Таблетки Сансары: Сказание о Ракши

За годы развития видов Альтрос и Ракши могли пересечься всего пару раз, но этого хватало сполна, дабы души начинали скрежетать звуком несмазанных шестерёнок в сломанном механизме. Звуками адских мук безызвестности и точно регулируемого страдания, которого было достаточно, чтобы отчаяться, но недостаточно, чтобы потерять надежду целиком. За долгое отсутствие рядом они могли забыть друг друга, но никогда не переставали – один искать, а другой – ждать. Этот процесс протекал в идеальном балансе, растянутом на неограниченный срок, балансе, выходящем за рамки жизни и смерти их тел, но не душ. Печальнее всего то страдание, которое назначено наказанием за то, чего страдающий не в состоянии помнить и осознавать. И именно его Альтрос и Ракши получили от Чёрного Бога. - Аенгус! Вот он! – ещё по-детски звонкий шёпот мальчишки донёсся до уха молодого мужчины, сопровождая указательный палец, направленный на крупную добычу впереди. Заросшее лицо с отпущенной бородой не портили красоты лица. Статность и благородство не могли спрятать неотёсанная натура и тело человека, всю жизнь прожившего грубым трудом. Его кровный сын, похожий, как две капли на него, но больше на любого в их племени, обернулся вместе с ним на зов. Охотник бросил строгий, но понимающий взгляд, именно такой, каким смотрят на неоперившихся старики, встретив при этом незнающий, но полный восторга и ожиданий от занятия, ответный взгляд. Аенгус был по крови, всю сознательную жизнь проведши здесь, среди клана. Сколько себя помнил, он делал то, что делали и другие вокруг, но в груди клокотало тягучее чувство. И все тянущиеся чередой воспоминания о себе говорили ему: вся его жизнь была пустым сном, привычкой, механикой движений без толики живого и настоящего. Как животное, коротающее время во имя смысла и предназначения, которые осознать никогда не будет способно. Охотиться лучше на голодный желудок, не в знойные дни, и не в дни, когда птицы кричали накануне громко. Оттачивать вдохи, не меняя лица, не допускать волнения. Притаиться и пустить свои инстинкты хищника в ход, махнув детям оставаться позади. Вот оно, будоражащее ощущение, когда сердце стучит в унисон подконтрольному ритму дыхания, сознательно допуская определённый процент безумия, срывающего тормоза ровно настолько, насколько это нужно для осуществления цели. Или ты, или я – универсальная формула, нерушимым законом хранящая и оберегающая грубую сторону оборота сущего в мире, наставление природы всем её производным. Чувство, обостряющее запахи и зрение, обостряющее ум, органично сплетающийся в этот момент в натянутый узел критического мышления. Крупные ветви в пушистом зелёном одеянии дёрнулись в метрах восьми от них: на кону немалый зверь. Аенгус нахмурил густые брови – он испытывал странные эмоции, которых не было на памяти, но что-то ему подсказывало, молча кричало, что это знакомо, что что-то он не может увидеть, что-то важное и давно забытое. Или не забытое? Холодное оружие, нагревшийся его черенок в руках. Дети переглянулись – чего он ждёт? Температура в ладонях растёт. Фантомные спазмы не в теле, а где-то вне его, вне памяти сковали сознание. Аенгус стряхнул с себя наваждение, но точёный наконечник всё продолжал тяжелеть в руках, так ему казалось. В первую очередь, мужчина подумал про духов, говорящих ему не убивать животное перед собой. Встрепанная шерсть. Перехват взгляда. И впрямь, что он надеялся там увидеть? осознанность? личность? Но что-то увидеть ведь надеялся, правда? В груди вскипела злоба: что за слабость для мужчины в летах, охотника, что без колебаний с раннего детства перебил бесчисленное множество живности, не гнушался и разделкой, и вялением? Что и в самом деле его останавливает – думал Аенгус, когда накаленная эмоциями неизвестного происхождения стрела уже рассекала спёртый, густо сконцентрированный вокруг воздух на пути непонимающему животному. Мужчина подошёл к телу, в котором ещё теплилась жизнь. Блестящие карие глаза смотрели в никуда, в них не было ничего. Ничего, что Аенгус мог увидеть. Он убил его, не сделав ничего особенного, ничего того, чему не было места в его прошлом. Отправил молитву, как того требовал порядок, но мясо этого животного жевалось плохо. Оно было вкусным, но отвратительным, и чувство отвращения вызывало не к самой пище, а к себе. Так себя чувствует преступник, не знающий о совершённом им злодеянии. Преступник с амнезией. Сердце вновь защекотало, заклокотало, совершенно не меняя ритма, лицо угрюмо расслабилось. Так что же не так, чего он ждёт? Куски отменно приготовленного мяса проталкивались в пищевод, Аенгус ел зло, смотрел гневно, он сердился на себя за непонятные мысли, которые путают разум, ел, стараясь заглушить немой вой внутри. Начиная с этого мгновения едва ли Аенгус мог положиться на любое дальнейшее впечатление, что ему преподносила его скудная до разнообразий жизнь. Странная со всех точек зрения надежда не покидала, вопреки всему отказываясь быть заглушенной голосом разума. Никто не понимал его, когда он искал ответа у соплеменников. Аенгус сам скорее бы поверил, что рассказ его навеян заигравшимися лесными злыми духами, решившими послать ему сновидение, что он позабыл. Или болезненным лихорадочным бредом разума, причины появления которого не находилось: это чувство появилось, внеслось в жизнь из ниоткуда и исчезло в никуда так же внезапно, оставив почти физическую горечь потери. Аенгус отчаялся. Выполняя работу, он улетал далеко в мысли, и за ним стали замечать странности. Пошли слухи о том, что охотника прокляли духи леса за убийство того самого животного. Люди трусливы и подвержены предрассудкам, они слабы, они ищут причины своих проблем на стороне. Придуманным проблемам придуманные причины, и поводом на ближайшее время стал Аенгус. В конце концов его стали сторониться. С тех пор прошло несколько лет. Изгой в своём племени явился к старейшине, который принимал редко. Обвешанный шкурами, исторгающий вонь давно немывшегося человека, с засаленными седыми волосами, сморщенной кожей и заплывшими от старости белёсыми глазами. Стараясь дышать через рот чаще, чем через нос, об обонятельных способностях которого слагались легенды в дни его славы, Аенгус совершил все церемонии почтения самому старому человеку их селения и принялся рассказывать. Говорил он совсем спокойным тоном, не меняясь в лице о страсти, что успела стать неудержимой и беспощадной. Охотник говорил долго, говорил о жалости к тем тёмным глазам. Он не просил помочь, у него на сердце засело то, что, казалось, уже ни один человек извлечь не сможет. Оно приносило боль, но не телу. В шкурный шатёр зашли двое мужчин. Скрежечущим, но твёрдым голосом с хрипотцой старик произнёс наконец: - Убить Аенгуса. Он проклятый. Аенгус опешил. Неужели он и впрямь разгневал духов? Старик стоял над телом и совершал языческий обряд, пока соплеменники наблюдали за действом. Из мёртвого Аенгуса поднялся светлый, полупрозрачный и расплывчатый силуэт, который старик отправил перерождаться дальше. Никто не мог видеть или знать происходящего на самом деле: что в старике находился Чёрный Бог, и что тело испустило душу Альтроса. - А ты всё жаловался, слабак Альтрос, что я тебе не помогаю. – Усмехнулся в пустоту он. – Нет, тебе отчаяться до конца я не дам, иначе ты станешь слишком сильным. Ты должен дождаться назначенной встречи, а до того времени, я буду выдавать твоему сердцу дозы надежды. Ровно столько, чтобы ты не загнулся и не сошёл с ума. Так поблагодари же меня за то, что я не дал дожить тебе в отчаянии эту жизнь, моё дитя! Тебе ещё многое предстоит. Будет грустно, если вы и в этот раз меня не развлечёте.