Мой любимый цвет - ты

      Никогда ещё не было так легко найти мотивацию на учёбу: заставлять себя смотреть на доску и не отвлекаться от материала — проще простого, когда в ином случае рискуешь нарваться на взгляд Ли Минхо и самоуничтожиться в ту же секунду. Но сложно было игнорировать существование Минхо, когда тот всеми силами напоминал, что всё ещё сидит на парте слева — кидал комки бумажных записок, тянулся ногой, чтобы пнуть в ножку стула, швырялся чужими украденными ластиками, разозлившись. После того, как выплёскивал злость, затихал, и ближайшие десять-пятнадцать минут можно было расслабиться, но затем всё начиналось по кругу и заканчивалось только когда Минхо выгонял из класса учитель. В какой-то момент учителям это надоело, и классный руководитель пересадил его на первую парту, поменяв местами с девочкой-отличницей, не носящей очки. Джисон теперь наконец мог открыто двигать головой и не бояться, что его случайные взгляды примут на свой счёт.       Однако это пока был относительно лёгкий уровень сложности: поскольку Минхо мог доставать только действиями, говорить он не мог из-за распухшего языка (а сам виноват, что был так неосторожен при поцелуях, нет, что вообще полез целовать). Очень сложно заставить пойти на контакт человека, если всё, что у тебя есть — это телефон с открытыми заметками или вырванные из тетради листы и карандаш. Джисон постоянно находил скомканные записки у себя в рюкзаке и шкафчике, вокруг его парты вообще были бумажные Альпы; ни к одному из этих комочков Хан так и не притронулся, но Минхо это не расстраивало, и он продолжал свой бессмысленный монолог без слов, выдумывая всё более изощрённые способы передачи сообщений — самой гениальной провокацией стало, когда Минхо подошёл к доске, взял мел и начал вырисовывать слова: Джисону пришлось сдаться, подбежать и перехватить руку, чтобы не выводить конфликт на всеобщее обозрение, хотя к ним и так уже присматривался весь класс, но хвала фриканутой репутации Джисона и разбойничьему авторитету Минхо — никто не вмешивался, только сплетничали за спиной.       «Давай встретимся сегодня после уроков на крыше школы. Нужно поговорить» — прочёл Джисон на экране протянутого телефона.       «Мне не о чем с тобой говорить. Извини, ты меня не интересуешь».       И выбежал из класса, чтобы не увидеть лица Минхо.

━━━ • ✙ • ━━━

      Минхо затих, но ясно, что лишь на время, ведь он не умел сдаваться, мириться с мнением других и не получать желаемое. Джисон знал: когда Минхо надоест притворяться камышом или когда он додумает план по захвату в плен и введению пыток, чтобы развязать Джисону язык, поговорить всё-таки придётся, рано или поздно. И он старался подготовиться к этому моменту, прокручивал в голове сотни сценариев, репетировал слова, тренировался в ругательствах, искал слабые места — не то что бы очень успешно. Он справится, он должен — других вариантов не существует.       Но уже не справлялся: Ли Минхо — самая настоящая зависимость, которую отрицаешь, но на деле просто не можешь признать, что зависим. Джисон ловил себя на бессознательных попытках встреч — хотя бы на переменах можно было найти укромный уголок, но вместо того, чтобы забиться в самое безлюдное место, он почему-то сидел на подоконниках и наблюдал, как Минхо, в своей неизменной компашке быдланов, чмырит очередного парнишку. О, как было бы просто, если бы и к Джисону было такое же отношение: не приходилось бы искать оправданий, объяснений и думать над мотивами, можно было бы просто реветь в туалетах и по ночам дома в подушку, ненавидя себя за то, что влюбился унизительно и мазохистски.       Но он и так рыдал ночами — потому что боялся засыпать и оказываться в другой реальности, встречаться со своим подсознательным и знать, что без Минхо он больше не может. Единожды почувствовав вкус надежды, становишься слабым, единожды подумав, что можно по-другому, не можешь выкинуть из головы мысль, что можно быть как все, стать обычным школьником-подростком: дружить, любить, общаться, гонять в интернет-кафе, на концерты, пошоппиться, позволять себе быть среди людей и верить, что ничего не случится.       Это всё из-за Минхо: раньше Джисон чётко видел своё будущее и не оступался на дороге предначертанной судьбы — он должен закончить школу, университет, найти работу и тихо-мирно дожить свой век. Всё это не подразумевает глубокого общения с людьми и не обязывает к эмоциональному общению, которое риск и ничего больше, но теперь он задаётся вопросом — а почему он не может, почему ему нельзя. Нельзя ли?       Но, каждый раз, видя, как выступают ключицы из-за широких вырезов футболок и распахнутых воротников рубашек Минхо, как высвечиваются артерии на белой шее и как просвечивают сосуды на запястьях, вспоминает, почему нет, почему ему запрещено сближаться с людьми. Если он привяжется к кому-либо — обязательно навредит. Если он доверится кому-либо — его обязательно предадут, потому что это вписано в сущность людей и это нормально: бояться того, что не похоже на них и не знакомо хорошо, что потенциально может навредить.       Ночью Джисон долго мучился, зная, что собирается сделать: он придёт завтра в школу и сразу же заберёт документы. Он не может доверять самому себе и это единственный способ спасти и себя, и Минхо — исчезнуть тихо и незаметно и начать жизнь с нуля, в новой школе. К тому же, игнорировать становиться сложней — Минхо снова заговорил, долечив язык, и ждать точно больше нельзя.       А в школе весь мир перевернулся с ног, стерев под сухую все мысли, страхи и опасения: девчонка-старшеклассница из параллельного класса целует Минхо в щёчку, задерживая руку на плече, а тот не отгоняет и улыбается ей — улыбается знакомо, так, как не должен улыбаться никому больше. Джисон отворачивается к шкафчику, бесцельно роется внутри, берёт один учебник за другим и уверяет себя, что всё в порядке, а потом поворачивается, учуяв запах. Запах Минхо (не только его крови, а уникальный запах человека) он давно научился выделять среди других и находить на любом расстоянии. Он приближался, а рядом с ним шла, схватив за локоть та самая девушка — вблизи невероятно красивая, с длинными волосами насыщенного тёмного цвета, переливающимися от старательного ухода.       Взгляд падает на своё отражение в небольшом зеркале, повешенном на внутреннюю сторону шкафчика: дурацкие щёки, превращающие лицо в грушу, вечно сухие губы, маленькие жалобные глаза, опухшие после сегодняшних ночных слёз.       Запах Минхо совсем близко — сейчас он подойдёт и скажет что-нибудь, схватит за плечо, привычным жестом потреплет за щёки и будет ругать.       Но Минхо проходит мимо, совершенно не обращая на него внимания. Джисон растерянно смотрит ему в спину, отвернувшись, снова видит своё отражение, самое жалкое и стрёмное из всех лиц, что когда-либо видел.       А чего он хотел? О чём он думал? Что кто-то вроде Ли Минхо будет бегать за таким, как он? Что Минхо будет продолжать унижаться, выпрашивая дружбу и близость?       Сердце колотится в груди, мешая настроить мысли. Он совсем забыл, что сегодня хотел делать. Посмотрел в шкафчик, увидел заполненный бланк заявления на отчисление, взял в руки и положил на место. Сходит к директору после уроков, а пока последний день проведёт, в последний раз наблюдая за Минхо — запоминая его таким, каким он должен быть, запоминая эти разъедающие неопределённые чувства, чтобы помнить, к чему ведёт привязанность и излишняя заинтересованность.

━━━ • ✙ • ━━━

      Выполнить план не получилось: Минхо сбежал из школы почти сразу же, делся куда-то, и Джисон зря ждал весь день, зря думал о нём все уроки. Интересно, а та девушка тоже прогуливает? Они ушли вместе?       Джисон брёл из школы домой, не думая ни о чём больше: только о Минхо. Может, поэтому сразу почувствовал запах — крови, вырвавшейся за пределы тела, измазавшей кожу, испачкавшей одежду. Не много, но это была кровь Минхо.       Джисон рванул в ту же секунду и успел до того, как Минхо ударили бы дубинкой по рёбрам — удар пришёлся на спину Хана и боль на время вывела из строя. На лице Минхо — удивление, быстро сменившееся испугом. Вокруг — пятеро мужчин разных возрастов: молодые и за сорок, в толстовках или в простых чёрных футболках без надписей, и все выглядят агрессивно, и все настроены против Минхо.       Ли отталкивает Хана и закрывает его собой, пряча за спиной. Джисон понимает, что сделал только хуже: он ничем не сможет помочь, а Минхо теперь придётся защищать и его, и себя. Если только это вообще возможно, когда дерёшься против стольких людей.       Потрёпанная грязная одежда Минхо скрывает ранения, но Джисон по запаху знает, что есть пара открытых ран, пропитавших где-то ткань густой кровью, и несколько обширных гематом. Но что ещё хуже — позади всех стоит та самая старшеклассница и её держит за руки один из мужчин. Это из-за неё Минхо дерётся, из-за неё ввязался в эту самоубийственную авантюру?       Минхо достаёт из кармана нож и Джисон задыхается: скоро здесь будет слишком много крови. Минхо бросается вперёд, выбивает девушку из рук мужчины, приказывает ей бежать и та мчится, не оглядываясь, а вокруг Минхо собираются остальные, сжимая в круг.       Если ничего не сделать, они его убьют.       Джисон выхватывает из чьих-то рук металлическую биту и ломает её пополам.       — Сейчас же свалили отсюда! — орёт во всю глотку.       — Ах ты ж, — владелец дубинки не впечатлился или попросту не блистал разумом, бросился на него, занеся руку — Джисон схватился за неё, останавливая, и начал медленно выворачивать, собираясь отпустить только когда тот взмолиться об этом. Мужчина, крупный и подкачанный, захныкал, как щенок, не в силах освободиться.       Стоявшие впереди бойцы давно убежали, сразу после поломанной дубинки, и трое оставшихся последовали их примеру, не думая больше помочь товарищу или помериться силой.       — Хан-и, хватит, — Минхо оказался за спиной, приобнял за плечи и положил ладонь на руку Джисона, которой тот выламывал руку мужчине. — Хватит, слышишь?       Пальцы разжались на автомате, а мужчина убежал, отплёвываясь, поддерживая руку и скуля на ходу.       — Зачем ты дрался против стольких сразу? — Джисон повернулся к Минхо. — Это из-за неё?       — Из-за кого? — Минхо поднял брови, а потом почесал затылок. — А, девчонка эта… она меня подставила. А что, ревнуешь?       Хан открыл рот, но тут же закрыл.       Что он хотел сказать? Что он тут вообще делает?       Не важно, пока Минхо всё ещё тут, а не в больнице: он на ногах с трудом стоит, пол лица в крови, а он только губы облизал и стянул с себя куртку.       — Ты был крут, — поднял вверх большой палец и тут же уронил руку. — Спасибо.       — Иди в больницу, — Джисон зажимает пальцами нос.       — Не пойду, — Минхо обворожительно улыбнулся. — Не пойду, пока не признаешь, что приревновал.       — Да, — сдавленно пробурчал Джисон.       — Что «да»?       — Ревную, — выдыхает Джисон и отступает на шаг, снова зажимая пальцами нос.       Минхо улыбается довольно и не перестаёт улыбаться, отходя к кирпичному забору-перегородке, а потом резко падает, теряя сознание.

━━━ • ✙ • ━━━

      Джисон сидит у больничной койки, обещая себе, что видит Минхо в последний раз и последний раз терпит его запах — хотя кровь уже почти не чувствуется: медсёстры долго протирали спиртовым раствором всё его тело, вымывая засохшую кровь перед тем, как стянуть узкими пластырями-полосками лопнувшую на поверхностных ранах кожу, перевязать рёбра и замотать голову. Вроде ничего серьёзного: просто пара новых заплаток на потрёпанном непрекращающимися драками теле — Минхо похоже удачливо неубиваем и при этом отчаянно стремится побыстрей стать инвалидом.       Джисон который час подряд смотрел на его лицо — бледное, с ярким синяком на скуле, с непонятного цвета губами, и, казалось бы, мог просидеть так ещё вечность, залипая на длинные густые ресницы (совсем как у девчонки) и кончик носа, гордо возвышающийся над лицом, так и просящий взобраться на него губами.       Время на часах перевалило за десять: если не уйти сейчас, родители будут волноваться, а звонить и предупреждать он не хотел, потому что не знал, какое оправдание придумать. Джисон тяжело вздохнул, закрывая глаза, насильно лишая себя возможности видеть изувеченную синяками, пластырями и бинтами, но всё ещё безупречную красоту, и заставил себя выбрать, куда хочет поцеловать на прощание — больше всего хотелось в губы, а ещё в нос, лоб и свободную от катетера ладонь, безмятежно лежащую рядом с бедром. Поцеловать в губы спящего, без разрешения, — звучит, как желание извращенца, и поцелуи в оставшиеся желанные места ничуть не лучше. Он вообще не имеет права прикасаться к Минхо — Джисон ему никто, не может быть его достойным, не может думать о нём, он всего лишь жалкий недочеловек.       — Я разрешаю, — раздаётся хриплое, затем Минхо откашливается, прочищая горло, и Джисон вскакивает, словно запущенный катапультой, хочет вылететь за дверь, но Минхо успевает схватить его за руку.       — Хочешь заставить меня бегать за тобой в таком состоянии? — голос Минхо обиженно-разозлённый. — Чего ты там сидел бормотал, что там в последний раз? Ты забыл, что я тебе запретил уходить из школы? Что-то случилось, почему ты хочешь уйти?       Минхо держал слабо, скорее, придерживал за руку, но Джисон всё равно не мог сдвинуться с места: чувствовать его касание и притворяться несуществующим, вот и всё, что он может сейчас. Ответить на прикосновение, взять его руку, развернуться, спросить как он себя чувствует, поругать за драку, сесть у кровати на колени, спрятать лицо в простыне у живота Минхо (так, чтобы тот легко мог положить ладонь на голову) и разрыдаться — хотелось так сильно, просто невыносимо, почти с такой же силой, как сгореть со стыда: за то, что ведёт себя не так, как должен, за то, что идёт на поводу у чувств, за то, что он такой жалкий и безвольный. За то, кто он есть.       — Вернись на стул, — Минхо требовательно сжимает его ладонь, и Джисон кукольно разворачивается и садится, роняя голову. — А теперь посмотри на меня. Хани, посмотри на меня, — повышая голос. — Подними голову, чёртов грызун, или я буду творить непристойности! Чего ты как на покаянии, ты сделал что-то постыдное, когда я спал? — уже с лукавым смешком.       — Что тебе во мне нравится? — выпаливает Джисон, не успевая подумать: в голове скопилось столько, что уже места нет на рациональное мышление. — Я некрасивый, похож на грызуна, общаться не умею, в школе я никто, я скучный. Единственное, что тебя может привлекать во мне — то, что я не человек. Ты же любишь опасность, тебя притягивает риск… Ты заинтересован не во мне, а в том монстре, кем я являюсь.       Минхо резко перестаёт улыбаться, слушая его речь, и смотрит взволнованно.       — Это не так, — пытается привстать, чтобы дотянуться до ладони Джисона. — Ты красивый, у тебя милые щёчки, и ты вовсе не скучный: хотел бы я гулять с тобой, если это было так? И ты не монстр, Хани. Ты просто ищешь предлог избавиться от меня.       — У нас нет ничего общего, — Джисон насуплено смотрит как Минхо всё-таки дотягивается до его ладони, но оставляет руку, позволяя ему накрыть его ладонь своей.       — Противоположности притягиваются, — тот пожимает плечами и морщится от этого. — Вообще, общее есть: ты ведь любишь музыку, у тебя талант к ней, я тоже люблю музыку, я люблю танцевать. А ещё мы оба изгои общества. И думаю можно много чего ещё найти, ты рано делаешь выводы: с чего ты вообще взял, что знаешь меня, если даже общаться толком не пробовал?       — Ты хочешь общаться со мной?       — Конечно.       — А если я скажу, что единственное, что меня в тебе привлекает — это твоя кровь?       Лицо Минхо окаменело, глаза, будто ставшие больше, не моргая уставились на него. Он выглядел растерянным, но тут же ухмыльнулся.       — В школе много кто дерётся и сильно пахнет кровью, но пялишься ты только на меня. Не знаю, может ты и лизал кому-нибудь ещё шею, помимо меня, но я много наблюдал за тобой: тебя вообще не интересуют люди, а меня ты сталкеришь. Ну, что придумаешь в оправдание? — спросил, когда Джисон вынул свою ладонь из-под его. — Не старайся: это шах и мат. Просто признай уже, что я тебе нравлюсь.       — Ты мне не нравишься! — Джисон вскинул голову. — Это ты выдумываешь и делаешь выводы из ничего: ты тоже совсем меня не знаешь!       — Чья это вина, интересно? — хмыкнул Минхо.       Джисон сглотнул, не зная, что ещё выудить из гудящей пустоты в голове. Как убедить Минхо, что он опасен, как научить бояться?       — Если продолжишь лезть ко мне, узнаешь, что такое смерть от потери крови, — глухо говорит Джисон и поднимает взгляд на Минхо, смотрящего на него нахально, упивающегося стратегической победой, не желающего слушать и слышать. — Я — не человек, Минхо, не забывай об этом.

━━━ • ✙ • ━━━

      Однако Джисон недооценил упрямство Минхо и отсутствие у него инстинкта самосохранения, а ещё зря надеялся, что тот долго проваляется в больнице — Минхо вернулся в школу уже через пять дней. И за эти пять дней Хан так и не успел зайти в кабинет директора, заявление так и осталось лежать в шкафчике, пристыжая каждый раз, когда нужно было что-то оттуда взять.       Минхо не подходил и не пытался заговорить, но это не означало, что он выучил свой урок, всего лишь решил испробовать новую тактику — провокации на расстоянии: одеждой, открывающей горло и ключицы, несмотря на похолодание начала октября, отсутствием сбивающих с толку резких ароматов дезодорантов, движениями, демонстрирующими шею во всей красе, вместе с узорами вен. И, одновременно с открыто провокационным поведением, втайне и не очень заботился: подкладывал в шкафчик и рюкзак гематогены, придумывал оправдания для тех, кто интересовался, почему Джисон не ест в столовой, следил за вещами Джисона, чтобы к ним никто не притронулся, обрывал сплетни и угрожал всем, кто пытался как-либо высмеять.       Но однажды Минхо перешёл все границы, совершив самый тупоголовый и претенциозный поступок. Бросил все карты на стол, пошёл ва-банк, проявил во всей красе свою натуру — бесстрашную, беспощадную, бесконечно эгоистичную. Подловил, разозлил, довёл, изничтожил, заставил столкнуться с самым страшным.       Он истекал кровью: Джисон бежал на запах, не имея ни малейшего представления, что могло случиться с Минхо, откуда столько крови, боясь, что могло произойти что-то страшное — его мог в шутку или на безумную голову кто-то порезать, или он упал с лестницы, или вообще из окна, а вдруг умудрился обо что-то сильно порезаться. Но когда добежал и забежал в туалет — понял, что что-то не так: туалетные кабинки все открыты и свободны, окна закрыты, нигде нет следов крови, а за спиной защёлкнулась дверь, закрытая ключом. Джисон обернулся и не успел проследить куда Минхо дел ключ.       — Ты всегда приходишь, когда мне плохо, — голос Минхо пониженный и непонятно, какие эмоции отражает. — Когда я ранен, когда надо довести до медпункта. Удивительно, что ты всегда чувствуешь, где бы ты не был. У тебя так со всеми?       Джисон рассматривает его лицо — слишком серьёзное и упрямо непробиваемое, рассматривает шею, открытую воротником, рубашку без крутки и наконец видит, как на руке с закатанным рукавом, в самом низу, по запястью, течёт кровь.       — Что ты сделал? — шепчет Джисон, потому что голос подвёл.       — Порезался, — Минхо разжимает ладонь, забирает из неё маленькое лезвие другой рукой и прижимает к коже, на сантиметр выше уже имеющегося поперечного пореза. Секунда, резкое движение — и новое кровотечение.       — За-зачем ты?.. — Джисон зажимает рукой нос и пятится к подоконнику.       Минхо поднимает руку, демонстрируя порезы.       — Хочу убедиться в твоих словах. Заставь меня поверить, что всё, что ты говорил, все твои угрозы — не пустые слова и способ избежать трудностей. Покажи мне себя, когда ты голодный, покажи, как сходишь с ума, покажи мне, насколько ты опасен, — Минхо идёт вперёд, согнув руку в локте, вся кровь на виду. — Сколько нужно крови, чтобы ты перестал притворяться?       — Это жестоко! — Джисон чувствует, что задыхается, а идти больше некуда — подоконник врезался в поясницу.       — А то, как ты со мной поступаешь — это не жестоко?       — Что я тебе сделал? — Джисон зажмуривается, чувствуя, как слёзы страха и безысходности подступают к горлу. — За что ты так?       — Я не могу просто так отпустить тебя, зная, что без меня ты даже не попытаешься жить так, как хочешь на самом деле. Я хочу помочь исполнить твою мечту, я хочу показать тебе всё хорошее, что есть в этом мире, — голос Минхо приближался, а запах крови становился невыносимым. — Я хочу научить тебя перестать бояться.       Джисон выдохнул скопившийся воздух, вдохнул снова, и горло защекотал сладко-солёный аромат. Он вспомнил, какова кровь Минхо на вкус, и больше не мог соображать: видеть красный, вкусить красный, почувствовать красный, услышать красный, густой алый красный, жидкий ярко-красный, тёмный красный, бордово-красный. Опасный красный, желанный красный.       — Я всего лишь хочу, чтобы ты был в безопасности, — сквозь слёзы выдавил Джисон. — Если я буду с тобой, я обязательно наврежу тебе.       — Хорошо, я беру на себя ответственность за свою безопасность, — Минхо совсем близко, уже вплотную, его ладонь на щеке Джисона. — Я позабочусь о том, чтобы ты не навредил мне. Доверься мне, Хани.       — Это невозможно, — качает головой Джисон. — Как ты собираешься останавливать меня? Ты слабей меня, ты же знаешь.       — Я найду способ. — Минхо проводит пальцем по его губам, измазывая в своей крови. — Хочешь сейчас попить? Можешь слизать с запястья, кровь всё равно уже вытекла, я могу только вытереть, а так хоть польза будет.       Джисон машинально облизывает свои губы и зажимает рот руками. Больше нет сил терпеть.       Он открывает глаза, за пеленой слёз видит силуэт Минхо, даёт пощёчину, от которой тот чуть не падает, и бежит к двери, но как взломать замок не понимает, бьётся плечом, в надежде выбить, а Минхо вновь приближается, берёт за плечи, разворачивает к себе. Подносит к своим губам запястье, слизывает кровь и в следующий миг целует.       Минхо на этот раз осторожен, выбирает медленный темп, язык далеко не проталкивает, а главное — делает частые перерывы, благодаря которым Джисон может прийти в себя, не дать себе слететь с катушек. Но Минхо настаивает на его безумии, снова и снова слизывает с руки свою кровь, чтобы передать её рот в рот, и Хан сжимает ладони в кулаки, вжимает ногти в кожу, скребётся, расцарапывает себя, пытаясь хоть чуточку отрезвиться благодаря боли.       — Как ты себя чувствуешь? — Минхо аккуратно поднимает его голову, взяв за подбородок чистой рукой. — Как сильно хочется крови? Тяжело?       — Прекрати. Позвони в скорую.       — Настолько плохо?       — Нет, ты потерял много крови и продолжаешь истекать.       — Я остановлюсь только когда ты не сможешь сдерживаться и укусишь, — свободной рукой Минхо обвил его за шею. — Ну, или когда у меня закружится голова.       Джисон снова зажмуривается, как только губы Минхо возвращают вкус поцелуев с кровью, и внезапно вспоминает, что он может оттолкнуть и убежать, а не терпеть. Но что именно он терпит? Если бы было так плохо, он бы давно уже высвободился.       — Прекрати, — выдыхает в очередной перерыв.       — Я же сказал, что не остановлюсь.       — Нет, прекрати давать мне кровь.       — Но мне продолжать целовать?       — Да, ещё раз, один раз, — Джисон закрывает глаза. — И сначала позвони в скорую!       Минхо попросил подождать, стянул на запястье марлевый самодельный жгут, но звонить не стал, сразу же поцеловал, и на этот раз голову не туманило кровью: Джисон мог перестать бояться и сосредоточиться на ощущениях, забывая об опасности, поддаваясь и отдаваясь губам Минхо.       Да, именно поэтому он забыл о том, что хотел сбежать — он боялся высушивающей жажды, но путал её с другой жаждой, вожделеющей. Если разграничивать, если не давать им смешиваться, можно…       — Ой, всё, — Минхо пошатнулся и схватился за стену. — Голова кружится. На, откроешь дверь, когда врач придёт, — он сунул в руку Джисону ключ. — Можешь ничего ему не говорить, я вызвал нашего семейного врача, он ничего и не спросит. Сейчас придёт уже вместе с помощниками.       — Когда ты успел вызвать врача?       — Да сразу, ещё до того, как порезался, только назначил точное время приезда, — Минхо ответил уже с пола, куда сполз. — Ай, больно! — он повёл плечом, куда ударил разозлённый Джисон. — Сядь рядом, — дёрнув за штанину.       Хан опустился на корточки, нервно поглядывая на Минхо, боясь, что тот в любой момент может отключиться. А вдруг он вообще впадёт в кому из-за своей же глупости? Но Минхо, естественно, всё равно, он почти не реагирует на своё состояние, тянет его на себя за локоть, заставив плюхнуться на задницу, и кладёт голову ему на плечо.       — Ты мне нравишься, Джисон. Очень сильно. Такой, какой ты есть. Опасный или нет, мне всё равно. Вся моя жизнь — сплошная опасность, я постоянно рискую, но каким-то образом до сих пор жив. Риск — моё второе я, значит, мы созданы друг для друга. Всё, второй шах и мат.       Джисон открыл рот, чтобы возразить, чтобы высказать всё, о чём он думает, не жалея ругательств, но заметил, что Минхо потерял сознание.       Не существует способов, чтобы остановить Ли Минхо. Не существует способов, чтобы прекратить противоречить самому себе. Не существует способов отказаться от мечты.       Существуют ли способы довериться и попытаться жить иначе?       Так хотелось верить, что да.