Солнце, вершина, эгоцентризм

Хината захлопывает дверь, опирается на неё спиной и прячет лицо в ладонях. Чёрт бы побрал эти кожаные костюмы, эти каблуки, голос с хрипотцой и горящие взгляды в толпу. Чёрт бы побрал Кагеяму Тобио — невообразимого, невозможного, такого, что кровь вскипает в венах от одного лишь «signore e signori», что колени теряют всякую уверенность от краткого «fuori gli attori». За тонкой древесиной — рёв толпы, аплодисменты и растущий звук знакомых шагов. Хината отлипает от двери, поправляет ворот рубашки и осторожно, стараясь не помять костюм, присаживается на чёрный диван. Он не успевает ещё раз прокрутить выступление в голове, не получает и пяти минут форы для успокоения — дверь распахивается, и в комнату, спасаясь от волны фанатов, вваливается Кагеяма. На красивом лице — раздражение, смешанное с усталостью, в пальцах зажата прогоревшая до половины, но так и не тронутая губами сигарета. Тобио суетно озирается по сторонам, бросает долгий взгляд в зеркало, ухмыляется, проводит ладонями по волосам, зачёсывая выбившиеся пряди назад, и поворачивается к Хинате. — Смотрел? Хината кивает. — Это моя работа. Тобио прицельным жестом отправляет вонючий окурок в пепельницу и вытирает рот ладонью. — Еле оторвался. Он падает на диван, придвигается неприлично близко — достаточно, чтобы в нос ударил резкий запах одеколона, пота и табака. Бледная кожа покрыта крошечными капельками: они стекают с шеи, с плеч мелкими дорожками, и Хината не думает — нет, совсем не думает — насколько вымок Кагеяма под этими чёртовыми кожанами штанами. Насколько он напряжён под этим слоем бордового безумия. За дверью шумит толпа. Женские голоса не перекрывают даже зычные крики охранника, и Хината морщится, словно на кончик языка капнули лимона — отвратительно. Кто вообще допустил фанатов за кулисы до конца мероприятия? — Знаешь, я так устал от этого, — он демонстративно отодвигается от Кагеямы, устраиваясь у самого подлокотника. — Твои поклонницы и… поклонники просто бешеные. Может, стоит пересмотреть концепт группы? Поменять костюмы? Наконец избавиться от этой блядской подводки? Кагеяма молчит. Смотрит глазами синими, бушующими от выплеска адреналина, облизывает пересохшие от пения губы и не решается нарушить повисшую тишину, но Хинату не обманешь — в наигранную кротость он уже не верит, а потому остаётся начеку. — Почему бы тебе просто не начать встречаться со мной? Так они поймут, что у них нет никаких шансов. Ох, блять. Хината закатывает глаза и откидывается на спинку дивана: ну и на что он, собственно говоря, надеялся? — Мы уже говорили об этом: я не встречаюсь с клиентами. Тобио раздражённо шипит, руки тянет, наглые, хватается за плечи, наваливается, душный, и носом в шею отчаянно утыкается. Вдыхает. Если кто-нибудь из группы зайдёт — у них будут проблемы: Хината только-только убедил коллектив, что нет, он не спит с их солистом. И нет, он точно не знает, почему этот тупица кидает на него тоскливые взгляды и губы печально закусывает. Хината Шоё официально умывает руки — он в этом безобразии не задействован. Маленькая ложь в угоду всеобщему спокойствию. — Я же знаю, что ты хочешь меня. Хината смеётся: ну а кто не хочет? За дверями толпа богатеньких и влиятельных желающих, за экранами телевизоров, ноутбуков — тысячи девушек и парней на любой вкус, а он… А он всего лишь музыкальный агент средней руки — до международного конкурса добрались, и ладно. Он всего лишь человек — из плоти, крови, желания. Прости, Кагеяма, но прошлой ночью в голове Хинаты ты исполнял прекрасную сольную партию горлом. Кончил Шоё быстро — пряча стоны в подушку и хватаясь руками за салфетки. — Прекрати. Кагеяма не прекращает: жмётся ещё ближе, лицо в плече прячет и затихает, окаянный, чуть ли не вслух молясь, чтобы не оттолкнули — не прогнали. Хината считывает его просьбы с острых лопаток, с ладоней, застывших на талии, с выдохов долгих, опасливых, а потому не гонит — лишь нежно хлопает по обнажённой спине, чувствуя под кончиками пальцев острые мурашки. Удивительно, насколько сценический образ отличается от Тобио настоящего — сжавшегося у него в руках так, будто эти шершавые ладони действительно способны дарить успокоение. Это золото сверкает куда ярче, будучи скрытым от чужих глаз. Эта птичка пела бы куда громче в его… Хината напряжённо трясёт головой, отстраняет Кагеяму, кивает на дверь, одними губами выводит «нам пора». Тобио соглашается. Пора.

***

Под пристальным вниманием видеокамер Хината чувствует себя уместно: это — часть его работы. И пока Цукишима флиртует с Тадаши, Ячи строчит новый пост в твиттере, а Кагеяма опустошает один бокал шампанского за другим, Хината наблюдает за оставшимися выступающими, мысленно оценивая шансы каждого на победу. По крайней мере, он пытается убедить себя в этом: на самом деле внимание раз за разом смещается левее — к сидящему по соседству Кагеяме, который, изрядно надравшись на нервной почве, придвигается всё ближе и ближе, а после и вовсе кладёт голову ему на плечо, нисколько не стесняясь камер и других участников группы. — Эй, — от Кагеямы пахнет алкоголем, и Шоё морщится. Тадаши понимающе качает головой, но комментировать происходящее не берётся — в отличие от того же Кея, который, кажется, только и ждёт удачного момента, чтобы вставить шпильку. — Я хорошо выступил? Тебе понравилось? Хината прячет улыбку в бокале. — Ты хорошо выступил, и мне понравилось. Кагеяма напрягается. Поднимает голову, а потом и вовсе выпрямляется и поворачивается к нему, хватаясь ладонью за рукав пиджака. В глазах безумных водят хороводы черти — словно из номера норвежского представителя сбежали, на губах играет елейная улыбка. Хината влипает по самое не горюй — пьянеет от одного лишь взгляда на это полуобнажённое и почему-то радостное недоразумение. Но вовремя вспоминает, что всё-таки на работе: хмурится, поджимает губы и строго сверкает глазами на слишком уж тактильного подопечного. — А если… если я выиграю, – Кагеяма осматривается по сторонам и, наклонившись ближе, шепчет: — Ты будешь встречаться со мной? Хината хмыкает, переводя взгляд на сцену: последний номер финала подходит к концу. Совсем скоро они перейдут к голосованию, и, судя по коэффициентам на ставках, больше всего шансов на победу у Швейцарии и Франции с их классическими песенками «для любой аудитории». Ну кто в здравом уме выберет рок-группу с участниками в коже и на каблуках? — По рукам, — Хината улыбается, хлопает Кагеяму по плечу и поворачивается к Ячи, желая обсудить ее слишком уж активную деятельность в твиттере. Тобио берёт в руки ещё один бокал.

***

— Хината, ты смотришь? Чужая ладонь будто бы случайно падает на колено, и Хината раздражённо шипит: — Ты ещё не победил! — Это дело времени.

***

Когда группа выходит на сцену за, конечно же, заслуженной наградой, Хината остаётся на диване один. Во-первых, он ставил на Францию, а значит — потерял тысячу долларов. (И нет, не то, чтобы он не верил в своих подопечных, но… рокеры в двадцать первом году? Серьёзно?!) Во-вторых, Кагеяма, стоя на сцене, смотрит на него и только на него. В глазах — пьяное торжество, в руках — хрустальный микрофон, на губах — глупое «Рок-н-ролл жив!» и «Хината, жду тебя в гримёрке». Толпа ревёт, шепчется, рыскает глазами в поисках загадочного «Хинаты», а Шоё, прилипнув к дивану, молча наблюдает за выступлением. В этот раз Кагеяма Тобио поёт только для него. Заплетающиеся ноги ведут солиста к краю сцены, дрожащая рука тянется в сторону диванов Италии, а невообразимо яркие глаза (господи, Хината расцелует руки Ячи за эту копеечную подводку) обжигают взглядом, сводя с ума и заставляя сердце танцевать в вылизанном ритме глэм-рока. Красивое, гибкое тело, жаркое дыхание, томное «Шоё» и наверняка сладкие поцелуи — теперь всё это только его и только для него. Кагеяма вполне однозначно заявил об этом на всю Европу, разбивая женские и мужские сердца. Да и чёрт с ними — с сердцами. Хината пьяно запрокидывает голову, смеётся собственным мыслям, машет в камеру, поднимает бокал и, дождавшись последних аккордов, кричит на звучном итальянском: «Stanotte cadrò ai piedi del re». Этой ночью я паду к ногам короля. Итальянские болельщики заходятся в визгах. Кагеяма роняет микрофон.