Солнце, вершина, эгоцентризм

— Каждый, кто делал тебе больно — покойник. — Прямо каждый? — Кагеяма стряхивает пепел, затягивается в последний раз, наполняя лёгкие горечью, и с лукавым прищуром смотрит на Хинату — внезапно такого серьёзного, хмурого. Горячего, что страшно даже касаться — ожоги не пройдут и за десять жизней, проведённых бесконечно вместе. — Любой, — Хината решительно кивает и для пущего эффекта хватает с кухонного стола нож — заточенное остриё кровожадно блестит под тусклым светом лампы в двенадцать ватт. Тобио хмыкает, прикрывает форточку и сползает с подоконника прямо в стальные объятья — Шоё реагирует моментально: отбрасывает нож, распахивает руки и ловит его, замёрзшего, залазит ладонями под тонкий свитер, шепчет невозможное «люблю — не могу, съел бы тебя вместе с костями». Кагеяма смеётся, наклоняется, подставляя лицо под поцелуи, и выдыхает: — Начни с Ойкавы, он всегда меня бесил. Шоё согласно кивает.

***

— Я убью всех тех, кто посмел тебя касаться. Хината смеётся — не верит, глупый. Ладони крадут его тепло: скользят по крепким бёдрам, щекочут бока, на секунду смыкаются на шее, а после извиняюще зарываются в рыжие волосы, слегка оттягивая. Хината подставляется — приоткрывает рот, выгибает спину, и Тобио довольно хрипит, теряясь в карих глазах, пьянея от безмолвных обещаний. Шоё принадлежит ему — от макушки до пят, от Карасуно до Шакалов, от десяти до двадцати одного и обратно. От надкусанных губ до густых стонов, от «я здесь» до «хочу тебя», от Японии до Бразилии — и, конечно, обратно. — Всех, — повторяет Кагеяма, и Шоё, смеясь, поднимается с постели. — Тогда начинай составлять список, Кагеяма. Пункт первый и единственный.