Печальная юдоль панельных домов

Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою? гл. 16:26 Библия. Новый Завет Евангелие от Матфея

Веет сыростью. Кажется, этот запах окутал все: обои в моей комнате, этот странный далекий потолок, постельное белье на моей обветшалой кровати. Этот аромат — довольно диковинное явление, экзистенция которого мне не до конца является ясной, быть может, я пребываю в наваждении? Осторожно высовываю голову из окна, чтобы вкусить свободный осенний воздух подобный спасательному жилету — не дает мне погрязнуть, утонуть в этой нещадной обстановке, которая, не стесняясь, топит меня в плесени, заставляя задыхаться и молить о пощаде, пока в легких еще есть кислород. Закрываю глаза, делаю вдох, попутно собирая остатки дня, и выдыхаю, позволяя пустоте поселиться в моей голове, заменить собой очередной проваленный в тартарары день. Отца опять нет дома. Он, должно быть, уехал за город веселиться со своими горячо любимыми товарищами в далеке от горячо нелюбимой семьи. Вероятно, ему радостно сейчас, свободно дышится и не приходится искать воздуха за несчастными оконными рамами. Порой мне кажется, что я слышу его смех, совсем рядом, в соседней комнате, однако разочаровательно понимаю, что это шутки моего истосковавшегося подсознания. Как мило, дорогой, но такой бестолковый папочка вновь оставил нас, не потрудившись даже поведать о причине своего очередного и, увы, не неожиданного исчезновения. Его нет уже дня четыре, как нет и денег, что он бесстыдно увез вместе с собой, будто впрямь ограбил нас… сожалеет ли он? Смешно. Нет у меня отца, кроме святого. Ну и черт бы его побрал! Черт с тобой, папа, слышишь? Я на коленях совершенно бездвижно стою на подоконнике в нашей архаичной хрущевке, ловя звуки улицы и ветер, пусть и не теплый, но точно не холоднее стен комнаты. Мысленно проклинаю это серое место, эту мрачную бездонную дыру, в которой мне приходится гнить с самого своего рождения, и с которой, порой кажется, не расстанусь до самой смерти. Хотя, кому знать, может и после смерти моей это злокозненное место не отпустит меня? Может я слишком грешна, чтобы, умерев, уйти в забвение или оказаться в раю, может я давным давно пустила здесь корни и преросла к этому куску бетона? Если ад есть, то он здесь: прямо перед моими глазами, сзади меня, под моими ногами, над моей головой. И если мой дух сейчас мертв, то все довольно объяснимо складывается. Но «ад — это не место, а то, как мы его себе представляем» — вычитала я из книги, что запрещает мне бабуля. Боится, что я найду для себя истину, отличную от ее? Как же легко подменяются истины. Что-то ожило за стеной, я слышу шаги. Как мне кажется, кто-то неустанно ходит кругами, будто ищет куда спрятаться. Этим «кто-то» является моя мама, уж явно не раннееупомянутая бабушка, скорость ее шагов равняется десяткам метров в час. Эти же шаги такие неспокойные, но такие… уверенные. — Ева, подойди сюда! — наконец раздался ее приказ. Ослушаться не могу, посему закрыла окно, неспешно вышла из убежища и побрела к матери, в голове выискивая возможные поводы для беспокойства. Зайдя в гостиную, почувствовала прогретый воздух. Душно. По ведомой мне причине здесь всегда теплее, чем в моей спальне — в нашем доме никто не любит проветривать помещение, за исключением меня. В детстве до жути боялась этой комнаты, а особенно потаенный угол за шкафом, в который любили меня ставить за малейшие проступки раскаяния ради, и который внушает ужас и по сей день. Бабушка любила меня (и любит, должно быть, до сих пор), но Бога она любила больше, поэтому поощряла эти наказания, чтобы очистить мою нерадивую душу и избавить мой дух от злоклятых бесов, побуждающих меня на проказнические деяния. Неприятные ассоциации, неприятные воспоминания, от которых до сих пор бежит холод по телу, ведь не сказать, что я действительно заслужила такой расправы. Жаль, что все это нельзя удалить из памяти. Картина стала ясна. Мама пыталась скрыть следы очередного алкогольного пароксизма: на полу под столом виднелась небольшая лужа, капли какой-то жидкости растекались по стеклу, а за прозрачной шторой наивно пряталась бутылка. Я не могла понять причины этой спешки, однако мама сидела волнующаяся, раскрасневшаяся. Стыдно признаться, это была наша первая встреча за день, пусть мы и живем под одной крышей. Кажется, виноваты в этом мы обе — негласное желание видеть друг друга как можно меньше было обоюдным. Хотя, ее желание, должно быть, было намного сильнее моего. Привычный для нашего дома тусклый свет омрачал комнату, мамины глаза точно глаза исступленного, душевнобольного человека сверкали каким-то новым, одного ей известного, безумием, однако она отчаянно пыталась делать вид внутреннего равновесия. Неужели она весь день такая странная? Мать совершенно неестественным способом упиралась ладонями в сиденье дивана и улыбалась своими бледными пересохшими губами. Улыбка, которую украшало отсутствие пары белых зубов и наличие выставленных золотых, только добавляла помешательства в ее вид и чрезвычайно отталкивала, но не наоборот. Да и когда в последний раз она искренне и счастливо улыбалась не вспомню. — Я… быстро ты пришла! — кривилась она, явно понимая, что я далеко не торопилась. — В прочем, не важно. позвала я тебя для одной, хм… просьбы. Исполнишь? — Исполню, — тихо прочертила я, как будто у меня был выбор. — Ну красота! Как бы начать-то? — задумалась она, барабанив пальцами по сиденью и приняла другое выражение лица. — Слушай тогда. Помнишь, я тебе в давным давно далеком прошлом рассказывала о родственниках наших? Они-де в Германии живут и все такое. Да помнишь, помнишь ты все, не придуряйся… Так случилось страшное — автокатастрофа! Представляешь! Мама-дочка ехали по делам воскресным, ехали-ехали… да не доехали. Нет их теперь, разбились и умерли, царствие им небесное! А отец жив, только горе его хватило. Горе, тоска, поэтому, вот, приехал он сюда, к нам в город, на Родину, покоя искать. Он весь такой несчастный, такой бедный! Дядя Эдгар. Отнеси ему от меня соболезнования и корзинку одну. Она продолжала буравить меня жутким взглядом и пыталась сгладить углы нарочитой улыбкой. Я уже видела этот взгляд, только никак не могу вспомнить в какой момент, будто из воспоминаний стерли. Почему мне начинает казаться, что ее улыбка непритворная? Эта улыбка искренняя, но будто не добрая… Что-то колыхнулось в сердце моем после ее рассказа, но было то не скорбь или проблеск сострадания, а неподдельная смута, плавно перетекающая в недоверие. Отнести корзинку одинокому вдовцу — звучит как завязка для сказки Шарля Перро. Приду домой, а вместо него в кровати волк лежит, и поминай как звали. Может он и есть волк? Тем не менее, я взяла корзинку в руки и поняла насколько она легкая, будто под красной накидкой нет ничего, однако в чем смысл относить пустую корзину? Нет, там определенно что-то есть, что-то до странности невесомое. Бабушка уснула с Новым Заветом на коленях, тихо посапывая, только по этой причине она не участвовала в нашем разговоре и не упрекнула маму лишний раз за ее порок. Матушка назвала мне адрес и некоторые ориентиры. Дом находился ближе к центру города, относительно недалеко. «Это уже точно район солиднее нашего, во всяком случае, не такой гадкий», — подумалось мне. — Только оденься… как-нибудь покрасивше, что-ли, — попросила мама с нотой упрека в голосе, выглядывая из дверного проема, пока я переодевалась. — Что? С чего это? — недоуменно поинтересовалась я, ведь прежде ее не интересовал мой внешний вид абсолютно. Я негодовала. — Все-таки он человек обстоятельный и район не из бедных так-то, — оправдывалась она и принялась разглядывать одежду в моем шкафу. — Это не то, так ты по двору нашему ходить будешь. Или не будешь, ты из дома-то совсем не выходишь никогда. Комнатное растение, ей богу! — Ты не разрешаешь мне общаться с местными ребятами, хотя я не понимаю почему! Они ведь… — Это тоже не подходит, — перебила она меня, не желая слушать оправдания, — какое-то отталкивающее. Да и вообще, сколько этому лет? — Ты не разрешаешь мне самой покупать одежду и не берешь мне новую. — Ах, ну да, конечно! Мать же монстр, тиран, черт возьми! Мать только для себя… — зажглась она короткой хищной вспышкой и затихла, то ли оттого, что не смогла сообразить предложение из-за переизбытка эмоций, то ли от мимолетной закравшейся правды, гласящей скромное «так и есть» ей на ухо. Я молча наблюдала за тем, как она разбрасывает одежду и смиренно вздыхала, понимая, что уборка придется на меня. Небольшая, но гора из потертых вещей красовалась посреди ковра, внушая мне подозрения глубокие и беспросыпные. Мама продолжала что-то говорить, но я не желала слышать ее очередных упреков, далеко не ласкавших мои уши, и думала о том, что буду даже рада на мгновение покинуть стены нашей квартиры… Грешно, грешно так плохо думать о своей матери, совсем не желающей мне зла, но я ничего не могу с собой поделать! — Значит, наденешь это платье и вот эти серьги, — поставила она меня перед фактом, достав это откуда-то из своих полок. — Знала, что платье это треклятое еще пригодится мне однажды. Стоит как дачный участок, а носила только один раз на выпускном… Не заляпай его и не порви. Ты, в общем, переодевайся, причесывайся, как ты там обычно делаешь, и иди, пока бабушка не проснулась, а то… Короче говоря, позовешь. — А то что? — бесстыдно спросила я, поняв, что мама не собирается продолжать. Мое любопытство взяло верх над покорностью. — Она еще не знает о том, что случилось с нашими родственниками и ей, наверное лучше не знать. Она-то так распереживается! Или инфаркт ее хватит, Господи, прости. Все к сердцу ведь берет, понимаешь? Не задерживайся. Позовешь меня как нарядишься. Я решила убедиться ее ловким доводам и начала примерять свой наряд. Синее шелковое платье не сказать, что больно мне нравилось и шло в пору, но выбора у меня не оставалось. А я ведь и понятия не имела, что у мамы есть что-то такое, довольно неординарное, вернее, точно не то, что я могла бы от нее, консервативной, ожидать. Она сказала, что носила его на выпускном. Тогда матушка была такая счастливая, такая юная, полная жизни и мечтаний! Стало жутко интересно, о чем грезила та молодая Марго, могла ли она знать, куда приведет ее судьба? Могла ли она, знать, что вся ее жизнь превратится в один огромный афронт? Зачем мне просто стало жутко, ведь я вполне могу повторить ее историю… Но я не сделаю этого, не хочу! Как можно аккуратнее надев платье, я стала медленно крутиться возле зеркала и чем больше всматривалась в отражение, тем больше нравилось как оно на мне сидит. Но также чем больше всматривалась, тем больше убеждалась в том, как сильно похожа я на свою мать, и платье только подчеркивало нашу пугающую схожесть. Пугающую только из-за моих порочных мыслей о скверности судьбы некогда счастливой и амбициозной Маргориты. Подумать только: она была одной из самых талантливых студенток в университете, гордость для своей незажиточной семьи, но в один злополучный день встретила его — своего будущего мужа и моего нынешнего отца. Типичный дворовой парень, любящий машины и Виктора Цоя, бросивший высшее учебное заведение по собственной умственной несостоятельности, однако, магически притягательный и искусительный субъект. У них были одни мечты на двоих — мама мечтала избавиться от образа старосты, а он мечтал избавить ее от него. Они искали утешения в крамольных пакостях и насмехались над общепринятой человеческой парадигмой. Они видели свое счастье в далекой свободе, но последовали ложному пути, и теперь довольствуются остатками радостей прошлого с осколками разбившихся о бессчастную реальность светлых надежд. Мама пришла, после того как я ее позвала. Она беззвучно зашла в комнату и, клянусь всем своим нутром, в тот момент мне показалось, что она улыбается… по-настоящему! Ничуть не нарочито, а тепло, радушно, с самыми ясными помыслами! Тяжесть тихо покидала мое сердце. Мне так захотелось оставить этот момент в своей памяти, принять светлые лучи ее настроения и приумножить их. Не знаю, о чем она думала в тот момент, но это мысли были явно приятного характера. Быть может, мама откопала воспоминания далекого своего выпускного, вернулась в те славные молодые времена, а может, она все еще любит меня и просто поняла это прямо сейчас? Вот бы мама сказала мне это вслух, я хочу знать, что все это я не придумала, что домыслы мои не бестолковы… — То, что нужно, — все, что она сказала мне, одобрительно кивнув. — Ты выглядишь… приемлемо. «Ты выглядишь приемлемо». Какой вздор, как я могла ожидать от нее чего-то большего! Ее «приемлемо» после недолгой паузы раздумий эхом проносилось в голове, явившись сильным отрезвляющим ударом, завставляя глубоко вздохнуть от безысходности и будто очутиться от сна. Впрочем, я уже стояла возле парадной двери, готовая выйти в пыльный подъезд, но, не успев выйти за порог, меня окликнула проснувшаяся бабушка. «Очнулась, набожница проклятая!» — услышала я от мамы, негромко ругающейся сквозь зубы. Пришлось разуться и подойти к зовущей, невзирая на явное недовольство матери. — Куда собралась, дорогая? — поинтересовалась она, и обвела меня оценивающим взглядом снизу вверх. Я не смогла понять характер поведения уголков ее губ: улыбается она или ухмыляется? — Маргошино платье? — Да, это ее. — Сразу поняла, тебе бы она такую роскошь нипочем не приобрела, — она пустила смешок. — И далеко собираешься в таком сумасбродстве идти? — Ее подруга к себе на день рождения позвала, — вмешалась мама выглянув из-за двери. — Между прочим, она уже спешит. — День рождения, говоришь? Тщеславный праздник. Прекрасно, что ты его не справляешь, уподобляясь невеждам, дитя. — Она уже опаздывает, Екатерина Эвальдовна, — настаивала мать. Бабушка посмотрела на нее с тенью недоверия и спустя недолгое время переглядываний все же сдалась. — Хорошо-хорошо, чадо. Но поминай Соломона и слова его: «Веселись, юноша, в юности твоей и ходи по путям сердца твоего и по видениям очей твоих; только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд». Ангела Хранителя! — Спаси Бог, — проговорила я и под настойчивым матушкиным взглядом ретировалась за парадной дверью. Мне предстоял долгий пеший путь.