Подари мне океан

      Шёлковое ночное полотно опустило дрожащую ночную прохладу на хрупкие женские плечи; звёзды тускло замерцали, оседая на золотистых волосах полупрозрачными бликами. Танцующие языки костра вздымались в воздух; лёгкие заполнял горячий дым. Длинные ресницы, похожие на угольные лучи, окаймляли оливковые радужки и темнеющий зрачок, выпуская невесомую полупрозрачную тень на наливающиеся румянцем ланиты.       Девушка приподняла веки, проводя руками по плечам. Она сидела в окружении компании нескольких молодых людей, которые зачастую бросали пытливые взгляды на молчаливую особу. Но златовласая безучастно смотрела на медленные переливы алого пламени, в сознании дорисовывая две фигуры, танцующие страстное танго, жгучее, как первые взоры в порывах безудержной пылкости, раскалённое, словно лава, смешивающаяся с кровью, бурлящая в жилах только из-за единственного взгляда партнёра, нежное, будто осторожное касание влажных разгорячённых губ на бледной коже шеи, трепетно желанное, как мираж оазиса в беспощадно вечной пустыне.       Вот два воображаемых силуэта сплетаются в одно целое, пока складки платья одной фигуры опасно полыхают, переливаясь ядовито-огневым пламенем на стройном стане девушки, в пшеничные локоны которой вплетён одиноко рдеющий цветок ликориса. В огне ясно пылает зеленоватая дымка, разливающаяся по краям зрачка слабыми пенящимися волнами, очаровывающая партнёра, сжимающего в своих ладонях её гибкую талию и осторожно прижимающегося к часто вздымающейся груди девушки. Между горячими телами не остаётся места; девушка запрокидывает голову, оголяя пространство для желанных блужданий губ. Языки пламени скрывают танцующих по пояс; кобальтового-синие очи горят предвкушением, плавно перетекающим в сладостно тягучую одержимость. Удивительно знакомые васильковые глаза скрываются за веками, опаляющее дыхание касается шеи; светловолосая ощущает пламенные уста, покрывающие поцелуями оголённые ключицы, и из груди её вырывается необузданный томный вздох.       Ненасытное пламя не желает делить с темноволосой девушкой свою пленницу, и в мгновенье ока огненные языки скрывают её в своей жаркой клетке.       Третьякова вздрагивает, быстро наполняя лёгкие резким дымом костра. В глазах отражаются дрожащие нежные звёзды; золотые волосы играют с бликами бушующего костра.       — Я не помешаю? — Егор бесшумно опускает тяжёлую огрубевшую ладонь на плечо потерянной девушки. Пытается прикрыть пошатывающуюся пьяную походку, присаживаясь рядом с Машей. Его рука, словно змея, ползёт к талии медсестры, потрескавшиеся губы припадают к разгорячённым воображением устам, будто прислоняясь к ободку прозрачного бокала, наполненного терпким рубиновым вином. Она недоуменно приподнимает брови, кладёт маленькие ладошки на мускулистую грудь мужчины, покрытую тёмно-зелёной тканью.       Златовласая мягко отстраняет его, с ужасом смотря в блуждающие по её телу пустые карие глаза. Она чувствует на себе уже знакомый серебристо-синий взгляд, скрытый в тёмном ряду сосновых стволов. Быстро поднимается, поворачивая голову назад. Звёзды, бликами отражающиеся на пшеничных волосах, волнами ниспадающими на плечи, тускло освещают бессловесный разговор их взоров. Волнующе синего и печально оливкового.       Маша бежит к полюбившемуся месту, сохраняющему в себе сотни влюблённых взглядов, тихих признаний, безмолвных слёз и последних слов, осевших на тёмное непроглядное дно успокаивающе сизого озера неясными тенями прошлого. Пальцы зарываются в холодный песок, когда-то обжигающий ступни. Девушка медленно поднимается, тихо шагая к ровной поверхности воды, отражающей тёмные пики сосен, пронзающие небесное полотно, звёзды, симметрично упавшие поверх её светлых локонов, облака, смешавшие в себе оттенки просыпающейся зари. Лазурный круг сомкнулся вокруг её щиколоток. Она почувствовала октябрьский холод, её кожа покрылась мурашками; девушка неспешно пошевелила пальцами ног, ощущая мелкие камешки на дне. Третьякова медленно выдохнула, смачивая ладонь в сине-розовом из-за ватных облаков озере.       Мелкие шуршащие штрихи быстро вырисовывали очертания её стройного стана на бумаге. Она не обращала внимания на спадающую на наполненные румянцем ланиты шоколадную прядь, её взгляд ненасытно блуждал по фигуре, едва наклонившей голову в сторону. Она думала: «Наверняка сейчас на её щеках, позолочённых мелкими веснушками, играют небольшие миловидные ямочки, а губы… Они словно лепестки первой розы, девственно сладкие, грустно опущенные… А глаза, глаза… я растворяюсь в них, будто рафинад в крепком зелёном чае…» и рисовала, стараясь передать всю ангельскую красоту тайной возлюбленной; очарованные кобальтовые глаза не хотели отрываться от созерцания даже на несколько секунд, чтобы изобразить желаемое в альбоме. «Она повернулась… она заметит меня» — девушка положила альбом в сумку, осторожно привставая. Пока темноволосая шагала назад, сумка зацепилась за куст, хранилище её изображений вывалилось на посеребренную росой траву.       Третьякова направлялась в лагерь. По пути её внимание привлёк тёмный предмет, неаккуратно брошенный у подножия сосны. Девушка подняла вещицу и открыла первые страницы. Невероятно талантливые зарисовки берёзовой рощи, волшебно поблескивающего озера, одинокого Млечного пути на небесном холсте. Последующие пейзажи сменили изображения какой-то девушки. Маша вгляделась в монохромные изображения и тихо выдохнула. Её пальцы коснулись едва размытых угольных штрихов; девичье сердце на секунду замерло и забилось в болезненных конвульсиях. Дыхание становилось хриплым и тяжёлым. Она упала на землю, содрогаясь всем телом, насилу опёрлась спиной о ствол. Альбом с тихим шуршанием выпал из рук; титульный лист обагрился несколькими алыми каплями. Роса, смешавшаяся с кровью, отяжелила пурпурный вереск, позолочённый прохладным дыханием восходящей на пьедестал зари.       Девушка откинула пальто в сторону; запрокинув голову, она ощутила бугристую кору дерева. Светловолосая расстегнула верхние пуговицы платья, обнажая кожу шеи. Шумные выдохи выдохи вздымались ввысь сизым облачком. Она отёрла тонкую тёмную струю, вытекшую из уголка губ рукавом. Поднесла дрожащие окровавленные ладони к глазам. Папиллярные линии обрели более чёткие очертания. Ладони, сдерживающие проникновение крови наружу, губы, ощущающие железный привкус, непроизвольно дрожали. Девушка прислонила руки к лицу. Из глаз выступили посеребренные слёзы. Она прижала к себе колени, обхватила их и опустила на них подбородок, зажмуривая глаза от распирающей грудную клетку боли. Кусая обескровленные губы, сдерживала крик, застревающий в горле пленённой птицей, отчаянно бьющейся о стенки гортани. Пальцами оттягивала золотистые волосы, перемещая ноющую боль от сердца к голове. Истошно кричала, кусая кулак, боясь быть услышанной. Пальцы судорожно бродили по дну тёмно-зелёной сумки. Нащупав складной нож, девушка сделала тонкий горизонтальный надрез на запястье. Вымученно улыбнулась и прикрыла веки.

***

      Высокое солнце редко просвечивало сквозь плотные тучи, окружившие события, разворачивающиеся за сосновым лесом. Над полем грохотали свистящие выстрелы, умолкающие, достигнув мягкой плоти. Солдаты ворочались на земле, хватаясь за голову, пытаясь притупить боль. В воздух поднимался дым орудий, последние вздохи и взгляды, обращенные к облакам. Голубые глаза встревоженно метались по полю.       Кто-то снёс темноволосую с ног, обхватив руками талию. Совсем близко от взрывов вздыбилась земля, выпуская вверх клочки земли. Какофонию снарядов сопровождали рассекающие воздух удары пулемётов.       Два тела упали на землю. Небольшой холм на время защитил их от оглушающего свиста свинца, вонзающегося в тела, опадающие в колосья ржи, словно побагровевшие осенние листья, срывающиеся с веток. Лаура обернулась, стискивая зубы и сжимая кулаки. Девушка свела брови к переносице, пока в груди отчаянно колотилось молодое сердце, прищурилась. Пригляделась и увидела свою девочку, в золотистых волосах которой путались крупицы земли. Локоны спадали на лицо плотной завесой. Дрожащей рукой голубоглазая убрала пшеничные волосы от прикрытых вéками глаз, пальцами коснулась холодной бледной щеки. Она тихо прошептала её имя, слабо потеребила по плечу. Маша не очнулась.       Лукина осторожно приподнялась. Страшный гул стих; девушка непроизвольно напрягла слух и осторожно выглянула из-за небольшого холма. Увидела соотечественников, прижавшихся к земле и переглядывающихся меж собой. Она аккуратно приподняла стройное тело и прижала к своей груди её голову, стараясь закрыть собой.              Лаура еле переставляла ватные ноги, но сил идти дальше придавала юная девушка, оказавшаяся её загадкой без ответа, задачей без решения, короной и алтарём, бесконечным праздником чувств и души, страстью жить со вздохом смерти за спиной. Без сознания она казалась ещё прекраснее, чем с приоткрытыми веками, отражающими свет уходящего солнца, приподнятыми уголками порозовевших губ, излучающих переливчатый смех, обагренными румянцем щеками. Всё это могли рассмотреть многие, но темноволосой хотелось видеть выражение полного умиротворения на её истинно красивом лице по утрам, видеть такой, каким её задумал Творец, создававший её образ из первых рассветных лучей, оседающих на её плечах шелковистыми волнами, из дымчатых нефритов, бархатно поблескивающих на переливах предзакатного светила, из райских атласных лент, устилающих пылающие страстью губы. Всё это теснилось в сердце с первого дня их встречи, с первого слова, вырвавшегося из уст, с первого взгляда, до боли цепляющего.       То был не сказочный фатум, ослепляющий и затмевающий разум на короткие мгновения, оставляющий после себя только призрачный шлейф воспоминаний, рождающий чувство равнозначности двух понятий: порядок-долг и приключение-грех, бывающее раз в жизни продолжительностью в несколько секунд, под влиянием которого любая мелочь может стать существенней всего на свете. Это было умиротворение, возникающее лишь при близком присутствии обеих, это были порхающие в животе, щекочущие сознание бабочки, которые возникали при одном только взгляде оливковых глаз, это была животрепещущая радость от одной улыбки. Стало быть, это было счастье. Но автору следует только догадываться о том, что чувствовала та, которая несла на руках свой покой, свой мир, заключённый в бессознательном теле, свою жизнь.       Наверное, более всего люди чувствуют близость счастья в такие моменты, когда оно может исчезнуть, рассыпаться в прах, разбиться о скалы и кануть на дно синей вечности тяжёлым камнем, обернуться бурей, уйти на покой. Покой… Ведь он больше чем буря. Буря уйдёт, но всегда покой будет царствовать и до неё, и после. Расставив всё по своим местам, мы получили определения одной из наших героинь об одних из важнейших для её души понятий.       Пока она несла на руках последнюю деталь от пазла, в голове вставали на место все шестерёнки. Счастье оборачивается ураганом, сбивающим тебя с ног; умиротворение, приходящее после шторма, и уверенность в новой встрече с циклоном называется любовью, — думала она, пока оставляла горькое касание на холодных бледных губах спасшего её светловолосого ангела.       Она не могла ощутить ответ, но что-то задело натянутые струны в глубине разума, внутри задрожали приятные переливы какой-то минорной мелодии, благоговейный трепет разливался по жилам, наполнял сердце воздушной светло-зелёной волной, будто пустой запыленный сосуд, простоявший в отдалении долгое время, пробуждал зачатки долгожданной цветущей весны.       Её спасительница приоткрыла веки, слабо улыбнулась. Бледные дрожащие уста разомкнулись, но она вновь погрузилась во тьму. Темноволосая сильнее прижала ослабевшее тело к своей груди и зашагала быстрее. Слух игнорировал раздававшиеся за спиной отзвуки возобновившегося сражения и отчаянные крики умирающих.       Они словно оказались в надёжном коконе, спасавшем от всего, скрывавшем за собой войну. Голубоглазая чувствовала себя хранительницей чего-то очень ценного, своей иглы бессмертия, спрятанной в яйце. Она бросила ласковый взгляд на разглаженные черты лица своего ангела. Медленно кобальтовые глаза скользнули по очертаниям округлых плеч обладательницы зеленоватых океанов. Взор зацепился за тонкую царапину на запястье. За надрез.       Холодный ветер зашумел в организме, она сделала несколько судорожных вдохов, разбитыми васильками глядя в одну точку. На её греющем солнце появилась трещина, через которую сочился полупрозрачный сверкающий ручеёк, отливавший помпейским красным цветом. Эта извилистая дорожка была похожа на первую нить угрожающей раскалённой лавы, стекающей из кратера вулкана.              Грудь стала беспокойно вздыматься, взгляд, посеребренный непониманием, внимательно следил за девушкой, переместившейся на операционный стол.       Главврач молча протянул голубоглазой сумку Третьяковой, завязывая концы халата за спиной. Он безмолвно вывел девушку из кабинета, закрыв перед ней двери, разделяющие её и светловолосую.       Лукина медленно опустилась на стул, бросив взгляд на вещь, данную ей Николаем. Она отстегнула пуговицу и взяла первое попавшееся в руки. Она увидела обложку своего альбома, усыпанную несколькими багровыми каплями. Коснулась пальцами застывшей крови, поднесла к глазам, пытаясь что-то рассмотреть. Незаметно для девушки из края глаза выступила одинокая дорожка, упавшая на обложку. Она смешалась с тёмно-красной точкой.       Альбом выпал из холодных рук; пальцы вцепились в каштановые волосы, оттягивая их назад, точно так же, как несколько часов назад то же самое действие повторяли окоченелые персты её девочки.       Лаура неспешно встала, подошла к раковине, наполнила ладони прохладной водой и освежила затуманенные мысли.

***

      Через некоторое время Третьякова медленно открыла глаза. Она увидела сгорбленную спину главврача, тихо позвала мужчину. Он подошёл, лицо его выражало лишь озадаченность.       — Всё хорошо? — спросила девушка, слабо улыбнувшись.       — Почему ты не сказала мне? — Маша непонимающе посмотрела на него, — У тебя… проблемы со здоровьем? — девушка внимательно взглянула на Николая, затем сжала его ладонь в своей.       — Пожалуйста, не говорите никому, — прошептала светловолосая, встревоженно смотря в его карие глаза. Он тяжело вздохнул, нахмурил брови, — Николай Алексеевич, я вас прошу… — мужчина отвернулся от неё, стискивая зубы.       — Маша, ты не понимаешь…       — Понимаю, поэтому и прошу вас никому ничего не говорить, пожалуйста, — Третьякова постаралась скрыть дрожь в голосе, но у неё не вышло. Он обречённо взглянул на неё покрасневшими глазами.