалом, опалил щетинистое лицо мужчины, которое можно было разглядеть только сейчас, огнём, языки которого были похожи на злые кусающиеся заросли крапивы. Крис услышал только крик, и, не теряя времени, пока дым замыливал глаза неизвестным, воспользовался случаем: мужчина, державший пистолет, опешил от вспышки ядовитого огня, растерялся, спохватился слишком поздно, когда дуло его же пистолета было направлено на него самого; оружие держали тонкие руки Кристофера, глаза которого пылали диким страхом и непониманием – он никогда раньше не держал в руках ничего, опаснее ножа. И на этом моменте из академии вышел я (всё описанное выше мне чуть позже рассказала Шарлотта). Я не мог вообще ничего. Я просто встал, как вкопанный, пытаясь понять, что происходит. Такого перфоманса я точно не ожидал; надеялся, как максимум, выглянуть за дверь, чтобы позвать друзей расходиться по комнатам, потому что было довольно поздно. Но жизнь подарила мне совершенно другую картину: на мраморной плитке приакадемической площади лежал мужчина, еле сдерживая крик, его лицо было сильно обожжено с левой стороны; над ним возвышался Эдвин, в ладонях которого пылал огонь всех оттенков зелёного – от болотного до кислотного, а глаза его горели таким же диким зелёным, и выглядел этот миловидный мальчишка опасно, как атомная война, как страх, как смерть, и я почти уверен, что горящие зелёные глаза Эдвина – это та вещь, которую этот мужчина никогда в своей жизни не забудет, если тому, конечно, удастся сбежать от ядовитых языков огненной крапивы живым; Шарлотта, робко идущая в мою сторону (я тоже направился к ней; она обняла меня, вцепившись мёртвой хваткой в мой пиджак); у Кристофера в руках было оружие. Он направил дуло пистолета на другого человека. Его обе руки, которыми он обхватил оружие так, будто оно пыталось вырваться, тряслись, но отступать он был, судя по всему, не намерен, пока не убедится в безопасности каждого из нас. Нет, Крис с оружием – это последнее, что я мог представить в своей голове. Мужчина, находившийся «под прицелом», поднял руки вверх и улыбался, как кретин: его поймали, ему не повезло, он оплошал. – Кристофер, – начал он, продолжая идиотски улыбаться и оглядываясь на мужчину, над которым нависал Эдвин, – неужто убьёшь меня? Крис молчал. У меня кровь запульсировала в висках: мне казалось, я превратился в тонометр, который может сам себе померить давление прямо сейчас. Я боялся, что что-то пойдёт не так, а я ничего не смогу изменить. Вдруг Эдвин убьёт того мужчину (после разговора, который я случайно подслушал, я обрёл чёткую уверенность в том, что он вполне может это сделать)? А что, если Кристофер всё-таки нажмёт на курок? Шарлотта вжалась в меня сильнее, будто бы готовилась к тупому громкому звуку выстрела. Она не хотела видеть ничего этого, но не могла оторвать взгляд от происходящего. Я тоже не мог. – Как ловко ты выхватил у меня пистолет… – продолжал улыбаться незнакомец. – Верни его, ты же не будешь стрелять? – Откуда ты знаешь? – вдруг лицо Криса стало серьёзным и уверенным. Я испугался ещё сильнее. Нет, оно было не то, что уверенным… Скорее, равнодушным. И это не могло не пугать. Казалось, от выстрела нас всех отделяет одна только острая мысль, которая могла проскочить в голове Криса. Несмотря на его непоколебимость, страх всё-таки мелькал в его глазах, как мальки, юркающие в чёрной воде в полночь на озере. – Как же?.. – эта дурацкая улыбка наконец-то сошла с лица мужчины; на него снизошло чистое изумление, мол, как же так? Неужто и вправду этот испуганный малец убьёт меня прямо сейчас? – Зачем вы здесь? – Охх… – выдохнул с печальной ухмылкой незнакомец, – глупый вопрос, Крис… Мы здесь возмездия ради. Не хочешь расквитаться? Как тогда, в лечебнице? – Возьми Бенджи под руки, – скомандовал Крис. Нет, он ещё в своём уме – руки у спокойного человека так лихорадочно не трясутся. Это, конечно, первое, на что я обратил внимание. В первую очередь заботился о нашей безопасности (и невиновности, конечно; если бы Крис выстрелил, я бы пал в обморок гордым воином, сражавшимся против нервного срыва). Однако… – Крис? Ты их знаешь? – спросил я почти шёпотом, широко раскрыв глаза. – Потом, – строго ответил мне Кристофер, продолжая гипнотизировать незнакомца злостным кошачьим взглядом. – Понял, – решил не вмешиваться я от греха подальше. Мужчина медленно подошёл, почти подполз к своему единомышленнику, не сводя глаз с Кристофера – вдруг тот надумает чего. Незнакомец, поражённый кислотного цвета огнём, всё ещё лежал на земле, скуля, как собака, которую отпинали в сорокаградусный мороз. Первый мужик подхватил второго под руки, с горем пополам поставил на ноги: тот корчился, закрывал лицо руками, издавал поистине страшные заглушённые звуки горячей боли; мне казалось, я и сам это почувствовал, что у меня аж лицо заболело (чёртов эмпат, пора начать ненавидеть людей). Кристофер начал медленно сходить с мраморной лесенки по площади, направляясь навстречу мужчинам. Он всё ещё держал пистолет наготове, хотя, по-моему, знал, что как бы ему не хотелось, он не выстрелит. – А теперь убирайтесь, – сказал Крис. – Сейчас же. – Твоя воля… – тихо прошипел мужчина, «таща» за собой раненного. Кристофер продолжал идти на них до самых ворот, пока те не покинули территорию академии. – Эдвин… – тихо скрипнул голос Шарлотты где-то у меня из-под рёбер; девушка выпуталась из моих объятий и пригнувшись, будто над ней летели пули, подбежала к сидевшему на холодной плитке Эду. Я пошёл за ней. – Эдвин? Как ты? Посмотри на меня, Эд, всё нормально? Иногда я удивлялся чрезмерной человечности Шарлотты, хотя она любила сарказм и кусаться. В этом плане она была… очень дальновидной. Я бы, не подумав, начал спрашивать духа библиотеки: «Что это было? Что ты сделал?». Я думаю, он и сам не до конца понимает, что он сделал и почему. Он не похож на счастливого. Он тихо рыдал, опустив голову вниз: точно так же, как тогда, в кабинете мистера Аэри. Картинка начинала складываться воедино, и всё очевиднее становился тот факт, что Эдвин – не милый и добрый дух библиотеки, не забавный мальчишка-призрак, а… Я не знаю, кто он. Да и он сам, видимо, вряд ли знает… Я присел рядом с ними; я не знал, что делать, поэтому просто положил руку на плечо духа. Весь его корпус содрогался, когда он всхлипывал, а Шарлотта обвила белоснежными молочными руками его лицо и пыталась заглянуть в его глаза, но у неё это с трудом получилось. Я тоже пытался, когда мы ещё сидели в актовом зале и я не понимал, что происходит, потому что слишком сильно увлёкся рефлексией всего происходящего (и, видимо, не напрасно). – Эдвин, как ты? Всё нормально, мы здесь, нам больше ничего не угрожает… «Ага, кроме почти двухметрового мужика и вооружённого уставшего студента», – хотел сказать я, но ситуация для этого была неподходящая. В этот момент послышались шаги. К нам шёл Кристофер. Всё ещё с пистолетом, но уже не такой смелый и уверенный: здесь, среди нас ему можно быть напуганным котёнком. – Пойдёмте… – тихо сказал он, – давайте, заходите в академию, всё… всё нормально, – он выдохнул, – всё… уже в порядке. Мы встали и кучкой пошли ко входу в академию. Шарлотта всё обнимала рыдающего Эдвина, Кристофер шёл впереди нас. Я обернулся. Мужчины всё ещё стояли за воротами академии, и я не понимал, чего они ждали. Кристофер открыл нам дверь, но сам не зашёл. Я решил остаться с ним, сказав, чтобы Шарлотта и Эдвин шли в мою комнату. Мы вдвоём стояли на крыльце. Холодно нам не было – у меня кровь вскипела во всём теле. У Криса тоже. Откуда знаю? Было бы странно, если нет. Вдруг Кристофер замахнулся настолько сильно, насколько мог, и кинул пистолет в сторону ворот. Он упал и проскользил ещё какое-то время по плитам, остановившись прямо у ног раненного мужчины. – Он мне не нужен, – сказал Крис. – Я не преступник. И мы зашли в академию. Мы шли молча, только в какой-то момент у меня из носа хлынула кровь; рукава собственной рубашки служили мне платочками до того момента, пока мы не дошли до комнаты Криса, где он дал мне целую пачку салфеток. После мы зашли в мою комнату, где уже сидели Эдвин и Шарлотта: первый уже улыбался и шутил свои глупые шутки. Я знаю, когда-нибудь мне доведётся узнать об этом человеке чуть больше, чем я знаю сейчас. Сначала мы неловко сидели кто где и кто на что горазд ¬– я на стуле за письменным столом(в замке из кровавых салфеток), Шарлотта и Эдвин расположились на подоконнике, Крис сидел на кровати – пытались рассмешить друг друга и прийти в себя. Однако от очевидного разговора уйти было невозможно, и, не желая тянуть кота за хвост, я задал неминуемый вопрос: – Крис, так… так что это было? – Это… – юноша опустил глаза в пол. Такие отговорки, как «ерунда» и «ничего такого» к ситуации совершенно не подходили – не очень-то похоже на мелочь. Тут что-то куда серьёзнее. – Сложно вот так взять и… и рассказать, – он перестал глупо улыбаться. Мы все перестали. – Э-э-э, ладно, – я понял, что спросил как-то нетактично, – извини, если тебе неудобно об этом говорить, просто… такое произошло… я думаю, нам стоит знать. – Да, ты прав, – согласился Крис. – Всё нормально. Просто… не знаю, с чего начать. – Хорошо… Кто эти люди? – я начал с элементарщины. – Это мои старшие братья. – Ах. Вот оно что, – сказал я. И… какого чёрта они здесь делают? Нет, дело даже не в этом. Почему они пришли на территорию академии именно с такими намерениями? – Возможно… – Крис тяжело вздохнул. Конечно, говорить о таких вещах, это, пожалуй, не само лёгкое в жизни человека. – Возможно, это из-за кое-каких моментов в прошлом. Я так сыграл, так сказать, роль весьма разрушительную для их жизней. Но на то были причины. – Какие? – тут же выпалил я. Понимаю, слишком громкий. – Они… Эти люди творили ужасные вещи. Я не мог оставаться в стороне, поэтому, можно сказать, тоже начал творить ужасные вещи, но не в их пользу. Я… Я ведь могу рассказать об этом? – Конечно. – Итак… – Крис набрал в лёгкие воздуха и опустил взгляд в пол. Видимо, никому раньше он об этом не говорил. – Нас в семье было 8 детей. Все были мальчиками. Я был пятым, почти самыми младшим. Наши родители были богатыми людьми, важный пост занимала мама. Но позже она заболела чем-то – нам так и не сказали, чем – и умерла. Её должность встала боком. Отец не понимал, как она зарабатывала, он не видел тонкостей её работы, когда только взялся за неё. Она же выполняла свою работу с лёгкостью. Отец, кстати говоря, был отменным игроком в азартные игры. Ему всегда везло. Вот и тогда он подумал, что в этой фортуне ему повезёт. Он озлобился, потому что у него не получалось работать, он начал коррумпировать всё, что было в его силах, он начал воровать, он учил нас, его сыновей, делать то же самое. Пока я не понимал, что конкретно он делал, и почему деньги начали появляться будто из воздуха, то слепо верил и следовал каждому его указанию. Но потом я повзрослел и взглянул на мир здраво – оказалось, что вокруг меня ничего нет. Меня, ещё подростком, отец вовлёк в какую-то неясную аферу, разрушающую жизнь других людей. Но самое страшное заключалось в том, что мои братья, уже взрослые люди, понимали, что они делают. Они творили ужасные вещи осознанно. Я был несказанно рад, что смог опомниться, однако всей ситуации это не решало. Я совестливо отказывался помогать отцу манипулировать людьми и шантажировать их, потому что мама так не делала. Браться начали косо смотреть на меня – я был настоящим камнем преткновения для них, потому что всё понимал. Пытался вразумить младших братьев, но они были слишком маленькими и запуганными, чтобы отрекаться от правила слушать именно старших. А я не был похож на взрослого человека, которого обычно слушают дети. Я помню день, когда азарт в глазах отца совсем затуманил ему глаза, и тот решил срезать денег с Вюрмской психбольницы, – Кристофер замолчал на пару секунд, готовясь выпалить то, с чем жил несколько лет. – Он попросил одного человека из дома печати написать в газете о том, что в местной больнице для душевнобольных не хватает денег на чемерицу и опиум в следствие чего пациенты начали поканчивать жизни самоубийством, поэтому налог нужно временно повысить. Это было смешно, и сотрудник сразу же отказался, потому что такие средства уже давно не используют. Он ответил, мол, будут поступать жалобы от заведующего больницы, тогда и напишу. И отец решился на совершенно… неблагоразумную и сумасшедшую вещь. Я даже представить себе не могу, как он додумался до этого… Мы все затаили дыхание и прислушались. Эхом в голове отзывалось каждое слово Кристофера. Казалось, его слушают даже стены и те, кто находится за ними. Всё стало тихо. – Я понятия не имею, как у отца это получилось. Он отправлял моих братьев под видом врачей в лечебницу. Они понимали, что надо делать. Они просто измывались над пациентами. Они доводили их… До самоубийств… – Крис, казалось, вот-вот снова начнёт рыдать, его глаза стали стеклянными и блестящими, как изумруды, наполняя комнату зелёным светом. Мы продолжали молчать, как зачарованные. Кристофер громко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. – Они доводили их. Я тоже там был. Я постоянно там был. Я всё знал. Я знал, кого они решат довести завтра, а кого послезавтра. Я знал, что они воровали опиум, а чемерицу сжигали, будто её и не было никогда. Я постоянно туда приходил. И… и знаете что? – Парень с надеждой посмотрел на всех нас. – Почти все пациенты были вменяемыми. Я знал их. Я приходил и говорил с ними. Не под видом врача. Я просто проникал в лечебницу и говорил с пациентами о своих братьях, говорил, что вовсе это не врачи и что слушать их не надо, не надо им поддаваться, нельзя им верить. Они слушали меня. Они верили мне. Я знал, что они не глупые, что они смогут противостоять. Точнее, я питал надежду, но всё оказалось не так просто. Я… Я каждый день понимал, что человек, с которым я говорил вчера, был забит до смерти. Или заколот до смерти опиумом. Или под передозировкой поканчивал с собой. Или изнасилован. И я был зол на них. Я не помню, сколько лет мне тогда было, потому что ребёнок не понимал, почему взрослые умные люди не понимают, что с ними делают. Я понял, что у них не было выбора, позже. Погибшим было просто некуда бежать. Когда братья видели меня в лечебнице, они понимали, что я там делал. Говорил с пациентами. Я просто пытался их спасти. Просто однажды, пока я ходил по коридорам, когда было довольно поздно, один из моих братьев схватил меня за руку… Я не понимаю, как мог потерять бдительность настолько, что позволил кому-то приблизиться ко мне. Но не в этом суть. Ведь… очевидно ведь, что у них было много опиума, да? Так вот, в тот… вечер… – Кристофер разрыдался снова. О, боже, читатель, знал бы ты, как мне было больно это видеть. Я, честное слово, ещё никогда не вдыхал воздух с чувством, будто каждый вдох проходится по лёгким рваными ранами. Что случилось в тот вечер? Кристофер рыдал лишь громче и громче, а мне было страшно. Что могло произойти? Что такого могло произойти? Я хотел и не хотел знать одновременно. Хотел, потому что было интересно. А не хотел, потому что… потому что Крису было больно. Очень. – Кристофер? – позвала его по имени Шарлотта, спрыгнув с подоконника. – Они выбрали меня своей жертвой в тот вечер… – Кристофер давился слезами, прикрывая рот рукой, пытаясь быть как можно тише, но получалось у него плохо; комната была наполнена горькими стонами и всхлипами. – Крис… – Шарлотта подошла к юноше и обняла его с такой теплотой, с которой только могла: она, казалось, превратилась в раскалённое солнце, чтобы согреть всё вокруг. Ведь несмотря на всю обстановку, в комнате снова появилось что-то тёплое и светлое. Да, это слёзы, это горечь и боль, но теперь каждый из нас под защитой друг друга. Никому больше не придётся нести всё в одиночестве. Теперь болью придётся делиться. Эдвин присел рядом с Кристофером с другой стороны и тоже обнял его. От этого становилось ещё теплее, но и ещё больнее одновременно. Как же долго люди могут носить в себе такие раны… Я глазам своим поверить не мог. Это ужасно. Это происходит прямо сейчас. Прямо сейчас передо мной эта картина: белоснежное лицо Криса, мне казалось, начало трескаться, словно фарфор. Это разрушение. Я продолжал сидеть за стулом. Я тоже хотел подойти к Крису, но не знал, куда приткнуться. Было бы совсем безнравственно (я бы просто не простил себя за это никогда) совсем не подойти и глупо смотреть на всё это, как на представление. Я встал со стула, помешкал, обдумывая, куда бы присесть, обдумал (успешно), взял стул, поставил его напротив Криса и приземлился, наконец-то. Я взял друга за руки, как Эдвин меня тогда, в кабинете, когда тот чуть не подарил мне инсульт. Руки у него беспорядочно тряслись, точно он сходил с ума, но больше это было похоже на паническую атаку. Я сжал его ладони сильнее: они были холодными, как сталь на морозе, и это не могло не пугать. Шарлотта всё не умолкала; она знала толк в том, чтобы найти нужные слова. Всё шептала: «Всё в порядке, всё хорошо, мы здесь, рядом. С тебя хватит, на сегодня уж точно, постарайся не думать ни о чём. Всё уже в прошлом, мы в безопасности». Голос Шарлотты был на удивление спокойным несмотря на то, что ситуация была зверской. Девушка была похожа на добрую и храбрую мать, успокаивающую своё дитя. Её интонация была глубокой и мягкой, как красный бархат. Я не понимал, о чём мне следовало думать в тот момент, однако это удивляло меня больше всего, ведь Шарлотта кажется такой эмоциональной, маленькой и чувствительной, а мне самому хотелось рыдать, как ребёнку, потому что мне было жаль. Я и представить себе не мог, что такая жизнь просто… может существовать. У меня никогда ничего не вылезало за пределы моего мирка, за пределы моего пансионата. А здесь… Это страшно. Спустя несколько минут безудержных рыданий, Крис начал успокаиваться и даже неловко улыбаться, но я бы не сказал, что это было хорошо, ведь такая улыбка – всего лишь защитная реакция. Он наконец-то нашёл силы посмотреть на всё вокруг, и, в первую очередь, на меня, сидящего прямо перед ним, такого растерянного и несобранного. Я просто улыбнулся, потому что не придумал ничего лучше. Он улыбнулся мне в ответ. Мы все улыбнулись. И хоть Крис ещё шмыгал носом, а слёзы незаметно даже для него самого катились по щекам, всё было в порядке. Всё было хорошо. Мы все были вместе, хоть и немного разбитые, растрёпанные и встревоженные. Зато вместе. Спустя ещё минут пятнадцать мы начали говорить о каких-то неважных вещах. Крис неплохо устроился на моей кровати, но я не был против: на сегодня с него хватит. Мы старались говорить как можно тише, но, казалось, сну Криса теперь уже ничто не может помешать: разбудить его было трудно. Да уж, я бы после такого впал в несколькомесячную спячку, или просто упал бы в обморок, чтобы всё это закончилось. В комнате было довольно тихо. Мы говорили вполголоса, Шарлотта и Эдвин сели обратно на подоконник. За окном было кромешно темно, только горящие окна других студентов напоминали мне, что я не в космосе, а за моим окном не разливается звёздная чернь. Я иногда поглядывал на Кристофера и улыбался; чем-то мне грел душу тот факт, что он теперь чувствует себя в безопасности, и не рыдает, пытаясь затмить собственный голос тишиной, а просто, посапывая, спит. Эд и Шарлотта, вслед за мной, тоже смотрели на него и тоже улыбались. Я бы не сказал, что нам было совсем за всё это радостно: от одной мысли о том, что только что произошло, бросало в дрожь. Наверное, мы улыбались потому, что никто из нас сегодня не пострадал. Ну я, по крайней мере, точно. Потому что что-то подсказывало мне, что это далеко не последний случай, когда кто-то будет разбит или, не дай бог, потерян. Я не мог думать об этом в тот момент, потому что вспоминал горячие слёзы Кристофера и понимал, что кто-то мог пострадать, и если бы он не выхватил пистолет у своего брата, то бог знает, что могло случиться и как. Кого-то могло уже не быть с нами. Я заставлял себя думать, что всё это ерунда, что это всё мои тревожные мысли, это выдумки, и вообще ничего страшного не могло случиться, но… но страшное вполне могло случиться, и мы были на волоске от этого, все. И сейчас главное, что мы в безопасности, внутри академии, в тепле. – Сколько времени? – вдруг спросила Шарлотта. – Не знаю, но, думаю, уже довольно поздно, – ответил я. – Ребята, я думаю, нам нужно разойтись сейчас. Завтра будет замечательный день… я надеюсь. Нам предстоит целая ночь вместе! Никто же не собирается спать завтра, верно? – Думаю, никто, – ответил Эдвин и посмотрел на Криса. – Наверное. – Нужно выспаться, – сказала девушка. – Нам всем нужно отдохнуть от произошедшего и восстановить хоть какую-то часть сил, ладно? Сегодня не нужно долго засиживаться. – Да, я думаю, ты права, – сказал я. – Надо расходиться. – Виктор, – позвала меня по имени Шарлотта, указывая взглядом на Кристофера, а с ним-то что? – Что с ним? Пусть спит. А я за столом как-нибудь. – Спину совсем не жалко? – улыбнулась девушка. – Не. Было бы там что жалеть. Мы разошлись. Эдвин ушёл в библиотеку, Шарлотта ¬– в свою комнату, а я остался в своей. Кристофер и не думал просыпаться, но для меня это было уже совершенно неважно. Я смирился с мыслью о том, что поспать за столом – неплохая идея. Только вот с другими мыслями смириться не мог. Например, с той, что всё это произошло именно сегодня. В канун нового года. Мы предвкушали сказку, мы предвкушали ощущения из детства, тепло и беззаботность, но встретились лицом к лицу со страхом и болью буквально за день до торжества. Нет, нам, отчаянным студентам, каждый день встречающимся с мистикой, это настроения не испортило, но, хе-хе, осадочек неприятный остался… Конечно, это всё шутки. На самом деле так страшно мне не было ещё никогда. Я пришёл в эту академию с чувством торжества несмотря на то, что меня сопровождало не самое приятное событие в жизни, однако это было новым началом, новой жизнью. Я видел в каждом кабинете, за каждым углом сказку. Особенно когда узнал про Эдвина, про Зазеркалье и про библиотеку. Нет, про Зазеркалье я ещё не узнал достаточно, однако я точно знаю, что оно есть. Оно просто существует и играет какую-то роль, но я пока не знаю, какую. Пугает другое: я пришёл в академию, как в сказку, но сейчас она превращается в сущий кошмар. И на фоне моей непонятной паранойи, которая постоянно докучает меня через отражения, это становится ещё невыносимее. Такое чувство, будто счёт до смерти моих нервных клеток идёт уже на часы, а я всё хватаюсь за возможности оставаться в здравом уме (и это получается, правда я представить себе не могу, как). Что же, спокойной ночи, читатель, тебе и моей спине. Бедняжка.