Андерсен

— Слушай-ка, охрененно получилось.       Юнги меланхолично кивает, подёргивает плечами, снимая с плеча ремень бас-гитары. Это не «Вы гениальный юноша» ректора Чхве и не восторженное «у тебя определенно талант» преподавательницы современной культуры. Это всего лишь «констатация очевидного», как сказал бы сам Юнги если бы был воспитан чуть хуже, от долговязого Кванмина, или Зуба, как назвали его однокурсники. — Я нихрена не понял там, но звучит печально, девчонки оценят. — Оценят, если за эти три месяца у тебя вырастет новая пара рук, — бубнит Намджун, скрестив руки и оглядывая студию раздражённо-уставшим взглядом, — на этот раз — из плеч. Юнги, тебя это тоже касается. Вы оба звучите как чёртовы детсадовцы, выпросившие у родителей по игрушечной гитаре.       Мин понимающе кивает, молча выслушивая бессвязный поток речи Зуба о том, что «в этом семестре он непременно приложит все силы и будет стараться как никогда раньше». Лидер молчит тоже. Прекрасно понимая, что дожидаться таких обещаний, и действий тем более, от Юнги чуть больше, чем бессмысленно.       Мин выходит из здания, на ходу распутывая провода наушников. Окидывает взглядом его трещины между кусками светлого кирпича и крошечные окна с горшками какой-то вечноцветущей зелени на подоконниках. Блестящие на солнце буквы названия института над его террасой. Юнги никогда не был гитаристом и Джун осознавал это лучше, чем что-либо другое. Перед его глазами до сих пор стоял образ гения в болезненном теле новоявленного первокурсника, принесшего в кабинет музыкального клуба свои первые тексты. Тогда, год назад, Намджун сам в своем желании во что бы то ни стало взять того к себе, казалось, искренне поверил в то, что внутри Юнги дремлят способности вообще ко всему, хотя никто не просил его об этом. Всё, что нужно было Мину и сейчас, и год назад — чтобы его тексты были услышаны и чтобы каждый был качественнее предыдущего.       Противно звенит уведомление о сообщении — Хосок просит «минуты две, максимум — четыре» и Мин понимает, что тот будет занят ещё по меньшей мере полчаса. На автомате переходит на другую сторону дороги и выруливает в торговый район, по дороге искупав кросовки в паре луж. Он бросает взгляд на очередной новый ларёк, коих здесь, кажется, бессчётное множество, рассматривает узор на платье идущей перед ним девушки, прислушивается к голосам Epic High и с досадой отмечает, что с началом семестра здесь не изменилось вообще ничего. за исключением, разумеется, пары новых магазинов.       Ещё довольно рано — про себя отмечает Юнги, чудом уворачиваясь от столкновения с парой отдыхающих. Ни уличных танцоров, ни подсветки на городских фонтанах, ни выпившего, но до одури счастливого народа, во всю орущего текста любимых песен. Юнги не любил это место и в ночное время, временами оно даже вызывало у него неприязнь, но сейчас, днём, когда в торговом районе так светло и улыбчиво-приторно, это место вызывало у него ещё меньше интереса. Здесь только августовское солнце, пестрые вывески, ни одна из которых не задерживается тут дольше полугода, и громкие песни магнитофонов внутри бессчётных кафе, перебивающие и друг друга, и музыку в наушниках Мина.       «Оазис» над очередной дверью заставляет юношу затормозить и развернуться. он нажимает ладонью на ручку и аккуратно заглядывает внутрь, для того чтобы мгновение спустя облегчённо кивнуть самому себе — это та самая кофейня. Хотя изнутри совершенно не выглядит как место, в котором мог бы работать Хосок: чёрно-белая плитка, маленькие чёрно-белые столы и Мину кажется, что название «Домино» подошло бы кофейне куда более чем броское «Оазис». Юнги прикидывает, хватит ли ему денег на десерт или придется ограничиться одним латте, пока проходит к одному из свободных столов.       Народу здесь немного и Мину это нравится. Он присаживается за круглый столик у чистого, такого, какие бывают только в новых кафе первые дня три, окна. Вытягивает на столешнице руки и кладёт на них голову, устало думая о том, что неглаженная пара брюк так и осталась валяться на спинке дивана, хотя он обещал погладить их ещё вчера утром. Вспоминает о предстоящей курсовой, о том, что пора бы уже переключить песню, играющую на репите с тех самых пор, как он вышел из института и о том, что он так и не смог выспаться на каникулах. Опять.       Чужое тело приземляется на сиденье напротив и Мин раздражённо приподнимает голову. Виновник его беспокойства — юноша лет девятнадцати, миловидный и как будто очень сосредоточенный на своих мыслях. Юнги хотел бы хмыкнуть, указать ладонью на пару пустых столиков в другом конце кофейни и в не особо мягкой форме прогнать незнакомца, но       почему-то не прогоняет.       Мин подпирает голову руками. Тот кладёт перед собой толстую тетрадь. Потирает руки и по самые кисти прячет их в рукава рубашки, а Юнги не покидает ощущение, что юноше холодно, несмотря на летнюю температуру. Мин смотрит на его ресницы и цвета осеннего неба глаза — завораживающее зрелище, особенно в тот момент, когда незнакомец аккуратно раскрывает тетрадь и с видом полной сосредоточенности начинает скользить глазами по строкам.       Тот заметно нервничает. Юнги молча отводит взгляд, обводя им чёрно-белый потолок и листья пластмассовой пальмы у барной стойки. Выискивает там Хосока и уже намеревается ему написать, в тот момент, как боковым зрением замечает — тетрадка парня ещё более ветхая, чем Мин подумал в начале. неловкое движение чужой ладони — и пара исписанных листов выскальзывают из-под других страниц.       «Поразительно, листья опадают в августе», — про себя усмехается Юнги, на автомате потянувшись к упавшей на пол бумаге. — Спасибо.       Мин поджимает губы. Люди за соседними столами продолжают шуметь и на долю секунды ему кажется, что он отчётливо слышит смех одной своей подруги, но краем глаза глянув на посетительниц, он не находит Соён среди них. Проводит глазами по исписанной бумаге и в какой-то момент ему даже хочется полуулыбнуться — у этих кошачьих лапок поразительно симпатичный почерк. — Позвольте мне… — Юнги демонстрирует вид человека, оторванного от максимально важного занятия, и белобрысый осекается, замерев с протянутой рукой. Вздыхает. — Язык хорош. Мне редко нравятся такие обширные описания, но тут словарный запас неплох и художественные средства к месту. — Вы не могли бы отдать?.. — …второй абзац, правда, слишком нагроможден. И твои оформления диалогов меня напрягают. Это или авторский стиль или неграмотность. — Сойдёмся на первом, — бросает юноша, рывком потянувшись к бумагам. Мин кивает. Даже не сопротивляется.       Кофейня шумит. Магнитофон включили только что или здесь всегда играл этот джаз, а он этого не заметил? Юнги бы и не удивился такому раскладу — все его внимание занимал юноша напротив, и Мин сам не мог сказать, отчего. Его крупные чуть потрескавшиеся губы, каждая черта его лица и тела, его манера письма, которая наводила на Юнги беспричинное чувство спокойствия и духовного подъёма. — Заждался?       Мин вздыхает, ощутив чужую ладонь у себя на плече. Порой Юнги кажется, будто он находится в каком-то паршивом сериале, потому что Хосок на беглый взгляд — один в один типичный весёлый и слегка раздражающий лучший друг главного героя. — Как видишь. — Моя смена закончена, но мне придется задержаться ещё ненадолго, — щебечет Хоби и парень напротив Мина от чего-то с плохо скрываемым интересом поглядывает на них. — Мне нужно убраться и сделать кое-что по поручению шефа. Подождёшь ещё минут десять, да?       Мин устало кивает. Бросает беглый взгляд на обоих парней. — Да. Только принеси нам с пацаном кофе. Мне как обычно, а… тебе что?       Светловолосый непонимающе приподнимает голову. Не отвечает. — Какой кофе будешь, Ганс Кристоф Андерсен?       «Андерсен» слышит раздражение в голосе Юнги и робкое «латте с корицей» машинально вырывается из его уст вместе с выдохом. Мин переводит взгляд на официанта, с дежурной улыбкой ерошащего свою рыжую шевелюру.       Юнги отворачивается к окну, с апатией и усталостью рассматривая магазин бытовой техники с другой стороны дороги. Надоедливая мелодия в «Оазисе» сменилась на не менее надоедливую песню жанра «вездесущий подростковый поп», которую, Мин уверен, он уже слышал добрый десяток раз, пока проходил по торговому району. Он обводит взглядом покупателей, пару пробегающих детей, своё отражение на оконном стекле, молочного цвета занавески, и резким движением переводит взгляд на юношу напротив.       Почему-то он подумал, что соскучился по его кремового цвета волосам, белой рубашке и подрагивающим ресницам.       Почему-то он подумал, что незнакомец уж точно не будет смотреть в упор прямо на него. — Почему «Андерсен»? — Потому что тоже сказки пишешь.       Почему-то он подумал, что эту встречу с его глазами, пусть и на долю секунды, он вряд-ли сможет забыть.