Печальная юдоль панельных домов

«Ибо надежда нечестивого исчезает, как прах, уносимый ветром». Книга Премудрости Соломона, Глава 5, стих 14

Я часто представляю как открываю подъездную дверь, а за ней совершенно антитетическая точка планеты: без нелепых детских площадок с их усталыми каруселями и сделанных из покрышек «украшений», без суровых старушечьих лиц, любящих вскармливать свою мнительность. Воображаю, что дверь отделяет меня от мира, в котором мне рады, но стараюсь не переусердствовать со своими слепыми грезами — химера да и только. Однако химера, необходимая для жизни, служащая инструментом надежды, ведь жить без нее точно жить брошенным слепым котенком. Мимо проезжают машины. Они часто сигналят мне, все непонятно почему. На первой просигналившей я подумала, что в ней едет какой-нибудь знакомый и помахала рукой. Только потом ко мне постепенно начало приходить осознание: они это делают, чтобы… привлечь мое внимание? Для чего, чтобы что? Какой абсурд! Они пугают меня своими внезапными сигналами, чтобы оставить меня смущенной, и уехать прочь. Бедные горделивые люди, им так не хватает внимания! Надеюсь, этому содóму положат конец центральные улицы города, но что-то подсказывает мне, от назойливых глаз я вряд ли избавлюсь и там. Чувствую себя зверем в зоопарке. Все так странно смотрят на меня, неужели я для них какая-то диковинная? Глупый вопрос. Мое платье слишком синее, вот и все. Но разве это честно? Тише, сама виновата в том, что создала повод для взглядов. Под ритм бушующих мыслей, наважденных поведением толпы, я подошла к нелюбимому мной, потрепанному временем, памятнику мужчине, о котором знала только легенды, написанные неизвестно кем. Замерший навеки в своей каменной броне мужчина огромен, его грозный взгляд свысока устремлен вниз на нас, на маленьких людей, подчеркивая какую-то надменность, чванство и заставляя содрогнуться от осознания своей крошечности. Такому хочется посмотреть в лицо и спросить «откуда же в тебе столько спеси, чудной?». — «Он умер бравым героем» — так ведь изречено в его эпитафии? — обескуражил и вырвал меня из моих мыслей знакомый женский голос-контральто за спиной, — «человеком, не питающим слабость ни перед чем, ибо железная сила воли не дала ему сломиться, не дала содрогнуться под натиском злобной судьбы». Пример для подражания, пожалуй… Но беззубая правда в том, что человек этот жалок, жаден, и подвиги его правдивы настолько, насколько правдива теория плоской Земли, черт его дери. Я узнала в этом женском голосе свою добрую знакомую соседку и, обернувшись, убедилась в этом. Иванна, по своему обыкновению, несла цветы, как-то мило выглядывающие из сумки, как будто спеша со мной поздороваться. Мудрая женщина, с которой я знакома сколько себя помню, живущая на этаж ниже — часто ей приходилось сидеть со мной, пока родители отсутствовали дома, но не сказать, чтобы ее это обременяло. По крайней мере, мне так казалось, ведь принимала она меня всегда с неподдельной радостью. Одинокая в своей двухкомнатной квартире, она поила меня своим чаем и мы бурно обсуждали жизнь. Меня всегда поражал ее ум, ее мысли, высказывания, и я даже хочу считать ее своей родственницей, ведь в действительности она единственный человек… с которым мне комфортно. Единственный человек, с которым я чувствую истинное родство. — Таким людям нужно возвышать себя над другими, поддерживать иллюзию своего величия, чтобы «низшие» не теряли страх и ими можно было бы управлять себе в угоду. Им нужно воздвигать себе памятники, иначе их жалкая история сотрется из памяти народа, а затеряться в забытие значит для них проиграть. — Проиграть в чем? — вопросительно уставилась я на женщину, выискивающе глядящую на статую. — В придуманной ими игре, симуляции идеальной жизни. Как же легко человеку запутаться в иллюзиях своей значимости! — Но почему же некоторые люди преклоняются ему, точно он мессия? — Потому только, что им тоже нужны иллюзии, золотце. Иллюзии мирной жизни, которую они ждут в подарок от таких как он. Им нужен кто-то, кто пообещает небо, ибо они кормятся этими обещаниями. — Выходит довольно противоречиво… мы хотим идеальный мир, но в то же время он нам не нужен, а нужны только иллюзии идеального мира… так, по твоему мнению? — Верно. Такова моя позиция. Гордые люди сами вскармливают свои печали, — она, наконец взглянула на меня и внимательно осмотрела мой наряд. — Какое платье! Куда держишь путь такая прелестная? — Мама попросила навестить одного человека, — я не знала, можно ли мне все поведать своей соседке, однако мне очень хотелось это сделать. — У него траур. — Интересно, однако, — задумалась Иванна. — И поэтому ты так нетраурно одета? Ты с ним знакома? — Нет, но мне предстоит это сделать. Знаю, что его зовут Эдгар. — И далеко ли этот мужчина живет? — На улице Г***, как сказала мне мама. — Эдгар по улице Г***! А чего же мама не с тобой? Она же так печется о твоей неприкосновенности! Ладно, ты уж извини меня за допрос, дитя, больно уж я любопытная. Что-то просто меня заволновало, — она виновато улыбнулась и я не могла не заметить какой-то отблеск тревоги в глазах. — Как там она, мать, кстати говоря? — Мама… как всегда. — Постепенно убивает себя и разлагается как личность? , — сказала она не без горькой усмешки, я кивнула. — Да, должно быть, это тяжелое зрелище. Ты, главное, не теряй дух, и заходи ко мне почаще, раз уж тебе друзей во дворе заводить запрещено. Чушь, конечно, какая… — На самом деле… — перебила я ее, но ком подкатил к горлу, настойчиво мешая мне закончить фразу или это я упорно не давала себе признаться. — Что такое, дитя? — На самом деле… — я сделала усилие, чтобы собрать мысли воедино и высказать то, от чего давно хотелось избавиться. — Мне кажется, что она уже давно начала сходить с ума и с каждым днем теряет себя больше и больше. Однажды я проснусь и пойму, что у меня больше нет матери, потому что она предпочла найти гибель на дне бутылки, позабыв о том, что ее смерть ляжет тяжким ярмом на плечи ребенка, желающего лишь обыкновенного счастья в кругу людей, нарекающих себя семьей. Семья! Как же мне хочется произносить это слово без горького послевкусия! Я хотела бы помочь ей, я бы хотела показать ей, что она все еще жива, но она не ждет моей помощи. Она ждет помощи от мужчины, который больше всего на свете хочет забыть о том, что у него есть некогда любимая женщина и ребенок, а также ответственность за них. Бог учит любить нас и прощать «Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный», но что бы он сделал в моей ситуации? Господи, я пытаюсь достучаться до тебя изо дня в день! Смирение — это то, чему я никак не могу выучиться. Разгоряченно выговаривая слова, подсказываемые самой своей душой, я не заметила как по щекам потекли слезы — такие долгожданные, заповеданные. Бабушка не разрешает мне плакать, она считает, что со слезами уходит наше хорошее и светлое, что плачут только слабые. Не знаю, насколько это правда, но ее запрет до сих пор старалась не нарушать. Иванна спешно поставила сумки и подошла ко мне, в побуждении усмирить мой пыл. Теплыми руками она стирала слезины и изрекала слова утешения, кои выбирала от сердца, но с осторожностью. Только сейчас я осознала, насколько мне было это необходимо. Чтобы кто-то сказал, что все будет хорошо. Мне не нужно рисовать рай, но мне нужно знать, что все может быть чудесно и без него. -… в конце концов… Какое смирение! — продолжала она меня утешать. — Брось эти россказни, смирение для беспомощных, а ты способна на многое. Именно в тебе, Ева, тот самый стержень, нарисованный в эпитафиях! «…ибо железная сила воли не дала ему сломиться, не дала содрогнуться под натиском злобной судьбы». Этот несчастный памятник возведен лжецу, который меньше всего достоин раболепных панегириков, по крайней мере потому, что у него не было ни силы, ни сердца, но ты имеешь. Таким людям, как ты нужно ставить памятники, чтобы другие вместо черпания иллюзий брали с тебя пример. — Неужели ты так считаешь? — уже найдя спокойствие спросила я. — Нет. Таким людей как ты люди обычно помнят из без памятников, Ева. Потому что их имена всегда на устах, всегда в умах и памяти. Без всего этого лицедейства. — Спасибо, Ваня! Спасибо, — я просияла от ее слов. — Право же, зачем расплакалась, какой бес меня попутал… — Затем, что ты в этом нуждалась. Сдерживаться — это тоже то, что в вашей Библии диктуется? Женщина крепко обняла меня ровно так, как я мечтала, чтобы обняла меня мама. С нежностью, с лучшими намерениями и, самое главное, с любовью. Я слышала запах ее уже родных мне духов и с каждым вдохом находила себя. Просидев так некоторое время на потертой лавочке, мы затем разомкнули объятия. Она подошла к сумке и, собрав небольшой букет из голубых, зеленых и белых цветов, затем аккуратно вручила мне его. — Можешь оставить себе, а можешь отдать тому незнакомцу Эдгару, если конечно для него цветы не равно псалмопению сатане. Опять Иванна усмехается. Покорнейше поблагодарив ее, я собралась с духом и встала, чтобы продолжить свой путь. Тучи перестали быть такими угрожающими, во мне будто открылось второе дыхание. Мне не хотелось терять время, поэтому поспешила в нужную сторону, немного вдохновленная и одухотворенная. Однако, я сделала шаг и поняла, что смута вернулась, внутри все ныло, настолько идти в нужную сторону мне не хотелось. «Бабушка бы сказала, что это знак свыше» — пронеслось в голове. — И думай своей головой, а не чужими мыслями из книг, Ева! Слышишь? — вновь раздавался за спиной далекий голос. — Рано или поздно они тебя, светлую, покалечат… Не покалечат. О ком бы ни шла речь я обещаю, что не дам себе сломиться. Буду упорно идти туда, куда идти страшнее всего, буду говорить так, как думаю и думать так, как хочу. Да, будет непросто, но, по крайней мере, у меня есть прелестные союзники — мой ангел-хранитель Иванна, и, все еще теплящаяся внутри, надежда.