Физика элементарных сил

— Ты забыл, то что ты — океан, — мягко сказала Галина Николаевна. — Что?.. — непонимающе протянул он. — Отец говорил мне так, когда что-то не получалось, когда казалось, что всё тщетно. Ты океан, понимаешь? Не камешек, не песчинка, которую смывает волнами. Ты океан, Ваня. Он смущённо пожал плечами. Избегая смотреть ей в глаза, покачал головой. — Даже если и так… Это всё равно не даёт мне силы… Иногда. — У всех случаются «иногда», — возразила Рогозина. — Ты же не думаешь, что есть люди, чья жизнь выстроена из сплошных успехов, удач, побед? Иван не сдержался и красноречиво посмотрел на начальницу. Поняв его взгляд, Рогозина подняла брови и усмехнулась. — Ну, про меня-то ты знаешь. — Нет. Я ничего не знаю про вас, — вырвалось у него. — Ты знаешь, как даётся всем нам ФЭС. Этот блестящий фасад, который видят СМИ, начальство, те, кто к нам приходит… Мы-то с тобой очень хорошо знаем, что это только обёртка, только самый верхний, аккуратный слой. — Настоящая ФЭС куда глубже, — кивнул Иван. — Настоящая ФЭС… Иногда я задумываюсь, что же это такое — настоящая ФЭС? — У всех случаются «иногда», — хмыкнул Тихонов. Галина Николаевна улыбнулась, потрепала его по волосам. — Ну, вот ты и пободрей, так? — Так, — ответил Иван, с удивлением ощущая, что клещи слегка разжались, слегка отпустили; он снова мог соображать, принимать решения, действовать; будущее по-прежнему виделось совершенно диким, но уже не пугало до оторопи. По крайней мере, теперь он видел, что Рогозина относится к этому спокойно — как к очередному делу, к очередной операции под прикрытием. И он постарался думать об этом так же.

***

Полковник была непривычно мрачна весь следующий день. Иван пытался выведать так и эдак, но тщетно; она отмалчивалась или осаждала его, и в конце концов он решил, что дело просто в усталости — и в том, что ей категорически не нравится вариант со школой, но другого у них нет. Время утекало, как вода, следовало продумать детали операции. Привлекать всю мощь ФЭС было уже некогда. — Это самое дикое, что-то делала, — обронила, наконец, Рогозина, отрываясь от бумаг. — Выжимать доказательства шантажом! Пистолетом! Иван… Эту папку, если что, передашь моему отцу… — Может быть, не пойдём сегодня? — слушая ее вполуха, пробормотал он. — Выспимся, чтобы завтра, со свежими силами… — Это же ребячество какое-то. Полный непрофессионализм. К тому же какие из нас киллеры? — думая о своём, в воздух спросила она. — Киллеры? При чем тут киллеры? — удивился Иван. — Никто не собирается его убивать. Нам просто нужно добиться, чтобы он признался, записать, и… — И всё это выглядит совершенной дикостью, — заключила полковник. — Ничего необычного для ФЭС, правда? — слабо усмехнулся Иван. — Но здесь не вся ФЭС. Здесь только мы с тобой, — вздохнула Рогозина. — Но это уже не мало. Вы забыли, то что вы — океан, — напомнил он; Рогозина только отмахнулась. — Ох, не нравится мне вообще настроение, Галина Николаевна. Ох, не нравится… — Позже мы его уже не прижмём, — словно сама себе, словно убеждая себя, негромко произнесла она. — А так — у нас будет достаточно свидетелей… Позже Тихонов отчаянно костерил себя, говоря, что следовало обратить на это больше внимания, следовало присмотреться, прислушаться… Услышать, что она действительно слишком резко отзывается об этой операции в школе. Вспомнить, что после нападения на Валентину Рогозина относится ко всему этому особенно остро. Но Иван не обратил, не прислушался, не услышал — он, которому всегда казалось, что порой он способен понимать, чувствовать её, как никто, из-за той эфемерной, зыбкой связи, возникшей между ними в самом начале… Самонадеянный идиот. Рогозина заставила его пойти на заключительный бал вечером. И он не заметил ни её приготовлений, ни замаскированного под усталость волнения. Полковник обхитрила из всех. Она решила сделать это тогда же, тем же вечером, не перенося действие в стены школы, где было бы куда легче… и куда опасней для окружающих. Полковник Рогозина никогда не искала лёгких путей. И никогда не ставила свою жизнь выше чьей-то.

***

Вечером всё произошло слишком быстро. Это была почти полночь, и на миг Ивану почудилось, что всё это — колдовство, что он всё-таки выпил чего-то, и теперь ему кажется, только кажется… Кажется, как полковник сжимает его руку и резко уходит в сторону. Кажется, как, выждав, она бросается в толпу у столов с играющими в пул. Как точно, без единого лишнего движения, она проводит захват, заламывает руки Распорядителя за спину, приставляет пистолет к виску. Как она пронесла оружие через охрану? «Не ты один умеешь договариваться с людьми», — насмешливо прозвучало в голове её голосом. Рогозина говорила негромко — настолько, что в первые секунды, пока толпа, осознав, не затихла, он не мог различить её слов. Да и позже не мог — так яростно колотилось сердце. Она, как всегда, вызывала огонь на себя. Он бросился вперёд, движимый желаем укрыть, защитить, подхватить, но застыл, остановленный её стальным взглядом. — Спокойно, — звонким ледяным голосом произнесла полковник, обращаясь и к Тихонову, и к Ивару, и ко всем окружающим. — Спокойно! Гражданин Романов, вам предъявлены обвинения в сбыте наркотиков, торговле людьми и организации сети борделей... А дальше кто-то словно дернул рубильник, выжал скорость на всю — и Иван даже не заметил, как Романов вскочил, отвёл ствол и попытался скрутить ее. Но Рогозина среагировала мгновенно, и замерший, умолкший зал разрезал выстрел. А следом с треском вылетела дверь, и внутрь ворвался наряд полиции. — Я сдаюсь! — крикнула Рогозина, поднимая руки над головой и шагая вперед. — Сдаюсь! Я сама вас вызвала! Она опустилась на колени, мягко опустила на пол пистолет, отшвырнула его. В гулкой тишине зала он проскользил по паркету с сухим, неприятным звуком. Это было последнее, что запомнил Иван. Дальше — всё слилось. Белое пятно — лицо полковника. Чёрное — проём двери в коридор к будуарам. Белое — вспышка, отчаянно громкий голос, крик. Чёрное — тишина.

***

— Ну? — рявкнул Круглов, когда Иван много часов спустя вышел на связь. — Ну?! Что там у вас происходит? Но один не отвечает, мы тут уже с ума сошли… — Галина Николаевна, — сухо перебил Тихонов. — Галя? Что — Галя? — Голос у майора был взвинченный, громкий; бил по ушам. — Она вмешалась. Она прижала Романова, а потом выстрелила, когда он попытался напасть. — Ч-чё-о-орт, — со свистом выдохнул Круглов. Слышно было, как что-то хрустнуло, как зазвенело стекло. — Что с ней? Где она? — Она сама вызвала полицию перед этим. Её забрали, — поражаясь собственному спокойствию, проговорил Иван. — Четыре часа назад. — Почему ты не позвонил раньше? — Меня допрашивали, — всё так же ровно произнёс Иван. — Сейчас отпустили. — Она говорила что-то? Велела что-то сделать? Тихонов вдруг вспомнил её слова так отчётливо, словно Галина Николаевна стояла рядом, негромко, но твёрдо произнесла: — Эту папку, если что, передашь моему отцу, он поймёт. Последний файл — твой. Если сделаешь всё, как надо, — всё будет хорошо. И эта её улыбка, чуть ироничная, бесконечно спокойная, говорящая «я всегда права», эта улыбка, так бесившая временами всю ФЭС, так крепко спаявшая всех их вместе, — она успокоила его, притупила все тревоги, отключила страх. Засыпая, он думал о наступающем дне, об омлете и кофе на завтрак, об очередном приёме вечером и об Антоновой, которой нужно передать материалы… Он, следак с десятилетним опытом, аналитик лучшей службы, интуит, признанный профи, даже не подумал, как легко, как изящно и просто Галина Николаевна переиграет их всех. — Я сдаюсь, — снова отдалось в ушах. И память снова показала ему лицо Рогозиной: напряжённое, постаревшее, искажённое тревогой, бесконечно далёкое, любимое бессмысленно, бескомпромиссно.

***

Они сделали всё, чтобы приговор был оправдательным. Разумеется, они выиграли. Разумеется, полковник была права, взяв всё на себя. С её репутацией и прошлым это выглядело находчивостью и умением сориентироваться в сложный момент. С его биографией, профессией и тюремным прошлым это смотрелось бы превышением полномочий. Перед тем, как вернуться в ФЭС — после суда, разбирательств, закрытия дела, — она взяла отпуск. Тихонов был уверен, почти знал, куда она направилась. И, если бы он захотел, уточнить это не составило бы труда. Но он дождался, скрипя зубами, мучаясь бессонницей, раз за разом проматывая события десятилетней давности и картины Золотых вечеров. ...А она вернулась в ФЭС неожиданно, на день раньше срока, улыбающейся и посвежевшей после моря и солнца. Он как раз расписывался на рецепшн — с разрешения Круглова собирался в отгул после проведённой в лаборатории ночи. — Галина Николаевна, — проронил он, не веря, что наконец видит её — привычной, по-офисному собранной, весёлой и… такой нужной. Такой дорогой. — Привет, Ванька! — поздоровалась она, крепко его обнимая, обдавая лёгким запахом древесно-шоколадных духов. — Ну как ты тут? Честно говоря — я ждала тебя… Там… у моря... — Вы были там же? — замирая, спросил он. — Конечно, — усмехнулась она. И он вдруг понял, что это случилось — после стольких лет. Ей удалось смыть прошлое. Пришло то самое однажды, когда она вернулась, чувствуя, что боль стёрло солёной водой, успокоило густыми барашками пены, усыпило мерным шорохом прибоя. — Галина Николаевна, — выдохнул он, неосознанно прижимаясь к ней, стискивая крепко, до боли. — Галина Николаевна… Как я рад. Как я рад, что вы вернулись… Галина Николаевна… Как будто не было никаких слов, кроме её имени. Да даже если и были — в этот момент они были совершенно не нужны. Галина Николаевна — в этом заключался весь его мир.