Солнце, вершина, эгоцентризм

В объятьях кицунэ топко — Шоё заглядывает в глаза небесно-синие, завороженно касается пальцами губ бледных, мягко дует на мрамор кожи. Кицунэ смертельной хваткой держит за талию, скользит пушистыми чёрными хвостами по ободранным в лесу ногам, заглядывая кончиками под край шорт — нахально оглаживая покрасневшее бедро. Шоё не выдохнуть, не отстраниться: словно загипнотизированный, он жмётся к чужой груди, жмурится и утыкается лицом в шею — дышит судорожно, загнанно, пока кицунэ лениво играет с рыжими прядками, изредка задевая скальп когтями. Шоё шепчет молитвы — свои и чужие. Плачет бесслёзно, губы кусает, себя клянёт за то, что в лес так глубоко забрёл да и попал в умело расставленные сети: кицунэ появился словно из ниоткуда. Раз — и Шоё в стальных тисках чужих рук. Два — когтистые пальцы сжимаются на горле. Три — вскрик заглушают хладным поцелуем. — Пусти, — просит Шоё, пытаясь отстраниться, но кицунэ лишь хмурится и крепче прижимает к себе. Один из хвостов закручивается вокруг лодыжки, давая понять, что нет, обратной дороги не будет. Из объятий проклятого лиса не выйти, не освободиться: Шоё всхлипывает, когда кицунэ припадает к шее, глубоко вдыхая. С лёгкостью подхватив добычу на руки, лис уносится прочь — Шоё не успевает считать стволы высоких каштанов: они проносятся мимо, растворяясь в лесном тумане и обрывая всякую надежду на путь обратно. Домой. К маме, к Нацу, к друзьям — Кенма наверняка уже заметил, что что-то не так. И остальные обязательно заметят, но, когда это произойдёт, его, Шоё, уже и в живых, наверное, не будет.

***

Кицунэ живёт в старом храме: деревянные доски пахнут сыростью, луна пробивает себе путь через щели в потолке, а пол отчаянно скрипит — словно сотни предыдущих жертв тянут заунывную поминальную песню. Лис скидывает его на «постель» — несколько коровьих и волчих шкур в углу храма, и Шоё подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. Страшно. Тело заходится в дрожи, когда кицунэ наклоняется над ним, хватаясь руками за рубашку. Ткань трещит. Шоё — кричит. Кицунэ останавливается, смотрит непонимающе-задумчиво и осторожно отнимает руки, осматривая его заходящуюся в рыданиях фигуру с головы до ног — на последних он морщится и, склонившись, ловит босую пятку. — Подожди, стой…! — Шоё отчаянно барахтается, резко оказываясь на спине. Лис тянет его ногу к себе и, уткнувшись носом в выступающие от постоянного бега вены, на пробу облизывает первый порез. Шоё открывает рот, но с губ не срывается ни звука — он ошарашенно наблюдает, как кицунэ, видимо довольный результатом, облизывает одну ранку за другой. Шершавый язык безапелляционно проходит по бледной коже, и Шоё кидает в жар, а потом — в холод. — Ты меня съешь? — спрашивает он, даже не надеясь на ответ, но кицунэ внезапно отрывается от своего занятия и смотрит на него пристально — в синих глазах танцуют искры, расцветают созвездия. Шоё никогда не видел такой неземной красоты. Теперь понятно, почему в селе ходят слухи о беспощадных соблазнителях — кто бы тут не соблазнился? Губы бледные расходятся. Лис смеётся. — Съем и убью, — выдыхает он, и голос у него скрипит, словно связки давно не использовались. Словно и вовсе забыли, каково это — облекать мысли в слова. — Съём тебя до последней косточки, Хината. Шоё замирает. Смотрит настороженно, прищуривается: что-то в красивом, но холодном лице начинает казаться смутно знакомым — словно чудной сон из детства, будто случайное воспоминание, застрявшее между былью и выдумкой. — Не помнишь меня, да? — кицунэ кривит губы в очевидной досаде — человеческие эмоции смотрятся дико на драгоценном фарфоре. — Мы договорились, что ты будешь звать меня «Тобио». — Тобио, — шепчет Шоё, приподнимаясь на локтях. — То… то лето. Лето, давно позабытое, покрытое чередой других: не меньше шести лет прошло с их краткой встречи — странный голубоглазый мальчик «из леса» и непонятное предложение «поиграть в мяч». Он появился внезапно, словно из ниоткуда, и исчез так же резко — просто пропал, оставляя Шоё бродить у кромки леса, отчаянно выкрикивая имя. Сердце пропускает удар, сжимается, грозясь и вовсе рассыпаться в труху. Кицунэ бородит старую рану, и от тоски хочется волком выть. За что же ты так, Тобио? — Ты бросил меня, — Шоё набирается смелости, чтобы дёрнуть ногой, заставив кицунэ отпустить. — Ты бросил меня! — обвиняюще повторяет он, стирая с лица злые слёзы — первая любовь, беспечно разбившая сердце, непонимающе закусывает губу. Интересно, он всегда был… таким? Шоё смотрит на хвосты: встревоженные, они беспокойно ходят из стороны в сторону, переплетаясь. — Я не бросил… — хрипит Тобио. — Я просто больше не мог оставаться. — Он невесело ухмыляется и, резко склонившись над Шоё, демонстрирует острейшие когти. — Тупица. Шоё жмурится, но больше не дрожит. По телу разливается тепло. Тобио жив. Ну или… по крайней мере… существует. — И какие планы дальше? — Шоё приваливается спиной к стене, прикрывая глаза — нет сил смотреть в синие омуты, обещающие вечный покой. На пол опадает рыжая прядь. Из распоренной ладони стекает кровь, пачкая волосы. Шоё сдаётся. Добровольно тонет в поцелуях, обхватывает шею, прижимается всем телом, стонет. В голове — туман, сотканный из вопросов, просьб и обещаний. Перед глазами — обнажившийся Тобио. Возмужавший, но всё ещё такой же красивый. — Заберу… — хрипло выдыхает Тобио, вылизывая подставленную шею. — Тебя.

***

— Убит, — кричит мама. — Съеден! — ревёт она, сжимая рыжие окровавленные волосы. Шоё беспокойно машет хвостом, наблюдая за происходящим из кустов, и Тобио прижимается сзади, скрещивая руки на его животе. — Убил, съел, — шепчет он виновато, но Шоё лишь цыкает, отталкивая любовника. — Я смогу… смогу когда-нибудь сказать им? — спрашивает он, отворачиваясь. Сердце ноет от тоски, но чужая ладонь, коснувшаяся лопаток, согревает. — Может быть… потом. — Тобио отводит взгляд, хмурится, и Шоё тянет его за запястье к себе, обнимая. — Эй, — выдыхает он, целуя бледные щёки. — Я ни о чём не жалею. Тобио улыбается и, обернувшись чёрным лисом, выскальзывает из объятий, сразу же скрываясь в чаще. Хината смеётся — «значит, наперегонки!» — и, махнув рыжим хвостом, растворяется следом.