Солнце, вершина, эгоцентризм

Тобио привычно кивает Годзилле, выглядывающему поверх рекламного баннера на здании Тохо, сворачивает налево в подворотню и утыкается в чёрную металлическую дверь — на первый взгляд, самую обычную, неприметную, но уже со второго можно различить подозрительно длинные полосы на подозрительно толстом слое стали. Стучать нет необходимости: Тобио отвлекается от разглядывания свежего следа зубов на ручке, поднимает взгляд на дверной глазок и, помедлив, опускает ворот водолазки. Две крохотные точки — вот его пропуск в «Новый мир». Две крохотные точки — едва заметные, давно зажившие, но такие очевидные для тех, кто знает куда смотреть и как смотреть. Дверь открывается вовнутрь — Ойкава настаивает, что так безопаснее, но мрачное лицо охранника наглядно демонстрирует, как сильно он заебался щемиться в крохотном коридоре в угоду прихоти параноидального хозяина заведения. Да и о какой безопасности вообще может идти речь, если сбоку приютился второсортный бордель, а в здании напротив — логово мафии, удачно замаскированное под юридическую конторку? Тобио протискивается мимо охранника и попадает в обычный токийский бар, коих даже в этом районе не меньше десятка: простенькие деревянные столы, классическая стойка, улыбчивый бармен, протягивающий привычное «Хэй-хэй-хэй, Кагеяма!». В общем, так и не скажешь, что заведение принадлежит Ойкаве Тоору — главному выпендрёжнику вампирского бомонда. Мельком осмотрев зал, Тобио присаживается за стойку — удел одиночек, — кивает Бокуто, и тот с готовностью водружает на лакированную поверхность бокал с тягуче-красным. — Вторая положительная, как ты любишь, — подмигивает бармен, и Тобио пару раз прокручивает бокал в пальцах, наблюдая, как кровь лениво пачкает стекло. Принюхивается. Бокуто не соврал. За баром — полки с разноцветными бутылками, мутно переливающимися в приглушённом свете. Тобио ни разу не видел, чтобы к ним притрагивались, не считая спешное смахивание пыли перед приездом прикормленных проверяющих из государственных инспекций. В «Новом мире» постоянный спрос только на один напиток — на чистую человеческую кровь, и здесь Ойкаве действительно нет равных: сотни «доноров», отказавшихся от употребления жирной пищи, соли и алкоголя, еженедельно проходят полное медицинское обследование. Кровь сдаётся добровольно и в стерильных условиях, а потому не отдаёт горьким страхом или кислым отголоском насилия. Такой «кропотливый» подход не мог не окупиться: на часах ещё даже не восемь, а в баре уже занята половина столов — несколько компаний постоянных посетителей и парочка новичков. Может, новообращённые, может — кочевые. Хрен их разберёт. Тобио спокойно потягивает вторую положительную, когда внутрь бара вваливается один из братьев Мия. Чёрт. Сегодня очевидно не его день: если с Осаму ещё можно иметь дело, Атсуму же, его близнец, просто не выносим. Из каждого своего появления он устраивает целое шоу, последствия которого иногда заходят слишком далеко. Тобио залпом допивает ароматный напиток и качает головой на вопросительный взгляд Бокуто — одного бокала достаточно, чтобы он продержался до завтра. А если очень постарается, то хватит даже на два дня. Сорок восемь часов без крови — редкий вампир смог бы похвастаться такой выдержкой. Разговоры в зале резко затихают. В нос ударяет яркая смесь парфюма, пота и нервов. Прежде чем Тобио успевает оглянуться, за бар присаживаются. — Хэ-э-э-э-эй, — помешкав, протягивает Бокуто. — Что… что предпочитаете? — А пиво есть? Тобио поворачивает голову на голос и сразу же жалеет об этом: Атсуму притащил в бар очередное «мясцо». Обычно он выбирает захудалых офисных работников или студентов в предсуицидальном состоянии, но в этот раз что-то определённо пошло не так: парень, сидящий за стойкой, непривычно живой, яркий — он широко улыбается бармену и стучит пальцами по дереву, тихо подпевая играющей из колонки мелодии. Кажется, что-то из современного. «Мясцо» откровенно пьяно, молодо и хорошо собой. Мягкие рыжие волосы обрамляют едва тронутое загаром веснушчатое лицо, уголки пухлых губ приподняты, а в светло-карих глазах бушует огонь — тот самый, что присущ лишь тем, чьё сердце пока продолжает биться. Тобио инстинктивно морщится, откидываясь на спинку стула — находиться рядом с такими людьми некомфортно. Даже больно — учитывая, что ждёт бедолагу. — Хината, — заболтавшийся со знакомым Атсуму подкрадывается к парню сзади, словно хищник, загоняющий добычу. Впрочем, так оно и есть — если Мия останется верен своим привычкам, то «Хинате» осталось жить не более получаса. — Может, тебе уже хватит? Он кивает на стакан с мутным пойлом, и Тобио с ним в целом согласен: неизвестно, сколько лет это «пиво» стояло на полке. Вполне возможно, учитывая отсутствующий спрос, с самого открытия бара — а это уже ни много ни мало три года. Если, конечно, память не подводит. Беспокойство Атсуму понятно: кто ж захочет портить свежую молодую кровь гнилым спиртом. Тобио бы вот точно не захотел — он опускает взгляд на стакан и втягивает инстинктивно выступившие клыки обратно: голод утолён, но сложно держать себя в руках, когда в бар завезли такое аппетитное блюдо. Он поднимает голову и встречается взглядом с Атсуму — тот коротко дёргает подбородком, напоминая о старой-доброй традиции вампирского сообщества: пища принадлежит тому, кто её привёл. Тобио кивает: они с Атсуму не враги. Друзьями их, конечно, не назовёшь, но и прямой конкуренции не сложилось: Тобио предпочитает стерильную кровь и ненасильственный способ насыщения. Атсуму терзает человеческую плоть ради веселья и выпивает оболочку без остатка. Тобио хмурится. Парня даже немного жалко. Его труп — точнее те части, что удастся собрать после игр Атсуму — вывезут ранним утром за город и утилизируют на прикормленной ферме. Свиньи всеядны. Как и отдельные представители вампирского сообщества. Ойкава, конечно, будет недоволен. Выставит Атсуму счёт, устроит разнос охраннику и швырнёт в Бокуто одну из бутафорских бутылок. Но ничего не изменится: в следующем месяце Атсуму вновь придёт с новой жертвой в бар и разделает её на вырезку в туалетной комнате. В пустом садизме нет смысла, и Тобио, наслышанный об играх Атсуму, готов голову на отсечение дать: это что-то личное. Может, нелюбовь к людскому роду в целом, может — к отдельным её представителям… Тобио переводит взгляд на Хинату — тот, внезапно выпрямившись, смотрит в ответ. — Привет, — алкоголь притупляет инстинкт самосохранения, и парень пьяно улыбается, покачивая стаканом. — А ты… пьёшь? «Твою кровь — да запросто», — хочет ответить Тобио, но сдерживается, молча кивая. Вообще он собирался уходить, но странное волнение — возможно, предвкушение, — заставляет его остаться за баром, пожирая глазами такого живого и такого очевидно глупого человека. Атсуму обхватывает Хинату за плечи, сжимает и, наклонившись, шепчет на ухо то, что, к сожалению, не остаётся секретом для остальных посетителей бара. Парень, вздрогнув, в ответ качает головой, но Мия не отступает — и с каждым новым словом, с каждым новым обещанием Хината всё сильнее и сильнее напрягается: его сердце учащается — Тобио слышит его так же хорошо, как раньше слышал своё, — тарабанящие по стойке пальцы перестают попадать в такт, а взгляд блуждает по сторонам, останавливаясь на указателе «выход». Атсуму злится. Его ярость расползается по залу душной волной, и Тобио ухмыляется, обнажая клыки. Мия — игрок, уважающий правила. Он предпочитает лаской заманивать жертв в свои сети, смущая их пустыми обещаниями. Ему нравится соблазнять, провоцировать, искушать, но ради Хинаты — молодого, свежего, сводящего с ума, — возможно, он готов сделать исключение. Атсуму цыкает и осматривается по сторонам, натыкаясь на десяток любопытствующих взглядов. Посетители бара с интересом наблюдают за происходящим, и Тобио, к сожалению, не исключение. Его отрицание бессмысленно. Клыки сильнее выдвигаются вперёд, демонстрируя, насколько он «не заинтересован». Со вздохом поставив стакан на стойку, Тобио поворачивается к Хинате. — Привет? Хината вздрагивает и хватается за него, как за последнюю соломинку. Кажется, он даже немного протрезвел — предчувствие заставляет его втягивать шею в плечи и судорожно теребить рукава рубашки. — Привет! — он слабо улыбается. Страх смешивается с кровью, разливая по телу колкое оцепенение. Чёрт. Кровь будет горчить. — Хочешь выйти подышать? — предлагает Тобио, поднимая взгляд на Атсуму — тот в ответ обнажает клыки. Его лицо преображается: глаза наливаются бордовым, кожа сереет, а на виске выступает пульсирующая жилка. Хината с готовностью кивает — скидывает ладонь Атсуму с плеча и соскакивает со стула. Его дыхание быстрое, рваное, взгляд бегающий, а губы пересохли от волнения. Тобио искренне хочет прописать Атсуму в челюсть. Зачем он тащит сюда живых? Жизнь — состояние не только физическое, и Хината, определённо, не готов с нею расстаться. «Наверное, это садизм», — думает Тобио, кидая на стойку пару купюр и оттряхивая брюки от невидимых пылинок — собираясь с духом. Ему это с рук не сойдёт — Атсуму просто так их не отпустит. Может, в этот раз не пойдёт на открытый конфликт, но Тобио только что заработал себе врага. Довольно опасного, учитывая его связи в вампирском сообществе. Хината делает шаг к нему, смотрит пристально: уголки губ приподнимаются — всё так же неуверенно, но щёки вновь краснеют, а в глазах переливается медовая патока. Тобио обдаёт волной чужих чувств: он по сердцебиению, по запаху различает и отчаянную благодарность, и лёгкую заинтересованность, и пьяное смущение. Хината «чувствует» так сильно, что на секунду Тобио мешкает, запутавшись в паутине своих-чужих эмоций. Тобио мешкает. И позволяет себя отвлечь. — Кагеяма, — зовёт Бокуто, и Тобио поворачивается к бармену — тот медленно вытирает бумажным полотенцем бокал, а затем приподнимает его на свет, всматриваясь. — Чистый? К причудам Бокуто все уже привыкли, а потому Тобио кидает раздражённый взгляд на бокал, бурчит «вроде да» и поворачивается к пустому месту, где только что стоял Хината. В воздухе пахнет паникой. — Чёрт! — вырывается непроизвольно. Тобио сжимает зубы и срывается с места, пробираясь через столики к туалетам. Его сердце не бьётся уже четыре года, но если бы билось — наверняка сошло бы с ума в попытке продырявить грудную клетку насквозь. Тобио знает: при желании Атсуму расправится с жертвой и за минуту. Ту самую минуту, что Тобио потратил на Бокуто и его идиотский бокал. Много ли вампиру надо? Один укус, один изящный росчерк кистью — и голова жертвы падает к твоим ногам, словно переспевший плод с дерева. Остатки крови заливают пол — без этого никуда, — и чем больше драгоценного напитка проливается на кафель, тем страшнее будет счёт, выставленный Ойкавой. Растрата ресурса неприемлема. Такое не поощряется в «Новом мире». Тобио понимает, что опоздал, сразу же, как оказывается перед дверью мужского туалета — из помещения разит кровью. Горькой, кислой плазмой — плодом насилия. Наверняка Хината пытался кричать, вырываться, но все его попытки — пустое. Атсуму сильнее. Он справился меньше, чем за минуту, он торопился, не беспокоясь о такой глупости как «заметание следов». Тобио знает: в туалете Хината уже один. Дверь открывается с характерным скрипом — давно пора было смазать петли. Тобио входит, напряжённый, и сразу же зажимает нос пальцами, сдерживаясь, чтобы не завернуть в ближайшую кабинку и не выблевать скудное содержимое желудка. Сделав несколько шагов перёд, он судорожно выдыхает и в одно мгновение оказывается у дальней стены, заглядывая за дверцу из тонкого слоя дсп. В горле застревает ком — наверное, это и спасает его от рвоты. Всё выглядит даже хуже, чем Тобио ожидал. Хината ещё жив. К сожалению. Он «сидит» на крышке унитаза, его неестественно выгнутая спина упирается в бачок, а затылок — в стенку. Разорванная рубашка не скрывает набухающих гематом — они расцветают на коже фиолетовым, пересчитывая каждое переломанное ребро, каждую выбитую кость. Повисшие вдоль тела руки судорожно трясутся, пальцы слабо дёргаются в попытках зацепиться хоть за что-нибудь. Хината агонизирует. Из разорванной напрочь шеи — Атсуму, не церемонясь, просто выгрыз кусок плоти — хлещет кровь. Она пачкает стенки кабинки красным и заливает кафель. Белые скучные клеточки багровеют. Хината стремительно бледнеет. Его глаза застилает мутная пелена — конец определён. С таким не живут — с обгрызанной шеей не живут, и Тобио готов поспорить, что Хинате осталось не больше минуты. Да и сам факт, что смерть не наступила после укуса моментально можно лишь объяснить бешеным выплеском адреналина и влиянием вампирского яда. Если так — то смерть должна послужить избавлением. Тобио не планировал вмешиваться, но вмешался ещё там — за баром. То ли вторая положительная вскружила голову, то ли молодость парнишки, который, очевидно, ещё не был готов к смерти — Тобио вмешался. И Атсуму Мия ему не простил. «Нужно поговорить с Ойкавой», — отрешённо думает Тобио. Если тот терпит Мию только из-за брата, то давно стоило просто поговорить с Осаму. Из двух близнецов он самый адекватный, он поймёт. Тобио берёт себя в руки ровно настолько, насколько это вообще возможно: ему хочется крови. Хочется так сильно, что он готов упасть на колени и пить с пола, вылизывать кафель, обводить языком побагровевшую затирку между плитками. Тобио хочет Хинату — хочет вонзить клыки в его рану, иссушить до дна, а потом медленно облизывать перепачканную кожу, смакуя томное послевкусие смерти. Но Тобио берёт себя в руки и поднимает голову. Смотрит. Смотрит на дрожащие губы Хинаты, на сузившиеся под ярким светом зрачки, на медные волосы, испачканные в крови — в ворох прядей врывались чужие пальцы, их тянули, тащили, рвали. Будто изгрызанной шеи недостаточно. Будто страшных следов от треснувших костей мало. Хината хрипит. Тобио уверен, что он не может видеть — светло-карие глаза слепо пялятся в потолок, но Хината хрипит, дёргается чуть сильнее, будто пытаясь потянуться вперёд, и Тобио замирает. Он слышит, как замедляется чужое сердце. Как оно, разогнавшееся в панике, начинает подчиняться. Как оно, глупое, само того не ведая, подчиняет. Тело движется на автопилоте — Тобио нависает над Хинатой и, не мешкая, вспарывает клыками собственное запястье. Смотрит, как бледная холодная кожа окрашивается пустой бутафорией жизни. — Ну-ну, — шепчет успокаивающе, пальцами разжимая челюсть. — Давай. Скоро всё закончится. Или начнётся. Тут как повезёт. Вампирская кровь — или что там у них вместо этого — медленно стекает с запястья на потемневший язык. Тобио всматривается в полуприкрытые глаза. Сильнее вжимает руку в сухие губы, глухо рычит. Хочет сказать «глотай», но с таким горлом… удивительно, если у них действительно получится. Если у него, у Хинаты, получится. Тобио опускает взгляд вниз на собственные ботинки, забрызганные кровью. Если Хината выживет — будет должен. И за ботинки, и за водолазку, и за распоротое запястье. Хината закрывает глаза, перестаёт трястись. Тобио нервно осматривает недотруп, пытаясь понять: у них получилось? Это хорошо? Плохо? Дверь в туалет скрипит. — Тобио-чан, — произносит Ойкава, и Тобио рычит, бросая предупреждающий взгляд из-за плеча: к Хинате он никого не подпустит. Не сейчас. — Ну что ты, что ты… Как всегда неприветлив к своему семпаю. — Немного занят, — цедит сквозь зубы, возвращая всё своё внимание к Хинате. Смахивая свободной рукой рыжую чёлку с мокрого лба. — Он умирает. Кровь из шеи перестаёт стекать, и Тобио мысленно приказывает себе не думать о том, что просто… просто уже нечему. Судя по оттенку кожных покровов, такая вероятность близится к ста процентам. — И ты решил его спасти, как благородно. — Я делаю это не ради благородства, — Тобио ощетинивается, чувствуя, как гнев разливается под шерстяной водолазкой — в желудке сворачивается узел. — Так ты всё-таки гей, я так и думал. Тобио молчит, потому что отвечать на это — абсурдно. Помешкав, Ойкава в один лёгкий прыжок оказывается рядом. Деловито оттесняет Тобио плечом и прикладывает ладонь ко лбу Хинаты. — Кто его так? — Ты знаешь кто. Ойкава кивает — знает. Отойдя, он достаёт телефон, набирает номер и кому-то звонит — Тобио ничего не слышит, ничего не чувствует, не находя в себе сил, чтобы отвести взгляд от мертвенно бледного лица. Даже в таком состоянии Хината красив. Страшно подумать, что мир потеряет такой экземпляр. — Он умер? — выдыхает глухо, сразу же жалея о своём вопросе. Пока ответ не прозвучал, у него остаётся надежда. Пока Ойкава не подтвердил очевидное, Тобио может… что-нибудь сделать. — Ты что, тупой? — раздражённо отзывается Ойкава, прищуриваясь. Дверь вновь скрипит. — Ива-чан! Быстрее, отнеси вот это наверх. Во вторую комнату… Тобио предупреждающе шипит, загораживая Хинату. Оскалившись, он демонстрирует выступившие клыки и выпрямляет спину. Ойкава закатывает глаза, но Иваизуми, очевидно не впечатлённый угрозой, вытягивает руку вперёд, смыкая пальцы на его плече. — Кагеяма, он горит. Ему нужно помочь. Тобио оборачивается к Хинате, только сейчас подмечая струйки пара, поднимающиеся от тела, и характерный запах пепла, заполняющий комнату. Аромат смерти — аромат новой жизни. — Я сам, — произносит он, осторожно подхватывая Хинату на руки. Кожа плавится в местах соприкосновения, и Тобио сжимает зубы, морщась. — Вторая комната? — Третий этаж по лестнице у бара, первая тёмная дверь, — отзывается Ойкава. — Я пришлю доктора. Тобио кивает — пытается благодарно, но, судя по лицу Ойкавы, получается вновь не очень. Тоору, в принципе, не привыкать. Хината, горячий как кипяток, вновь начинает мелко трястись — края раны обугливаются; кровь бурлит. Тобио поджимает губы. — Будешь должен. По гроб смерти, тупица. Ойкава громко смеётся.