Пропасть

Одноухий кот дремал на остывавшем крыльце мастерской, когда её хозяин с неизменной осторожностью сдвинул его, открывая дверь. Кот потянулся без охоты, широко зевнул и получил две сочные шпротины за ночную службу. -Занимай пост, Бродяга, - Мастер подмигнул одноухому и запер дверь. Бродяга гордо проводил человека взглядом, облизывая масляный нос. День выдался не из лучших: обед был испорчен чумазым сапогом дворника, а трехцветная кокетка повертела хвостом, но расцарапала последнее ухо и сбежала. Зато к ужину подоспел мороженщик и преподнёс к столу Бродяги свежего голубя из-под колеса. Всё-таки за черной полосой обязательно должна следовать белая, или хотя бы рыжая, как на его обрубленном хвосте. Ночь обещала быть долгой и звездной, вопреки любым прогнозам. Поневоле Мастер задумался об устройстве Вселенной, о её бескрайности или крайности, о её тайнах. В мыслях у него было чисто и легко, несмотря на изнурительную двенадцатичасовую работу. А может быть, именно благодаря ей, занимавшей всё его время и придававшей его скромному существованию смысл, он пребывал в тихой гармонии с духом. Мастер смотрел на редкие городские звезды, но перед глазами кружились кукольные пятиэтажки, скверы, человечки, и его Вселенная оживала в его воображении. Он не создавал её с нуля, она сама приходила во сне яркими сюжетами, точечными деталями. Его несло бесцельно над крышами домов, никогда им не виданных, неторопливо, давая заглянуть в окна. Мастер не переставал удивляться чудным устройствам, фасадам, еде и ругал себя порой за короткий сон старика. Он обязал себя сохранить все свои сны в механических копиях, которые были неизменной достопримечательностью маленького городка на Корсике. Мастер создавал совсем не те шары со снегом или блестящим песком, которые мы привыкли покупать в качестве сувениров для друзей. Это были самые настоящие города под стеклянными куполами. Взрослые люди в городах были ростом с муравья, а дети и вовсе не больше спичечной головки. Тонкость работы поражала туристов. Они совершенно теряли дар речи, когда человечки с помощью заводного механизма приходили в движение. Каких-то пятнадцати секунд было совсем мало, чтобы узнать, чем же занят каждый в городе. Никто не запрещал заводить снова и снова, изучать под лупой крошечных оживающих кукол. Но даже одного запуска механизма хватало, чтобы входящий в магазин навсегда запомнил рукотворное чудо острова. Однако слава Мастера пересекала границы Корсики редко, только в комплекте со стеклянным шаром, купленным богатым коллекционером или целым заграничным музеем искусств. Трудно было распространяться об увиденном на острове чуде в кругу знакомых или описать экспонат в галерее, так как ни один из шаров не имел ни названия, ни сведений о датах начала и завершения работы над ним, ни имени автора. Конечно, посетители обычно предполагали, что продавец и есть искусный творец, но они то смущались и не спрашивали, то получали неоднозначный ответ Мастера и строгий запрет на любые фото в стенах мастерской. Мужчина хотел, чтобы люди видели собственными глазами короткий миг его сна, могли заглянуть с разных сторон на маленький мир под стеклом. Что насчет имени, оно у него точно было. Люди всегда получают их при рождении. Чужие, ничем не обусловленные имена с собственными историями и значениями, предписывающими новорожденному определенное будущее. В большинстве случаев имена себя не оправдывают. Оттого в детстве мы получаем прозвище, студентами нас как продолжателей семьи зовут по фамильному роду, на работе - по отцам, как их представителей на службе. Мастер уже не помнил, как его звали в детстве, ученические годы тоже остались далеко позади, а род его оскудел, обнищал когда-то еще до его рождения и потерял всякое весомое название. Остались несколько нескладных букв в паспорте, как напоминание о том, что человек появился и жил задолго до его рождения, у того была своя судьба, свое место, и из века в век неповторимая. В городке все звали его Мастером, и только старый капитан Бернард Ле'Врон, паром которого молодым доставил Мастера на остров, встречал его громким "Аморай, мой друг!". Ле'Врон был единственным человеком, посвящённым в тайны загадочного художника, которые сам Мастер не держал в строгом секрете, а просто не имел привычки рассказывать кому-то о себе - не видел к тому ни малейшего повода. Мыслями блуждая среди лип и берез, чуждых Корсике, он не заметил, как вышел на грунтовую дорогу. Рыбацкий городок Галери с его уличным освещением остался позади. Путь к старому маяку очерчивал лишь холодный лунный свет. Маяк возвышался над холмом, мрачный и нелюдимый. Он важно отвернулся единственным глазом от города. Луч прожектора уходил далеко в море и обрывался. Мастер ютился в одной крошечной комнате дома у маяка и делил кухню с Магалаей Марино. Пожилая смотрительница была правнучкой первого хранителя побережья и вдовой славного капитана рыбацкого судна Каллисто Марино. В городе женщину все уважали и очень сочувствовали её одиночеству. Магалая похоронила не только мужа, но и дочь. Совсем юной девочка сильно заболела и сгорела в лихорадке. Когда Мастер возвращался домой, женщины обычно не было дома. Она поднималась на маяк и подолгу всматривалась в черноту моря. О ком она скорбела, кого звала долгими вечерами, знакомые знали и никогда не справлялись о её чувствах. За эту спокойную скорбь Магалая благодарила Бога. Море уперто стачивало берег. Мастер наблюдал за ним с холма, поравнявшись с маяком. Прохладный ветер с моря надувал парусом широкие рукава рубашки. Мужчина развел руки в стороны и закрыл глаза. *** Адвокатская контора "Филатовы" располагалась в офисном центре неподалеку от Серпуховской. В конторе Даша работала почти год переводчиком. Зарплата по московским меркам была смешной, но специалисту без опыта грех было жаловаться на такую "мелочь". Работы для единственного переводчика всегда было много, и Даша часто оставалась в офисе допоздна и до изнеможения печатала ненавистные переводы с английского, французского или китайского. В тот вечер она тоже задержалась и ушла с работы только в восемь. Переполненная Кольцевая пронесла Дашу под городом до Курской стремительно, где она пересела на немноголюдную Салатовую ветку и ехала до конечной. Думать не было сил, вернее всего было спрятать глаза в экран телефона и пролистать вниз новые посты друзей по социальной сети, чтобы не уснуть. Молодые и красивые, они улыбались ей из телефона, хвастаясь машиной или ужином в ресторане. Взгляд её остановился только на видео из клуба. На нем бывшие одногруппницы в компании сомнительных ухажеров одновременно выпускали в воздух клубни кальянного пара. -Станция "Зябликово". Конечная. Поезд дальше не идет. Не забывайте свои вещи, выходя из вагона... На город уже опустилась тьма. Одинаковые бетонные муравейники светились тысячами окон. Дорога между ними гудела под колесами и грела воздух. Даша зашла в "Пятерочку" и позвонила мужу. Он не взял трубку, поэтому пришлось покупать только самое необходимое. С пакетами Даша тяжело поднялась на седьмой пешком из-за очередного сбоя лифта. Перед самой дверью девушка пошатнулась и похолодела. Голова пошла кругом, и в попытке позвонить в квартиру Даша замертво упала. Удара о холодный бетонный пол она не ощутила, будто провалилась ниже, гораздо ниже фундамента здания. Она падала в полной темноте без боли и тяжести. Живой её делал только немой страх, рвущий грудную клетку изнутри. Девушка не закрывала глаза, но пропасть кончилась только тогда, когда она смогла их открыть. Даша смотрела на яркую вывеску "Дом книги". Она крепко стояла на ногах. Был полдень, и жизнь вокруг кипела. С рынка через дорогу доносились "выгодные предложения". Даша обернулась на крики. Место было ей знакомо. В Протвино она прожила каких-то полтора года в юности и никак не ожидала оказаться здесь снова спустя десяток лет. Этот город не вызывал никаких чувств, он был чужим и тогда, и сейчас, оттого еще страннее было вновь видеть его. Даша с облегчением нащупала в кармане нелепой и грубой одежды деньги и направилась прямиком к автовокзалу. -Оставили на проезд, как это мило! - возмутилась девушка вслух. Она решила, что происходящему виной чья-то тупая шутка и гораздо лучше злиться, чем впадать в панику.