Пропасть

С усилием я поднялся с провалившегося дивана, взял какое-то вонючее одеяло из-под бритой головы Лёхи, которая в тот момент, казалось, была готова улететь вслед за клубом зеленого дыма, прущего из всех ее щелей. Я перешагнул через его вытянутые босые ноги и через его знакомого, имя которого так и не запомнил (помню только, что от дури он ржал так, словно в комнате кашлял больной старый пес). По телеку шла муть, вроде клипа на старую песню, только без звука, но парочка перед ним явно тряслась в танце. Обогнув коктейль из "Читоса", молока и рвоты, я накинул одеяло и вышел на балкон. Не было и десяти, однако август уже давно свирепствовал и забирал у лета последние часы нещадно. Было хорошо. Не так хорошо, как с девушкой или в угаре, нет. Было хорошо просто подышать. Странное чувство. Немного задержался бы в комнате, и ни за что бы не ощутил этого. Вечерний холодок протрезвил еще сильнее, с глаз сошла муть, со всех сторон посыпались огни многоэтажек одного из спальных районов Москвы, которыми пестрит окраина города. Одна за другой машины проезжали во дворы и искали пустые парковочные места. Одинокие прохожие стремились к дому и теплу, в одинаковые дома с одинаковыми окнами и одинаковыми бытовыми неурядицами. Я заметил под фонарем у детской площадки парня, пристроившегося к кустам. -Да что с тобой не так, - прошипел я себе под нос в адрес человека за десятки метров от меня. "А с тобой?" - Тут же прорезало мысли и поползло по спине холодом. Я вытянул смятую пачку из заднего кармана, выпрямил сигарету и начал ощупывать джинсы в поисках зажигалки. -Огня? - Голос прозвучал так неожиданно, но я точно помню, что признал в нем осуждение. Я чуть не обделался, что греха таить, однако в тот момент просто резко отшатнулся и через секунду же рефлекторно потянулся с сигаретой к протянутой из другого угла балкона руке. Я закурил. -Спасибо, - как ни старался я беспристрастно увести взгляд в окно, любопытство брало надо мной вверх, и я пытался угадать в парне одного из гостей моего кореша. - Ты чего тут сам? -Высчитываю твои шансы, - голос мне сразу показался знакомым, но в неприятном смысле. Такой частенько суют в кино в моменты, где один мудрый чувак вбивает глупому главному герою простую истину. Страшно знакомый. Ноги давали слабину после сильной травки, я присел прямо на пол под открытым окном лицом к неважному собеседнику. Он сидел на деревянном журнальном столике, вытесненном из гостиной новым стилем интерьера. Только сейчас я осмелился поднять взгляд на его лицо. И отчего-то я не испугался теперь уже совсем, отчего-то я знал, что на журнальном столике сидел я. Тот, второй я, смотрел на меня с усердием - единственное, что я смог различить в сумерках. Он был другой. Такой же тощий, серый и сутулый, но другой. В каждом его движении угадывалась некоторая сила, глубина, как у учителей или врачей. Он опускал взгляд и поднимал его снова с неимоверной тяжестью, будто в тот же момент печатал мне огромное мысленное сообщение, какое не могло быть отправлено без логического завершения. Я понимал, что он сильно отличается от меня, но не мог дать себе четкого ответа, чем. Только чувствовал, знал, видел - из нас двоих один он мог по праву называться хозяином нашей общей жизни. -Шансы на что? - как перед разговором с предками, я точно осознавал, каков будет общий тон нашей беседы, и, как и перед разговором с предками, предполагал заранее, что не вынесу из беседы ни единого урока. -Отойти в этот раз. И, знаешь, считаю-то я неплохо. Я стряхнул пепел себе под ноги, и вместе с тем моя щека предательски одеревенела и дернулась. Теперь уже я понял, что здесь и сейчас был только один журнальный столик, я и мое искаженное отражение. Выхода из тесного балкона и мира вокруг быть не может. -И что с шансами? - Я неохотно подыгрывал возбужденному воображению, смотря на собственные ноги, сидящие напротив. -Сказать, что ты в заднице, - ничего не сказать. - Безжалостно надавил на больное место другой я и откинулся назад, наблюдая с мерзким щекочущим спокойствием. -Я под кайфом, - отрицательно помотал я башкой и сильно зажмурился. "Час - другой половлю призраков и вернусь на землю", - успокаивали меня собственные мысли, но злорадная улыбка со стороны глушила их, вдавливала кирзовым сапогом в чёрную грязь изъеденного ядом сознания. -Ты закури еще, полегчает. Тебе же всегда легчает от дыма. После расставания с этой, помнишь, как её? Пачки две или три - и сразу хорошо... -Завали! - рявкнул я на себя и судорожно зачесал сальную голову ногтями, впиваясь глазами в пустоту. - Что-то не так, не хочу так, - шептал я себе, отгоняя ведение. Мне не приходилось прежде под дурью иметь дело с собственной совестью, и я не на шутку был испуган незваной трезвостью. -У меня передоз? - Я наконец взял себя в руки и поднял глаза на собеседника. Он мне даже понравился, сукин сын. Выбритый, вычищенный, как новенький ПМ, хоть и в старом отцовском свитере, взгляд ясный. Ясный взгляд - худшая месть отравленного мною же мозга, жестокая насмешка надо мной. Я не помнил, когда в последний раз решался взглянуть в зеркало, потому что натыкался на жирное стекло собственных глаз, не пересыхавших из ночи в ночь. Как я хотел снова увидеть свой ясный взгляд. Но не такой ценой. -Наш с тобой старый дружок снова угостил тебя левым дерьмом. Снова, - ухмылка мерзавца ослепила апперкотом, и меня затошнило от горячей обиды. - Знал, что не чистый, но взял, и тебе сунул да не продешевился. И ты знал, только чешется - не отказать. Я поднялся на ноги и оперся локтями на окно. Разумеется, ни многоэтажек, ни машин уже не было, правда, и "света в конце туннеля" не появилось... В том и дело, что не было света, ни единого тонкого проблеска, только непроглядный душный мрак, живой. -Я умер? - спрашивал я себя, качая утвердительно головой, - сдох, на помойке этой сдох, как собака? -Пока нет, - с разочарованием подметил сидящий на столике я. -А это тогда что? - с остервенением я выжал ручку двери и открыл ее, оказавшись в шаге от пропасти. Смотрел я на халёную суку, а он на меня, и отвечать ему смысла не было никакого: знает тот не больше и не меньше. Я снова повалился на пол и уставился с тоской на плод своей больной фантазии. А может, это был последний живой орган подыхающего рассудка. Времени не существовало, одна только вечность. Я разрыдался и начал бить себя ладонями по голове, - Мамка, вот же, мам... -До этого месяца два не вспоминал, - корил я себя с мертвенным спокойствием, - просила тебя, кусок ты дерьма, хоть иногда звонить. Она реально всё тебе, всё, что было, отдала. Не пустые слова, слышь? Просил помочь - помогала, просил в долг - давала, просил не лезть - отступала и молилась. Каждую ночь. Твои отмазки насквозь видела, но ни слова поперек. В прошлый раз, если б не она... -Блять, заткни! - Я выл не в силах больше удержать в себе, - знаю! знаю! -Ничего ты не знаешь. Ещё винишь её, что одна, что без отца рос, винишь, я знаю. Её вина, что такой, скажи, ну? - он приблизился так, что я чувствовал жар, накаливший его лоб. -Нет! - визжал я, поджаренный заживо на вертеле его трёпки. А сам уже думал, что поделом. -Это не она - ты переступил, храбрился, что не затянет, и погряз с башкой. Мог отказаться. Хотел. Вспоминай. На спор пошел. И соснул. Мудак, - он с отвращением плюнул мне под ноги и отпрянул. - Мишка тот умней оказался: послал их нахер и пошел домой. Учится, на иномарку копит, с девушкой живет. Живет, слышишь? Ты ж, вроде, парень умный, даже на собрания ходил, полгода чистый. А потом на те же грабли? Стоило одной дешевой кукле тебе отказать - и всё по новой... -Пытался я, знаешь! Пытался! Жрать не мог, трясло, убить хотел тварь, пожалел суку! - я корчился на полу от наступающей на виски боли. - Пришлось мне, пришлось... -Ты жалок, - с его словами парящий в бездне балкон сорвало в пропасть, меня кинуло в стену головой, а тот продолжал как ни в чем не бывало сидеть и вращать в пальцах зажигалку. -Останови, слышишь? - умолял я в соплях, хватаясь за подоконник. Балкон несло куда-то вниз с огромной скоростью, и мне думалось, что, если на его пути возникнет преграда, от столкновения мои кости точно размозжит. -У тебя была возможность остановить это, - разжевал он слова, которые смешивались тут же с металлическим лязгом бездны. Балкон начинало крутить, а меня выворачивать наизнанку, я бился в огонии наяву и задыхался. Он продолжал давить, но в бреду мой слух улавливал лишь отрывки его фраз. Сука старательно выдергивал из памяти самое постыдное и тыкал меня лицом в грязь: в украденные у младшей сестры деньги, в сбитую мной под кайфом дворнягу, в лужу мочи, в которой меня нашла мать. - И на это всё ты променял будущее. Мечтал о Бауманке, Катьке, доме своем, чтоб не по съемным, но так же оно веселее, так легче... Жилы по всему моему телу натянулись в струны, готовые лопнуть от лишнего движения. Я оцепенел от боли и ужаса. -Так легче, без напряга так. От дозы к дозе, перекантоваться на вписке, покорчиться, найти ещё и по новой. Ничего тебе больше не надо. Не о чем больше мечтать. Перед глазами плыли огни многоэтажек, собственная остервенелая рожа, пакеты с дурью, мамины руки, лестничная клетка. Я нащупал горящими руками дверь, выбил ее и выпал в пустоту. Я лежал на траве, она щекотала ладони, влажная и холодная, солнце слепило мне глаза, но я не прятал их. Я привыкал к свету, и голубое небо постепенно разворачивалось надо мной. В поиске его края я лег щекой на траву. Далекий горизонт срезал небо одной прямой. Пахло травой и летним теплом, я не торопился вставать со спины. Боль ушла, жар спал и только тоскливое спокойствие разливалось под грудиной. -И все-таки я сдох, - сказал я неожиданно громко сам себе каким-то нелепым голосом и разочарованно крикнул в небо, - и это всё? -Хватит валяться, Рыжий, - пронеслась с ветром над моей головой насмешка Мишки. - И че ты орешь. Ну поблагодарила и хватит с тебя. А чего ты ожидал? Что она тебе сразу даст? За коробку конфет и цветочки? - Мишка злорадно захохотал и сел на корточки надо мной, перекрыв кучерявой башкой солнце. Не тот деловой Мишка из экономического университета с квартирой в ипотеку и невестой, а мой Мишка, шестнадцатилетний, прыщавый, остриженный мамкой, с пушком волос над губой. -Мишка, ты что ль? -Алло, Рыжий! - заголосил он через сложенный в рупор руки прямо мне в лицо. - Просыпайся! Конечная! Поехали уже обратно. Нас эти ждут, ну, старший, Серега с его пацанами. Че-то показать обещали. Я вскочил, как ошалелый, мой друг от неожиданности свалился на пятую точку и выругал меня за неосторожность. -Да ну их, Мишань. Мутные они, пошли лучше ко мне в Сегу? - протараторил я. -Ну лан, не хочешь, как хочешь. Бабушка случайно ничего сегодня не печет? - лукаво облизнулся Мишка, изголодавшийся на природе. -Не знаю, ну, не помню, погнали, кто быстрее! Мы сели на велики и поехали через поле к шаткому домику моей бабушки в Протвино. К дому моего детства. *** Мастер закончил с очередным сувенирным шаром, гордо и с восхищением рассматривая его на свет. Под стеклом лоснилось зеленое поле, заботливо опоясав маленький поселок. Кружились в воздухе быстрыми точками насекомые и птицы, и люди сновали по тонким улочкам по своим важным делам. Худая женщина с сумкой-спекулянткой торопилась на развал, чтобы занять место и продать старые книги из домашней библиотеки. Грузный кавказский мужчина выгружал из багажника шестерки ящики с помидорами. Маленькая старушка в окне осевшего дома растягивала по столу пышное тесто. По колеям от грузовых колес через поле мчались к поселку двое мальчишек наперегонки. Мастер встал из-за рабочего стола и бережно выставил на витрину новый стеклянный шар. Место было выбрано очень удачно: слева под стеклом сиял тысячами ярких огней ночной город, а справа - растянулось песчаное побережье с тропическими деревьями, крошечными рыбацкими хижинами и лодками, мерно качающимися на спокойной воде.