Физика элементарных сил

Со смерти Лары миновала неделя. Справили девять дней. А затем время слилось в единую вязкую полосу, и ему было тупо, тянуще больно, словно обгорел всем телом. Но кожу можно было намазать кремом. Душу было не смазать ничем. Бад заставил его приехать сюда — самый сезон, шум и суета, ведомственный пансионат, куда он пристроил Тихонова правдами и неправдами. Иван посмотрел на себя в зеркало в аэропорту Москвы перед отлётом. А потом, спустя восемь часов, мельком увидел отражение в зеркалах вестибюля, когда заселялся в номер. С удивлением подумал, что тает, как свечка: торчали рёбра, торчали ключицы, выпирали скулы. Кожа да кости. Птичьи косточки — так говорила мама про Лару в детстве, давным-давно, ещё когда она была вменяемой, когда была рядом… Мимо прошла женщина, и её духи — яркие, цветочно-густые — так напомнили мать, что он с трудом проглотил комок, с трудом закончил регистрацию, сбежал в номер, заперся, накрылся одеялом с головой и дал себе волю. К обеду гудела голова и горели глаза, а внутрь, на пустое и нежное, словно насыпали перца. Тихонов вышел, пошатываясь, и двинулся в столовую — лишь бы что-то делать, лишь бы не растворяться дальше в едкой кислоте одиночества. Он шагал между столиков, почти не видя, а, взяв поднос, слепо заозирался по наполненному залу, ища, куда пристроиться. Он углядел свободный стол у колонны и двинулся туда, не заботясь о том, чтобы не разлить кофе, не задеть случайно соседей. Декорации, люди, время — всё отошло на второй план. И только в ушах всё ещё рокотали сирены увозившей Ларису Скорой, а там, вдалеке, за каменными буграми глухо ворчало море. Он увидел свободный стул, не глядя, буркнул: — Можно присесть? Услышал в ответ холодное, нейтрально-спокойное, безразличное, как и всё вокруг: — Садитесь. Тогда всё и случилось. Он не заметил, не рассчитал, споткнулся о её слишком длинные, незагорелые ноги, и поднос скользнул по столу, расплескав кашу, а горячий кофе брызнул прямо на соседку. Тихонов стоял, оглушенный, с секунду, а потом, бормоча извинения, бросился за салфетками, принялся вытирать, подбирать, ловить осколки, пока сильные руки не перехватили его предплечья, а голос над ухом не велел: — Спокойней! Вы и мой обед опрокинете, если будете так метаться! Тихонов поднял глаза, наткнулся на два ледяных озера, на две рентгеновские лампы, — и внутри высекло какую-то искру, включили звук и воздух. Он почувствовал, что вынырнул из-под воды, и задышал глубоко, часто. Заболело под рёбрами, словно туда ударили, и отошла анестезия. А потом он наконец разогнулся, выдохнул и ответил: — Простите. Надо, наверно, позвать кого-то из персонала? Я, кажется, не самый приятный сосед…

***

Она была слишком собранной, слишком напряжённой — постоянно. Сидя на пляже, она держала спину слишком ровно; разрезая рыбу, пользовалась ножом и вилкой с геометрической точностью; планируя, просчитывала время вплоть до минуты. Только два-три дня, только много часов спустя Иван понял: это не характер, не принцип. Это попытка спрятать за формой отсутствие содержания. Нет, эта женщина вовсе не была пустой. Он не сомневался, что в ней скрывается целый мир — с делами, людьми, с тем прошлым, что заставляло её вздрагивать на каждый хлопок двери. Но сейчас, в этот момент жизни и в этой точке Земли она была опустошена, выжженна внутренне — совсем как он. Это считывалось по интонации, по выражению глаз; может быть, именно эта пустота сблизила их, выделив друг для друга из всей пёстрой, сумбурной курортной толпы. Они пересеклись ещё раз, когда вечером он отправился в посёлок и застал её у грузовика, выбирающей арбуз на развале. Это оказалось так естественно: подойти к ней, подхватить у продавца арбуз, улыбнуться: — Я помогу. А потом доволочь эту зелёную, лопнувшую по пути гирю до дверей её номера и, в ответ на «Заходи. Зарежем этого зверя», кивнуть, войти и помочь ей нарезать арбуз. А позже сидеть в тишине на балконе, слушая море, и обгрызать корочки, слизывать с костяшек липкий, прозрачно-розовый сок… На миг сок напомнил ему кровь, алые разводы в ванной, умиротворённое лицо сестры и собственный крик, отдававшийся от кафеля ванной. Засаднило горло. Иван скорее откусил ещё один кусок, проглотил и закашлялся. Галина протянула стакан воды. Он взял, не впервые отметив, какие у неё длинные, чуть загорелые, красивые пальцы. — Галина… — У него язык не поворачивался называть её просто по имени, и он тянул, надеясь, что она сама договорит отчество. Но случайная знакомая только улыбалась, качая головой: — Просто Галина. С того вечера так и сложилось: утро они проводили порознь, каждый в своей печали. Встречались за обедом, снова расходились. Вечером, после раннего ужина, вместе шли в посёлок, а потом, прямо по набережной, доходили до пляжа и подолгу сидели на влажных волнорезах, наблюдая, как садится солнце. Небо окрашивалось в нежно-лиловый, потом в густо-смородиновый; темнело. В посёлке зажигались огни, воздух стремительно свежел, а море облизывало ноги водой, прохожей на парное молоко, сбрызгивало крошевом камней. Камешки утягивало с таким шумом, что голосов, при желании, можно было не расслышать. В такой-то момент он и узнал о ее причине. — У меня убили мужа. В Чечне, — без предисловий произнесла она. Иван вздрогнул. — Это было давно, почти пятнадцать лет прошло. Но я вдова офицера… Положен отпуск. Каждый год. По высшему разряду. Даже не просто положен — обязан. Она коротко усмехнулась. Крупная волна обдала обоих веером брызг. — Пятнадцать лет. А я… Каждый раз, когда тут, на Кавказе… Вспоминаю. И будто вчера. — А у меня сестра, — глухо ответил Иван, зарываясь пальцами в рыхлые, мокрые камни. — Наркотики. Самоубийство. Три недели… назад. Голос надломился, захотелось ухнуть вперёд, лечь в эту чёрную воду лицом вниз. В воду, сквозь которую просвечивало спокойное, бледное лицо Лары. Галина со вздохом положила ему руку на плечо. Спросила: — Тебе сколько лет-то? — Двадцать один. — Совсем мальчишка, — с непонятной интонацией проговорила она и взъерошила ему волосы. — Больно. Больно… Иван мотнул головой, не отвечая, борясь с желанием встать и нырнуть глубоко-глубоко.

***

— Играешь в бильярд? — в один из дней внезапно спросила она. Это повелось у них как-то само собой: никаких вводных, никаких вокруг да около. Всё, что хотелось сказать или спросить, оба говорили и спрашивали прямо. То, чего говорить и спрашивать не следовало, оба тоже, удивительным, эфемерным образом, чувствовали без объяснений. Кроме той первой беседы, они больше ни разу не заговаривали ни о его сестре, ни о её муже. Прошлое оставалось табу, и это устраивало обоих, приехавших к морю, чтобы залечить раны. — Бильярд, — повторила она. — Это было давно и неправда, — вспоминая студенчество, покачал головой Тихонов. Бильярдная — крошечная, душная комнатка с единственным столом — располагалась в цоколе пансионата. Здесь оказалось людно, в полутьме вдоль стола скользили фигуры с киями. Никто не кричал; почти не разговаривали, а редкие реплики произносили приглушённым шёпотом. Куда отчётливей были щелчки, удары, глухой рокот катящихся шаров и треск столкновений. Глянцевые шары поблёскивали на сукне, ловя отсвет висячих ламп. — На счёт? — спросила Галина, одной рукой собирая в хвост волосы, другой примеряясь к кию. — На пиво, — хмыкнул Иван. Она кивнула. Видимо, её здесь знали: стоило подойти к столу, как играющие сами собой рассосались, утвердившись по углам смутными тенями. Остались только они двое — по разные стороны массивной исцарапанной столешницы. Кто-то щёлкнул выключателем, и свет вспыхнул вовсю — тремя белыми крепкими лучами выхватил Ивана, Галину и нетронутый, свежевыстроенный треугольник шаров. Тихонов поднял голову и наткнулся на зеркало — для чего и зачем его повесили в бильярдной?.. Хмурый и загорелый, с шелушащейся кожей и красными полукружьями под глазами — с непривычки он обгорел на море в первый же день. Сосредоточенная и спокойная, с сигаретой, зажатой в углу рта, гораздо выше среднего и практически не тронутая солнцем — то ли загар не брал, то ли она вообще не выбиралась на пляж в светлое время суток. Он усмехнулся, встряхнулся и взялся за кий. Спросил, подчинившись внезапному, необъяснимому порыву: — Сыграем в мафию? — Сыграем, — совершенно серьёзно ответила она. Конечно же, Иван проиграл — почти всухую. Можно было утешиться тем, что он действительно не играл уже очень давно, — но что-то подсказывало, что, будь он хоть практикующий профи, в этой партии всё равно не было никаких шансов. Что-то подсказывало — а чутьё не подводило Тихонова никогда, — что, играя с этой женщиной, можно выиграть, только если ты на её стороне. Она стояла, прищурившись, тлел огонёк сигареты, кий победно лежал поперёк стола. Он развёл руками, иронично вздохнул и направился в бар. Уверенный, что Галина будет играть ещё — с более достойными соперниками, — Иван планировал купить пива и вернуться. Но, расплачиваясь, краем глаза заметил, как она поднимается на террасу. Держа бутылку за горлышко, он поднялся следом. Галина остановилась у балюстрады, опустив на белый камень бледные ладони. Позже, вспоминая ту сцену, Иван думал, что в человека влюбляются постепенно: внешность, голос, молчание, совместная память о прошлом. Или проще: одежда — или её отсутствие, слова — или их отсутствие. Или ещё проще: опустошение и темнота. А он выбрал, пожалуй, довольно нетривиальный путь и начал с рук: влюбился в них, живущих своей жизнью, выдающих все её эмоции. Если ты был достаточно близок ей, если был с ней рядом достаточно долго, то начинал считывать это, и с каждым годом делал это лучше и лучше: понимал её по рукам. Но тогда он просто смотрел на бесстрастные ладони, выпуклые рельефные вены, аккуратные, коротко подстриженные ногти, бледно-розовые костяшки. Смотрел, не зная, что будет дальше. А на берег с шумом накатывало море, в баре звенело стекло, скрипели стулья, смеялись. Ветер шевелил упрямый и лёгкий вьюнок. — Ваш выигрыш, — ставя на балюстраду бутылку, произнёс он. Галина молча открыла бутылку о край ограждения, приподняла, словно чокаясь с далёким морем, и сделала несколько мелких глотков. Постояла. Допила. Кивком поблагодарила и, ни слова не говоря, двинулась к лестнице, ведущей к дикому пляжу. Прямая, величественная, непоколебимо спокойная. Галина. Это имя удивительно ей не шло. Ну что это — глина, нафталин, бюрократия. Правда, ести прислушаться, в нём звучали и чёткая линия, и звонкая галька... И всё же — Иван поймал себя на этой мысли на второй вечер знакомства — спасти тут могут либо смягчающее отчество, либо короткое, мягкое «Галя». Впоследствии ему не раз хотелось назвать её этим ласковым, кратким именем, и оно не раз едва не соскальзывало с языка — но он сдерживался, чувствуя, что это даже не просто запрет; это привилегия — называть её так, сокращая дистанцию, подходя совсем близко.

***

Дни летели, сливаясь в единую полосу прибоя — чёрно-серебристую в ночи, алую на закате, голубовато-сизую днём и почти белую, блестящую в жаркий полдень. Море ворочалось в своём галечно-песочном солёном ложе, солнце палило, черня кожу и выбеливая волосы, а время текло, и Тихонов впервые в жизни не следил за ним — вообще. Впереди не было ни цели, ни угрозы, никакого события, которого хотелось бы ждать. И дни сливались, растягиваясь бесконечно в мягкий солевой раствор, а море шептало, заговаривая боль и память. Иван обнаруживал себя то на шумном пляже Адлера, то в шашлычной Мамайки, то в каньонах Якорного ущелья, то на пёстром сувенирном базаре где-то под Лоо... И всюду рядом была она — случайная знакомая, вдова офицера, вытягивавшая его из чёрной глотки. У ларька с мелочевкой он заметил, как она рассматривает украшения; делая вид, что увлекся мешочками с чаем, он внимательно следил, на каком из чёрных кожаных ремешков задержатся её пальцы. А потом, вечером, зайдя в её номер, с порога выставил перед собой раскрытую ладонь. — Это вам. Галина слегка опешила. Щурясь, наклонилась, рассматривая браслет. Простой узкий ремешок, ни бисера, ни брелоков, и единственное украшение: крупная, похожая на линзу бусина, прозрачная, с узором вроде мандалы внутри: гипнотическим, золотисто-зелёным, с мрачной антрацитовой поволокой.

***

— Возвращаемся, — позвала Галина, и он очнулся от дрёмы: разморило после обильного ужина, под мягкими закатными лучами. С трудом вырываясь из обволакивающей, мраморно-тёплой неги, Иван покачал головой. Во рту пересохло, и кожу слегка тянуло, но по телу словно разлило истому, и подниматься с шезлонга не было ни желания, ни сил. — Обгоришь. Пойдём, — настойчиво повторила Галина. — Я уже, — пробормотал Иван, закрывая глаза. Сквозь веки просвечивало золотистое, с отчётливой розовой каймой солнце; прыгали цветные пятна. — Дело твоё, — насмешливо уронила она, подбирая с песка пляжную сумку и складывая полотенце. — Я в тень. А ты, Иванушка-дурачок, будешь жалеть и стонать, если сейчас же не накроешься чем-нибудь или хотя бы не намажешься кремом. И он жалел и стонал тремя часами позже, после того, как провалялся на пляже до самого захода, а потом, после душа, отчаянно зачесались и резко заболели спина и плечи — словно кто-то отскрёб кожу наждаком, обнажив мясо. — Помогите, — простонал он, вваливаясь в её номер. Галина не стала повторять «Я тебе говорила», но, вытаскивая из шкафа мазь, усмехнусь так выразительно, что он передёрнулся. Жалобно попросил: — Только скальп мне не снимите… — А следовало бы, — толчком заставляя его лечь на живот, хмыкнула она. — В назидание. И, закатав футболку, принялась смазывать обгоревшую кожу. Он ёрзал и шипел от боли — и одновременно млел от уверенных, аккуратных касаний. Что-то расходилось по телу; дрожь и крохотные иголочки, уже никак не связанные с солнечным ожогом.

***

— В море есть такая точка — недалеко от берега, там, где ты уже в невесомости, но ещё достаёшь до дна, — и в этой точке ты можешь стоять сколько угодно. Волны не унесут тебя ни в океан, ни к берегу. Будут только качать… качать… — часто говорила Лариса. — Это называется точка моря. Точка тихого равновесия, когда ты безучастен ко всему. И мир — безучастен к тебе. Всякий раз заходя в море, Иван вспоминал слова сестры и пытался нащупать эту точку: чтобы не толкало ни назад и ни вперёд, чтобы только держало, мягко приподнимая, ласково опуская вниз. Но ему не хватало баланса или не хватало терпения, а может быть, того и другого сразу. И вместе с тем он был уверен: тем летом, после чернейшей весны, в своей острой случайной симпатии, он нашёл куда более важную точку равновесия.

***

Она уезжала на день раньше, и он помогал ей собраться. Ещё накануне, на вопрос, как ее найти в Москве, Галина покачала головой: — Никак. Мы слишком много рассказали друг другу. Оставим наши печали здесь. Запечатаем в море. Если мы встретимся в Москве, это будет только воскрешением пройденного. И Иван, в принципе, был согласен. Лариса была его первой потерей; он ещё не знал, что такие раны не рубцуются, не хоронятся, не остаются в прошлом. А ещё — он даже не подозревал, как будет тосковать по Галине, в которой удивительным образом, словно течения в море, перемешалась те его мысли, которые отвечали за сестру, за мать, а ещё, почему-то, — за любовь. Он дал себе в этом отчёт позже, гораздо позже; позже почти на десятилетие. А пока, помогая ей складывать вещи, случайно выронил корочку, которая раскрылась на развороте с фото и подписью: подполковник Ро… Он едва узнал в женщине на фото Галину: у моря она ходила в лёгком светлом сарафане, с распущенными волосами, чуть вившимися от влаги. На фотографии волосы были собраны в гладкий пучок, на плечах лежали погоны, а черты лица казались жёстче и равнодушней. Ей удивительно не шла форма: делала грубей, старше, мужеподобней. Иван стремительно скосил глаза, чтобы дочитать фамилию, но Галина уже выхватила корочку, закрыла и убрала в боковой карман. — Так, значит, товарищ подполковник, — протянул Иван, и сразу нашли объяснение и отличная физподготовка, и выправка, и постоянная сдержанность, почти скупость на слова. И убитый в Чечне муж-офицер — тоже. Она усмехнулась, защёлкивая чемодан. Предложила, проигнорировав его фразу: — Сходим на море? Сегодня хочу лечь пораньше. Завтра уезжать в семь… «Лечь пораньше». Вопреки этому они просидели на берегу куда дольше обычного, а когда солнце совсем село, и на запад указывала только тонкая розовая полоска и несколько облаков, он вдруг спросил: — Не хотите окунуться? Они никогда не купались вместе; Иван даже не был уверен, купалась ли она вообще. В первую секунду Галина будто не услышала его слов, вглядываясь в мелкую золотую луну над горизонтом. А потом, без ответа и без раскачки, поднялась и вошла в воду. Белый сарафан тут же облепил колени, подол растёкся по воде, как огромная лилия. Иван усмехнулся. — Наперегонки до пирса? Её глаза блеснули; короткий кивок — и она погрузилась в воду, поплыла мощными, мерными гребками. Тогда Иван впервые увидел, как легко взять её на слабо. Доплыв — он отстал секунд на пятнадцать, не больше, — они долго качались на мелководье. Волны поднимались всё выше, свежело; где-то в глубине моря вызревал шторм. Вдоль локтя, струясь, скользнула мелкая белая медуза. Галина, закрыв глаза, встала в воде. В профиль, в неверном, сказочно-утопичном свете последних всполохов заката, в отблесках серебра с лунной дорожки, он дал бы ей лет двадцать пять, не больше. Но потом она повернулась лицом, и всё встало на свои места. Она была старше, гораздо старше. За её плечами были война и Чечня, муштра и смерть. За его плечами тоже осталась смерть, но его боль была острее. Её боль была притупившейся, прошлой, переживаемой снова и снова в этом уголке Земли. Иван спросил себя, зачем же она приезжает сюда каждый раз. Галина нырнула в чёрную воду, и он подумал: может быть, чтобы смыть — вернуться однажды и понять, что боль стёрло солёной водой, успокоило густыми барашками пены, усыпило мерным шорохом прибоя. Понять, переступить. И пойти дальше. Он лёг на спину и поплыл, покачиваясь, глядя в раскинувшиеся над головой звёзды. Краем глаза заметил, как Галина тоже пытается лечь на волны, услышал всплеск. Поднял голову, перевернулся. — Надо набрать воздуха. Не раздувать щёки, а вдохнуть вот сюда, в грудь. Но у неё получалось плохо; она совершенно не умела отпускать контроль. — Вот так, — ложась в волны, проговорил Иван. — Так… Он потянул её за собой. Галина медленно, щурясь от брызг, опустилась по плечи, попробовала откинуться на волнах. В прохладной соленой воде её пальцы выскальзывали, но он сжал крепче, уверенней увлекая её вниз. Когда Галина наконец оказалась в воде, он выдохнул, думая, что уйти на дно — так легко, особенно сейчас. Но… Не в этот раз. Не с ней рядом. — Доверьтесь морю, — прошептал Иван, отпуская её руку и закрывая глаза. — Доверьтесь морю…

***

…Он и подумать не мог, как будет тосковать по этой случайной знакомой. Семя, зароненное в душу так нелепо, в такой уязвимый момент, проросло, окрепло и уже не желало покидать его мысли. Она уехала, и он слонялся по пляжу, по холлам пансионата, по прибрежному посёлку, по жизни — без цели, без смысла. Поначалу он не пытался искать её — Галина ясно дала понять, что желает оставить их знакомство, их вечера здесь. Но к зиме, когда тоска стала нестерпимой, он махнул рукой и поднял всё, что мог, чтобы разыскать полковника по имени Галина, с фамилией, начинающейся на «Ро». Тщетно. Выяснилось, что в пансионате она регистрировалась под другой фамилией; отыскать связь с настоящей он не смог, как не смог и найти зацепки в её кратких, обрывочных фразах о себе. Преподавала когда-то… Криминалистика… Медицина… Близкая подруга по имени Валентина… Всё было тщетно, но он не мог смириться, продолжая искать. В какой-то момент силы кончились — без предупреждения, без спроса. Он понял, что истощён, и затея Бада с морем обернулась против него, вместо забытья принеся новые тревоги. Иван затих, залёг на дно. А потом время останови… А потом время останавливается, и чёрной чередой бегут рельсы, вагоны, годины матери, годины Ларисы, мрачные клубы, гитара с лакированным вишнёвым корпусом, коридоры клиники, километры проводов... Вспыхивают в ленте новостей заголовки о самоубийцах и погибших от передоза. Мигает, с каждым днём набирая силу, маяк безумной идеи. А потом складываются обстоятельства, сходятся вехи, возникает повод, и пальцы сами собой опускаются на клавиатуру. Он решается, перечисляя отмытые деньги местечкового банка на счёт ирпеньевской наркоклиники. ...Милиция? Обвинения? Адвокат?.. В какой-то момент он приходит в себя, и его словно бьёт током от повторения ситуации: поцарапанная столешница, яркие, низко нависшие лампы, мутное зеркало, фигура по ту сторону стола. Потом Иван видит длинные пальцы с острыми костяшками и чёрный узкий браслет на запястье. Потом поднимает голову. А потом… А потом создают ФЭС.