Солнце, вершина, эгоцентризм

История 1.

— Какого… — успевает выдохнуть Хината, жмурясь: холодный пол стремительно приближается к лицу, — …чёрта! — заканчивает он, распахнув глаза. Прямо перед носом — потёртости и прожилки на сером, повидавшем виды камне. Близко, очень близко — всего в двух сантиметрах от веснушки, приютившейся ровно по центру между ноздрями, но недостаточно близко, чтобы вышеупомянутый нос утратил былую аккуратную форму и приобрёл ни с чем не сравнимый фиолетовый оттенок. Хината, паникуя, взмахивает руками и мягко опускается на пол. Оглядывается. Кагеяма Тобио, тот-самый-пятикурсник-Когтеврана-собственной-персоной, прячет палочку под мантию и, скрестив руки за головой, растягивается во весь рост прямо на каменных плитах. Хината прищуривается: на точёном лице ни единой эмоции — лишь полное, всепоглощающее расслабление, и это… это… Чертовски раздражает. Прицельный пинок приходится ровно чуть ниже коленной чашечки — тёмные брови ползут на лоб, рот кривится в оскале, и Хината кивает сам себе: так-то лучше, с таким Кагеямой Тобио он уже знаком. — Ты что творишь, придурок?! — Кагеяма резко садится и оттряхивает штанину форменных брюк — чёрных, как и его разросшийся в полумраке зрачок. — Жить надоело? Хината хмыкает. — А ты чего развалился прямо в проходе? Делать нечего? — бормочет он, поднимаясь на ноги. — Люмос! На кончике палочки — восемь дюймов, хвостовое перо птицы-гром, упругая — зажигается шарик света, и Хината осматривается: каменные стены, узкий проход, крепкая деревянная дверь с бронзовым молотком в виде орла. Как и ожидалось, он в Башне Когтеврана. На шестом этаже. Прямо у гостиной. Хината опускает палочку, не обращая внимание на возмущённое «Эй! Не свети мне в глаза!», и смотрит на Кагеяму — тот хмурится, закусывает губу и, спохватившись, отворачивается, прикрывая лицо ладонью. Хината, не сдержавшись, злорадно хихикает. — Можешь не отвечать, — он гасит свет, засовывает палочку за ремень брюк и с любопытством обводит пальцем очертания гордого орла — хранителя гостиной Когтеврана. — Ты растянул свои конечности, не давая честным людям прохода, потому что… опять не можешь ответить на загадку! Кагеяма шипит себе что-то под нос — «Слизеринцы бы позавидовали», — отмечает Хината — и встаёт с пола. С демонстративной тщательностью отряхнув одежду, он поднимает взгляд, смотрит пристально-пристально и, сделав резкий шаг вперёд, вцепляется пальцами в красно-золотой галстук. — Попробуй только кому-нибудь об этом вякнуть, идиот, — цедит сквозь зубы, наклоняясь. Хината пищит, ёрзает, пытается вырваться из чужой хватки, но лишь путается в собственной мантии и, покачнувшись, едва не валится на пол. — Ты меня понял? Кагеяма разжимает пальцы — такие длинные, неудивительно, что в сборной Когтеврана по квиддичу ему нет равных — и Хината подаётся назад, больно врезаясь спиной в бронзового орла, на что тот, проснувшись, недовольно хрипит. Хината отпрыгивает от стража и со всей дури впечатывается в грудь опешившего Кагеямы. Крепкие, бесконечно талантливые руки сцепляются за спиной, и Хината, ахнув, замирает. Тепло. — Я не могу попасть в свою спальню. Хината прячет покрасневшие щёки в чужой мантии и молит Мерлина, чтобы этот долговязый тупица уже скорее отпустил его. Или не отпускал вовсе. — Это я уже понял, — бубнит он в ответ. — Я запнулся о твои ноги. — Пол холодный и неудобный. Хината боится поднять голову, прекрасно зная, что увидит — синие глаза из него всю душу выпьют получше всяких дементоров. Он так, кстати, и не определился: Кагеяма потомок страшных стражей Азкабана или всё-таки дальний наследник вейл? Пусть волосы не светлые, а голос не ангельский, но… Хината всё-таки задирает подбородок, встречаясь взглядом с когтевранцем. Но… как тогда объяснить это?! — Пол… да, у вас тут даже ковра нету, — соглашается Хината, судорожно кивая. Кагеяма ухмыляется. — Завтра к первой паре. Кстати, общая с Гриффиндором. — Кажется, трансфигурация? — Хината, сдаваясь, расслабляется в чужих руках, но те, почувствовав его капитуляцию, сжимают талию ещё крепче. Между их телами — ни сантиметра, лицо Кагеямы так близко, что Хината чувствует его дыхание где-то в районе лба. — Да, — синие глаза зачарованно блестят, в них — сияние сапфиров, моря азарта и крохотная искра безумия. Хината цепляется за неё, как за путеводную звёздочку — отчаянно всматривается, тяжело вздыхая. — Так… мне можно переночевать у тебя? Руки разжимаются, и Хината отстраняется раньше, чем успевает натворить глупостей. Губы покалывает несбывшимся поцелуем. Он смотрит на Кагеяму — его скулы украшает дымчато-розовый, но лицо вновь стремительно теряет всякие признаки эмоций, чем только выдаёт Кагеяму с головой, и Хинате кажется, или пальцы дрожат — те самые прекрасные пальцы, цеплявшиеся за его талию так, словно это единственное, что Кагеяма всегда мечтал держать в своих руках, единственное, чего он действительно желал — не золотых кубков, не драгоценных эликсиров, не галеоны, сикли, кнаты — нет. Только Хинату. Хинату Шоё, пятикурсника с факультета Гриффиндор. — Окей, — коротко отвечает Хината, отворачиваясь — лицо так печёт, что куда уже хуже. — И это в последний раз! Кагеяма молчит — судя по тяжёлым шагам, плетётся следом вниз по винтовой лестнице и ворон, наверное, считает. За окном уже темно, и Хината, едва не оступившись, вновь зажигает шарик света на палочке. Кагеяма вторит ему своим.

***

Хината открывает глаза и тяжело вздыхает. Кагеяма по утрам просто невыносим: он обхватывает его руками, закидывает на него ногу, дышит куда-то в шею, едва ощутимо касаясь кожи губами. В общем, отвратительно липнущее создание с очевидным тактильным дефицитом. Хината уже и второе одеяло наколдовывал, и отпинывался ночью, покуда силы были, но к утру всегда всё одно: затёкшие кости да вспотевшая от чужого дыхания шея. И да, нельзя сказать, что Хинате не нравится — стояк в пижамных штанах скорее судит как раз об обратном, — но и разумное объяснение такого поведения Кагеямы за три последних года не обнаружено. Хината, ёрзая, поворачивается лицом к когтевранцу. — У тебя детская травма? Ты мёрзнешь? Ты себя со всеми так ведёшь? — шёпотом спрашивает он, рассматривая умиротворённое лицо и обнажившуюся из-под сползшего одеяла грудь. — Заткнись придурок, бесишь, — выдыхает Кагеяма, отворачиваясь, и Хината жмурится, отчаянно краснея. — Ты должен был спать! — вопит он, ударяя тёмную макушку подушкой. — Спи и не подслушивай! — У нас пара через двадцать минут. Хината рывком подскакивает с кровати. — Ох, чёрт!

***

— Я тебя сдам, — безапелляционно заявляет Цукишима на обеде, и Кагеяма морщится, наливая себе в бронзовый бокал молока. Какое кощунство. — О чём ты? — нехотя спрашивает он. Цукишима отодвигает от себя тарелку с курицей, делает глоток тыквенного сока и наконец заговаривает: — Я сдам тебя Хинате. Кагеяма дёргается, выпрямляет спину и кидает быстрый взгляд на красно-золотой стол, где в толпе пятикурсников виднеется ярко-рыжая макушка. Хината смеётся — наверняка над очередной дебильной шуткой Атсуму. Тобио сжимает под столом палочку. Бокал Атсуму переворачивается прямо на его выглаженную мантию. — Ты не сделаешь этого, Кей, — бормочет устало, потирая глаза. В чужой гостиной сложно уснуть, а рядом с беззаботно сопящим Хинатой — ещё сложнее. Иногда Кагеяма и сам поражается своей выдержке: кажется, вот оно, желанное, под самым боком, доверчиво жмётся к груди и тихо постанывает в подушку… — Я не понимаю, почему я не сделал этого раньше?! Ты у него ночуешь чаще, чем в своей спальне, — Цукишима поджимает губы. — Вы либо уже трахайтесь, либо прекращайте этот цирк. Ты позоришь наш факультет! Он невероятный тупица, если действительно верит, что ты не можешь отгадать загадку орла. Типа… серьёзно? Сейчас, конечно, в Когтевран разве что по объявлению не набирают, но первокурсники же как-то в гостиную заходят. — Завались. Кагеяма смахивает чёлку со лба и вновь смотрит на гриффиндорский стол. Хината уныло ковыряется вилкой в тарелке с салатом. И ведь не любит латук, зачем столько накладывает? Тупица! — Эй, Хината, — внезапно кричит Цукишима. — Хината Шоё! Хината вздрагивает, поднимает взгляд и неверяще смотрит на Кея. Тобио не удивлён: чтоб Цукишима и сам с кем-то заговорил? Да только если саламандра на горе свистнет! Но Кей, кажется, отступать не намерен — махнув рукой, он жестом подзывает Хинату, и тот, дурная голова, встаёт из-за стола. Кагеяма цепляется за плечо Кея, сжимая. — Прекрати! — Убери, блять, свои руки от меня! — отстраняется Кей. — Тебе стоит поговорить с ним. — Не вздумай… — Или король боится отказа? Хината нерешительно застывает перед столом чужого факультета, и гордое «я и сам могу» умирает где-то глубоко в глотке. Наверное, Кей прав. Наверное, он действительно просто трус. Обнимать Хинату ночью, тихо целовать в шею и вдыхать запах ароматного шампуня, а днём делать вид, что они дофига соперники и недолюбливают друг друга — так по-кагеямовски, если честно. — Хината, — Кей натянуто улыбается. — А мы тут как раз о тебе разговаривали… — Хината! — рявкает Кагеяма, рывком вскакивая из-за стола и хватаясь за чужое запястье. Такое узкое. — Пошли! — он силком тащит придурка к выходу из Большого зала. — Нам нужно поговорить! Хината бормочет что-то недовольное себе под нос, но, судя по всему, ничему не удивляется — с этими когтевранцами просто не бывает. Кей с язвительной ухмылочкой машет им вслед. «Идиоты».

История 2.

— Ты похож на жабу, — заявил Кагеяма, сверля взглядом изумрудные складки мантии. — Ну вылитый Тревор профессора Долгопупса. Перестав мельтешить перед зеркалом, Хината повернулся к нему и скорчил недовольную гримасу. — Это ты похож на жабу. А я — рыжий. Мне зелёный к лицу, — он демонстративно указал на кончики отросших волос, подвязанных атласной лентой. — И вообще, это цвет нашего факультета! Как ты смеешь! В притворной ярости Хината взмахнул палочкой — и шнурки Кагеямы переплелись, словно ожившие змеи. Спальня факультета Слизерин наполнилась матами и проклятиями, на что Хината, ухмыльнувшись, поднял палочку вновь, накладывая на дверь заглушающие чары. — А то распугаешь всех первокурсников, — пояснил он, вновь поворачиваясь к зеркалу и поправляя чёрный, как закоптившийся котелок профессора Малфоя, бант. — Ты планируешь собираться? — Не хочу я на этот дебильный бал, — прошипел Тобио, наконец справляясь с озверевшими шнурками. Хината Шоё был знатным раздолбаем и невеждой: он мог запутаться в полах собственной мантии и упасть с лестницы, облиться тыквенным соком, засмотревшись на сов, принёсших утреннюю почту, или грохнуться с метлы, потому что «снитч был так близко, Бакагеяма!», но его заклинания — любых уровней сложности — неотвратимо били в цель. Пусть и не всегда так, как задумывалось изначально. Тобио всё ещё помнил, как довёл и так раздражённого Хинату, а потом две недели ходил с зелёными бровями. В общем, Хината Шоё был знатным раздолбаем и невеждой. А ещё он был невероятен. — Хватит ныть, тебя ждёт та пятикурсница с Когтеврана, — Хината пригладил волосы — честно говоря, это не возымело никакого эффекта, — и, крутанувшись на пятках, эффектно рухнул на кровать. — Как там её… Киёко? Тобио нахмурился. Не говорить же ему, что Киёко — прекрасная девушка, но он вообще-то предпочитал парней. Рыжих, неугомонных, восхитительных парней-четверокурсников, чьё умение колдовать заставляло разевать от удивления рот, а знание теории — морщиться и бросать едкое «ты вообще открывал учебник?». — Да, а тебя ждёт Ячи-сан, — произнёс Тобио, пряча взгляд в носках начищенных до блеска ботинок. Хината рывком сел в кровати и, завозившись, скрестил руки на груди. Тобио хмыкнул. Он соврал. В бархатной мантии цвета изумруда, с чёрным бантом на шее и атласной лентой в волосах Хината заставлял сердце сжиматься от трепета, а коленки — подозрительно дрожать. Никакого сходства с жабой — нет, честно! Но признаться в этом было смерти подобно, потому Тобио сильнее сжал челюсть и, согнув спину, опёрся руками о колени. К горлу подступила тошнота. Хината… Хината, казалось, вообще о таких глупостях не думал — сидел хмуро, губы дул упрямо и бормотал себе под нос что-то про важность дружбы между факультетами. Слизеринец и гриффиндорка — ну кто бы мог подумать? — Ладно, мне пора собираться, — кисло промямлил Тобио, поднимаясь с кровати и подходя к огромному платяному шкафу, в недрах которого таилась выглаженная магией чёрная мантия — строго, сдержанно, элегантно. Мива была бы довольна.

***

Торжество было в самом разгаре, когда Тобио наконец признал две простые истины. Во-первых, он ненавидел танцевать, и спасибо огромное Киёко, стойко выдерживающей все его корявые попытки передвигать тело в вертикальном положении по направлению вальса. Во-вторых, ему стоило приписать ещё одну победу Хинате — тот вальсировал с такой непринуждённостью, словно мягкие переливы музыки курсировали в его крови, словно он был рождён для этого. Ячи не переставала улыбаться весь вечер, восхищённо заглядывая Хинате в глаза. Да что там эта Ячи — казалось, даже преподаватели не могли налюбоваться лёгкой поступью Хинаты, грациозно закручивающего партнёршу в мягком ритме вальса. Вот настолько их пара была хороша. Вот настолько он, Хината Шоё, был удивителен. Тобио нахмурился. В очередной раз наступил на ногу Киёко. Извинился. Его взгляд блуждал по танцполу, то и дело соскальзывая к одной определённой паре. Тобио гордился своей выдержкой и самодисциплиной, но когда дело касалось Хинаты — всё летело псу Мерлина под хвост. И Хината, казалось, всё прекрасно понимал. А как иначе объяснить те тёплые улыбки, нацеленные Тобио прямо в лоб, но попадающие в самое сердце? Они обменивались взглядами — короткими и не очень. Демонстративно кланялись друг другу между танцами, после вновь возвращались к партнёршам, корчили гримасы или переругивались одними губами. В очередной раз чуть не столкнувшись с другой парой, Тобио тихо выматерился себе под нос, проклиная всё на свете: и собственные ноги, и Святочный бал, и Хинату Шоё, который так заразительно улыбался Ячи, что та буквально таяла в его объятьях. Это было несправедливо. Они соперничали два года, потом дружили полтора, и это было… это было, чёрт побери, несправедливо! Эти объятья должны были принадлежать ему. Как и улыбки — все до единой. Как и искры в глазах, и плавные движения в такт три четвёртых… Весь Хината должен был принадлежать ему, иначе… иначе… — Кагеяма, — раздалось где-то совсем рядом, и Тобио, вздрогнув, перевёл взгляд на Киёко. — Всё нормально? — с невозмутимым видом спросила девушка, строго взирая на него через аккуратные очки. Иногда она очень сильно напоминала профессора Макгонагалл. — Да, всё хорошо, — отозвался Тобио, пытаясь выдавить из себя хотя бы жалкое подобие улыбки. — Просто устал. Киёко понимающе кивнула и мягко сжала его ладонь, подбадривая. — Знаешь, Хината сегодня очень хорошо выглядит. Тобио нахмурился, не понимая, к чему она клонила. — Да? Хината что-то весело щебетал Ячи, склоняясь над самым её ухом — наконец-то нашёл себе пару по росту. Тобио хотел бы съехидничать или соврать, но отпираться было бессмысленно: Хината действительно хорошо выглядел. Но ничто не сравнится с Хинатой «я-только-проснулся-да-на-мне-пижама-с-волейбольным-мячом-это-маггловская-игра-да-что-ты-вообще-понимаешь-Бакагеяма?!». Тобио передёрнул плечами, отвлекаясь на собственные мысли — перед его глазами всплыл Хината сонный, Хината — разморенный долгой тренировкой, Хината «Тобио, выключи свет» и Хината «ты не забыл позавтракать, тупица?!». Тобио отвлёкся, замешкался, и этим запустил, казалось, фатальную цепочку событий. Во-первых, Киёко, словно невзначай, бросила простое «почему бы тебе не потанцевать с ним?», чем вызвала моментальную химическую реакцию в организме Тобио — от удушающей паники до слабости в ногах и лёгкого помутнения сознания. Во-вторых, Хината поднял взгляд, смотря прямо на Тобио. Даже на таком расстоянии в его глазах бесилась лукавая искра — искра и тихий, но дерзкий вызов. В-третьих, Тобио опять споткнулся. Киёко, пошатнувшись вместе с ним, безжалостно разжала руки, позволяя ему завалиться и сделать несколько неуклюжих шагов вперёд в попытке удержать равновесие. Тобио повезло: ему удалось сохранить честь и достоинство, не распластавшись на полу у всех на глазах. Тобио не повезло: проморгавшись, он обнаружил себя застывшим прямо посередине танцпола. Вальсирующие пары замерли, по залу пронеслись шепотки. Тобио, проследив за их взглядами, поднял голову. Прямо над ним зависли пушистые веточки с белыми ягодами… Омела. Тобио был готов поспорить, что раньше её здесь не было. Выдохнув, он выпрямил спину и расправил плечи: стоя в одиночестве, он был в безопасности. Мелодия стихла. Музыканты, пользуясь случаем, объявили короткий перерыв. Студенты продолжали с интересом поглядывать на Тобио, и тот уже был готов подойти обратно к Киёко и, извинившись, сопроводить её к напиткам, как из цветной мешанины мантий внезапно отделился знакомый силуэт… Хината шёл к нему, уверенно чеканя каблуками по мраморному покрытию. На его глупом — прекрасном — лице застыла улыбка, в глазах — нашёл приют огонь. Тобио непонимающе нахмурился, но осознать происходящее ему не дали: ещё несколько шагов — и Хината прижался к нему и, едва избежав столкновение носами, впился в губы. Тобио замер. Весь мир вокруг него, казалось, замер, и он уже не слышал ни гневный ропот преподавателей, ни хихиканье студентов, ни звон обронённого бокала. Всё, что волновало Тобио, что занимало его мысли и тревожило душу по ночам — было в его руках. И он не мог не воспользоваться моментом, углубляя поцелуй, смыкая объятья на талии и выцеловывая с пухлых губ глупое хихиканье.

***

— Крутая идея с омелой, Киёко-сан! — Ячи улыбнулась, предлагая девушке бокал с вишнёвым соком. — Я просто не могла больше этого выносить, он оттоптал мне все ноги, — Киёко пригубила напиток, кивая в центр зала. — Смотри, профессор Грейнджер, кажется, сейчас лопнет от злости. — О, она имеет на это право. Их поцелуй довольно-таки… затянулся. — Давно пора. Кстати, по поводу профессора Грейнджер… а не её ли совсем недавно застали с профессором Малфоем в библиотеке? Ячи, покраснев до ушей, уткнулась в бокал. Киёко, тихо рассмеявшись, приобняла девушку за плечи. — Красивая всё-таки вышла пара. — Очень.

История 3.

Молоток безжалостно отстукивает «один-два-три», и Тобио на секунду зажмуривается, собираясь с мыслями: любая оплошность может отправить его в Азкабан. Или ещё куда похуже — с момента «возвращения» Волан-де-Морта количество мест, в которые не хочется попадать, многократно увеличилось. — Кагеяма Тобио. Двадцать два года. Чистокровный. Всё верно? — Да, сэр. Верховный чародей Визенгамота — в этот раз председательствует Корнелиус Фадж собственной персоной — опускает взгляд в документы и качает головой. Тобио едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. Ну, конечно… Отпрыск из известной чистокровной семьи и допрашивается по делу пожирателя смерти — полукровки. О времена! О нравы! В первом ряду, на жёсткой деревянной лавке тихо плачет мать. Тобио сжимает зубы, радуясь, что хотя бы отец решил не принимать участия в этом цирке. В конце концов, его ни в чём не обвиняют — он даже не подозреваемый, — но матушка уже успела сменить наряд на траурный и стыдливо прикрыться вуалью. Манипуляторша. И точно знает себе цену — лицо Фаджа заметно смягчается, когда он смотрит на убитую горем зрелую даму. В такие моменты он даже становится похож на человека. — Итак, кхм, Кагеяма Тобио. — Фадж вновь впивается в него пластиковыми глазами-бусинками, и Тобио выпрямляет спину, на пробу двигая руками — волшебные кандалы предупреждающе сжимаются. — Когда вы в последний раз видели Хинату Шоё? Тобио морщится. В ушах начинает шуметь. — Четыре года назад, сэр.

***

Тобио заходит в дом, запирает дверь, накладывает «Протего тоталум», устало сбрасывает ботинки и сразу же направляется в спальню. Тёмные шторы плотно закрыты. Тобио зажигает свет, стягивает пиджак, обводит комнату взглядом. Из угла на него обвиняюще таращатся два блестящих глаза. — Прости. Дамблдор захотел переговорить после заседания, и мне пришлось задержаться. Кажется, будто воздух в комнате едва заметно искрится от количества наложенных защитных чар — но все они молчат, непотревоженные, и Тобио, сжав губы, подходит к простенькой металлической клетке: ряд блеклых прутьев стягивается в купол, а дно застелено старыми выпусками «Ежедневного пророка». Тобио ненавидит эту газету. На прошлой неделе они вновь разместили на первую полосу портрет Хинаты, едва успевшего выпуститься из Хогвартса — снимок был сделан незадолго до его исчезновения и примерно за два года до появления приписки «особо опасен» и «разыскивается живым или мёртвым». «Газетный» Хината улыбался. Смущённо поправлял волосы, прятал щёки в ладонях, безмолвно хихикал. Тобио помнил будто это было вчера: минуту спустя они поцеловались — фотограф едва успел опустить камеру, бормоча себе под нос что-то про молодых да глупых, но им было плевать: они действительно были молоды. Действительно были глупы. Наивны — раз верили в светлое и спокойное будущее. Тобио сжёг тот выпуск прямо на крыльце. «Ежедневный пророк» может отправляться в ад. Как и Министерство магии. Ворон, заточённый в клетке, выплёвывает недовольное «кар». Чёрные крылья давно утратили былое величие — помятые, они виновато, словно стыдясь себя, жмутся к телу, пока птица удручённо склоняет голову, рассматривая что-то только ей заметное среди чёрно-белых букв желтушного чтива. Тобио, расслабляясь, касается одного из металлических прутиков — ворон резко бьёт клювом по клетке, пытаясь вцепиться в его и так многострадальный палец. Наверное, это уже можно назвать их приветственным ритуалом. — Потерпи ещё чуть-чуть, — просит Тобио, бросая взгляд на часы — короткая стрелка застревает на восьми. — Я выпущу тебя ночью. Ворон протестующе каркает. Его крылья подрезаны, перья тусклы, а клюв очерствел и покрылся царапинами от постоянной борьбы за свободу. Иногда из чёрных глаз капают слёзы, и Тобио плотнее сдвигает шторы, молясь, чтобы в дом не нагрянули непрошенные гости. Тобио очень хочет открыть клетку прямо сейчас, но он не может так рисковать. Они не могут так рисковать. Ведь Хината Шоё исчез четыре года назад. А Тобио… Тобио просто очень устал.

***

Оставшееся время до полуночи они читают книжку — Тобио устраивается рядом с клеткой, открывает томик сказок Барда Бидля и тихо читает вслух, останавливаясь, чтобы смочить горло чаем. Когда короткая стрелка настенных часов наконец добирается до двенадцати, он открывает дверцу клетки, коротко целует птицу в крохотную макушку, осторожно снимает магический обруч с лапки и усаживает ворона на кровать. Отворачивается. Хината кидает в него подушку. — Ну ты и мудак, Кагеяма. Тобио жмурится. Губы дрожат. Сегодня он и сам поверил в исчезновение Хинаты — поверил, что не было этих долгих четырёх лет секретов, не было этого крохотного дома на отшибе маггловской деревушки, не было десятка щитовых чар и бесконечных односторонних разговоров. Тобио практически поверил, что Хината исчез, но вот он здесь, на его кровати — стоит только повернуться. — Сам ты мудак, тупица, — Тобио резко разворачивается, подлетает к постели и обхватывает руками Хинату, вжимая его, обнажённого, себе в грудь. Хочется спрятать его там: не в клетке из холода и металла, не в тусклой комнате с вечно задёрнутыми шторами, а в доме из костей и тёплой плоти, в доме, полном густых, вяжущих чувств. Хочется укрыть его в самом сердце — пусть и дрожащем так, словно вот-вот лопнет. Тобио практически поверил. Нет. Они практически заставили его поверить. — Ты здесь, — шепчет он, чувствуя, как горячо становится щекам, и тихо надеясь, что Хината сделает вид, что не заметил, — ты здесь, здесь, ты здесь… — Ты плачешь, — произносит Хината, пальцами растирая слёзы по побледневшей коже. — Что-то случилось? — Если ты здесь, то нет. Ничего не случилось, — Тобио улыбается и, упав на кровать, утягивает Хинату за собой — не дает ему и шанса выпутаться из стальных объятий. — Знаешь, когда всё это закончится… Он затихает — грудь наливается тяжестью. — Когда всё это закончится… — повторяет Хината, вжимаясь лицом ему в шею. — Да, давай… давай уедем. — Когда Дамблдор раскроет свой план, моя репутация будет восстановлена. Мы можем… работать в Министерстве? Или преподавать в Хогвартсе? — Хината всё-таки заставляет Тобио разжать руки и приподнимается на локтях, обеспокоенно заглядывая ему в лицо. — Да. Но я думаю, что нам лучше уехать. Может, в Японию? Янтарные глаза вспыхивают былым золотом, и Тобио улыбается — он лелеет каждую сиюминутную радость на осунувшемся лице, каждую морщинку у глаз, когда бледные губы растягиваются в улыбке. В последнее время поводов становится всё меньше и меньше: смерть наступает им на пятки (но Тобио знает — никогда не догонит), война бушует за окном — и лишь они вдвоём против всего мира. Вдвоем не нашедшие себе места ни на одной из сторон. — Ты запомнил! — Хината падает обратно ему на грудь, целует ключицу и скользит руками под белую рубашку. — Да! — соглашается он. — Да, конечно! Давай уедем в Токио! Тобио кивает. Токио. То-ки-о. Столица Японии. Звучит прекрасно.

История 4.

— Профессор, — Тобио просачивается сквозь дверной проём и неловко замирает на пороге класса. — Кхм… профессор? Хината-сан, не отрывая взгляда от котла, медленно мешает зелье по часовой стрелке — мутное варево наконец теряет противно-болотный оттенок, становясь прозрачным, словно утренняя роса. — Фу-у-у-х. Я уж думал, что переборщил с корнем асфоделя, — Хината-сан улыбается, смахивает рыжие пряди с глаз и, взмахнув волшебной палочкой, гасит огонь. — Ты на отработку? Тобио кивает, но его ладонь лишь крепче сжимает дверную ручку, напоминая: он всё ещё может уйти. И плевать на тот глупый пропуск, плевать на зельеварение и на итоговые оценки — если он срочно не окажется в собственной спальне, то… Взгляд натыкается на широкие плечи, скрытые тонкой тканью рубашки — привычная строгая мантия сиротливо ютится на стуле, позабытая. То может случиться что-то очень и очень неловкое. — Здесь жарко, да? Жаль, нет окон. Подземелье всё-таки, — кажется, Хината-сан по-своему трактует его покрасневшие щёки, и Тобио, пересилив себя, подходит к ближайшей парте. — Так… значит, Кагеяма Тобио, седьмой курс, Когтевран. — Хината-сан присаживается за преподавательский стол, пролистывает журнал успеваемости и, найдя искомое, задумчиво стучит пальцами по дереву. — У тебя всего один пропуск, Кагеяма! Тобио старательно хмурит брови, изображая недоумение, пока Хината, уткнувшись в журнал, продолжает: — В тот день мы же разбирали… — Зелье невидимости? — вяло отзывается Тобио, даже не надеясь на удачу. — Нет, — Хината захлопывает журнал, скрещивает руки на груди и ухмыляется. — Амортенцию! Тобио присаживается на стул, утыкается взглядом в парту и нервно теребит пальцами рукава школьной мантии. В груди всё холодеет — у него была очень уважительная причина пропуска именно этой пары. Но кто же знал, что по итогам курса Хината-сан потребует отработать все пропущенные занятия? — Ох, — Хината-сан встаёт из-за стола и, подойдя, опирается ладонями на парту. — Я понимаю, что такому успешному игроку в квиддич любовные зелья ни к чему, но амортенция может попасться тебе на выпускном экзамене, и я не хочу, чтобы такой талантливый студент завалил мой предмет из-за одного глупого пропуска… Тобио сжимает зубы, не смея поднять глаза: Хината-сан нависает прямо над ним, и он… близко. Слишком близко. Он откровенно потешается, наверняка улыбаясь во все тридцать два зуба и сверкая глазами огненного виски. Но он не со зла — лишь из-за незнания всей досадной ситуации, а потому обижаться на него невозможно. И Тобио не обижается: он лишь смущается, когда в нос ударяет знакомый запах то ли цитрусового шампуня, то ли парфюма. Живот наливается жаром; ладони потеют. На самом деле, у Хинаты-сана есть все основания над ним смеяться. — Думаю, тебе хватит получаса, — профессор сверяет время и возвращается за свой стол. — А я пока приготовлю несколько порций охранного зелья, — он поднимает взгляд на Тобио и шёпотом добавляет: — Для профессора Макгонагалл. Тобио кивает и хватается за учебник. Следуя рецепту, изложенному на пожелтевших страницах, он трёт, давит, крошит ингредиенты, размешивает получившуюся кашу и опасливо принюхивается. Он, встревоженный, режет пальцы и чуть не скидывает котёл с парты — возможно, это спасло бы его от неизбежного позора, но вот от ожога — возможно, серьёзного — едва ли. Двадцать минут пролетают незаметно: над котлом причудливо вьются спирали пара, распространяя вокруг тонкий запах сырого камня, химии для чистки меди и… цитрусов. Тобио переминается с ноги на ногу, словно нашкодивший кот — глупая амортенция сдаёт его с потрохами. — Профессор… — хрипло выдавливает он, не сводя взгляда с котла. — Я… зелье готово. Я могу идти? Хината-сан ставит очередную пробирку, наполненную чёрной жидкостью, в держатель, снимает защитные перчатки, тушит огонь и кидает любопытный взгляд на перламутровое варево. — Не стоит так торопиться. Сейчас я подойду и проверим! Тобио в панике плюхается обратно на стул и цепляется пальцами в колени. Хината-сан подходит к его столу, наклоняется прямо к зелью и, зажмурившись, глубоко вдыхает. — Ох… чувствую кожу, немного горькой полыни и… что-то молочное? — он переводит взгляд на Тобио, но тот в ответ лишь хмурится. — Разве оно… разве оно не пахнет цитрусами? Хината удивлённо склоняет голову: меж его бровей закрадывается морщинка, но уже через мгновение лицо светлеет. — Ты не дочитал примечания? Зелье пахнет для каждого по-разному. В зависимости от личных… предпочтений. Тобио, не скрывая облегчения, выдыхает, расслабляется и, кивнув, засовывает книгу в сумку, лёгким жестом палочки раскладывая оставшиеся ингредиенты по своим местам. Хината-сан возвращается к учительскому столу и рисует жирный плюсик в пустой клеточке журнала напротив фамилии «Кагеяма». Уже подходя к порогу, Тобио замирает, поражённый. Оборачивается. — Хината-сан. Профессор поднимает голову. Карие глаза опасно блестят, и Тобио морщится, сам пугаясь своей безумной догадки. — Вы сказали, что амортенция пахнет для каждого по-разному, — он судорожно сглатывает, теребя пальцами ремень сумки. — А ваша… ваша пахнет полынью и молоком? Хината-сан откидывается на спинку стула. — А твоя пахнет цитрусами? — со смешком отзывается он в ответ, и Тобио прикусывает губу, рассматривая трещины на каменном полу. Скрип дерева заставляет его поднять голову: Хината-сан встаёт из-за стола, подходит ближе и, помедлив, осторожно подцепляет пальцами сине-серебристый галстук. Тянет аккуратно — позволяя при желании отстраниться, — но Тобио послушно наклоняется. — Приходи сегодня после ужина, и я расскажу тебе поподробнее про амортенцию. Если хочешь, — мягкие губы едва заметно касаются мочки уха, будто желая удостовериться, что каждое произнесённое слово достигнет адресата. Тобио краснеет и, выведенный на чистую воду, тянет руки вперёд, смыкая их на чужой талии, прижимая Хинату-сана — нет, просто Хинату — к себе, ощупывая его тёплое тело и холодный шёлк рубашки. Сколько ему вообще лет? Двадцать? Двадцать три? Директор Макгонагалл упоминала, что он только-только выпустился из магической школы в Токио. Впрочем, Тобио плевать — он смотрит в настороженные карие глаза, опускает взгляд ниже на пухлые губы, жмурится и… Крепкие ладони, упёршиеся в грудь, мягко, но решительно отталкивают его к двери. — До вечера, Кагеяма, — Хината улыбается, поправляя воротник рубашки. Его щёки покрываются красноречивыми пятнами, а кончик языка жадно смачивает пересохшие губы. Тобио не сдерживает ухмылки. Кивает. — До вечера, профессор.