променад между каплями солнца

      Если бы кто-то сказал Ацуму пару недель назад, что тот будет специально выделять время на то, чтобы заезжать в кофейню на другом конце города каждое божье утро ради какого-то коротышки, он бы рассмеялся. Даже не так. Он бы от души поржал, потому что это похоже на анекдот. Да чтобы он променял блаженный час сна на кружку кофе?!..       Но он променял. Ацуму действительно вставал каждый день на час раньше, чтобы успеть в кофейню, где подрабатывал любопытный рыжий художник. Почему любопытный?.. Да даже сам парень толком не знал, почему так зацепился за этого неугомонного, излишне яркого, но при этом милого и искреннего паренька. Ацуму заезжал к нему по утрам, брал тот самый фраппучино с мандарином и мятой, самый большой размер, чтобы потом отдать половину Шоё, а вечером приезжал снова, только уже для того, чтобы поработать над картиной «противоположного целого».       Дела с ней, на самом деле, обстояли не очень хорошо. Не то, чтобы у них были проблемы с самим рисованием — те моменты, которые проседали у них, оба перекрывали своими талантами. Шоё добавлял красок и экспрессии, а Ацуму — техники и аккуратности. Однако с места они так и не сдвинулись.       Не было стоящей идеи.       Как сказал бы Осаму, они «не чувствовали». Для них все было сырым, слишком простым, неподходящим. Солнце и Луна, штиль и шторм, зима и лето — все было слишком неинтересным. Ацуму чертыхался, рисовал новые эскизы, а Шоё каждый раз вздыхал и качал головой. Не то.       — Я хочу чего-то… цепляющего. Такого, чтобы взгляд нельзя было отвести.       Ацуму в этот момент задумчиво хмурился. Для него единственным, от чего нельзя было отвести взгляд, было лицо Шоё. Милое, яркое, искреннее. Для Шоё же казалось слишком идеальным лицо Ацуму. С хитрым взглядом, острым оскалом и восхитительными скулами. Однако говорить об этом никто не собирался.       — Может так? — Ацуму протягивает очередной эскиз.       На листе бумаги простым карандашом нарисованы лица. Одно — грустное, по щекам его текут слёзы, а губы искривлены в крике. Второе — счастливое, улыбающееся, с искрами в глазах. Шоё пару секунд смотрел на них, а затем медленно забрал лист. Что-то быстро наметил на бумаге, сверяясь с экскизом Ацуму. И вот две головы соединились на одной шее, одних плечах. Половина — украшенная шрамами, другая — веснушками.       — Ох… — парни взглянули на полученный эскиз и выдохнули. Наконец-то получилось что-то необычное. Они почувствовали азарт на самых кончиках пальцев.       — Надо подобрать цвета, — голос Шоё был очень тихим, напряженным. Ацуму впервые увидел на лице этого мальчишки такое предвкушение.       — Глаза будут янтарными, как у тебя, — даже не осознав, что говорит, протянул парень, смотря на лицо коротышки.       — Тогда волосы золотые, как у тебя, — не моргнув и глазом, отвечает Шоё. Их взгляды пересекаются.       Секунду-другую они замирают, не в силах отвернуться друг от друга. И тут звенит телефон. Неловко опуская взгляд, Ацуму всей душой ненавидит своего брата, который решил так невовремя узнать, где носит близнеца.       — Да, Саму. Нет, не скоро. Я занят. Да-да, знаю, отстань. Я успею к десяти.       Шоё слушает эту перепалку, по-птичьи склонив голову в бок. Затем, поймав взгляд Ацуму, одними губами шепчет: «Оставайся с ночёвкой».       — И… вообще, знаешь, не жди. Я, наверное, останусь с ночёвкой у друга.       Ацуму чувствует, как стягивается узел где-то на уровне солнечного сплетения. Остаться с ночёвкой у Шоё!.. Он и мечтать о таком не смел.       Разговор продолжался ещё около минуты, а затем Ацуму повесил трубку. Разговор, казалось, длился вечность, но темно-янтарные глаза не отрывались от его лица. В закатном солнце, что пробивалось сквозь шторы, образ Шоё казался ещё более ярким.       — Ты очень красивый… — слова срываются раньше, чем Ацуму может понять, что вообще говорит. — Т-то есть, я имею в виду!.. У тебя хороший цветотип!..       «Цветотип?! Ты что, еблан?!..». Но до того, как он успевает додумать, Шоё уже покрывается румянцем, настолько ярким, что Ацуму сомневается, что сможет повторить этот цвет на бумаге.       — Т-ты тоже…       Парни на секунду замирают, смотря друг на друга горящими глазами. Затем они осторожно, будто исследуя реакцию партнёра, приближаются. Солнечные лучи, попадающие в комнату сквозь открытое окно, мягко обрамляют их лица, и в один момент будто гаснут. Ацуму кажется, что сияющие глаза Шоё затмевают всё вокруг. Шоё кажется, что нет ничего ярче золотых волос Ацуму. И в этот момент их губы соприкасаются.       И они будто падают в пропасть.       Их поцелуй становится уверенным, хотя и немного неловким. Ацуму кажется, что он никогда не чувствовал такого тепла. Шоё кажется, что он никогда не чувствовал такой нежности. Их пальцы скользят по шее друг друга, Шоё хватается за шею Ацуму, требуя его, прося его не останавливаться. Но Ацуму и не собирается прерывать этот момент.       Его рука стремительно ложится на талию Шоё, притягивает его ближе, усаживает его на колени наглого художника. Рваное дыхание, требовательные касания. Все это смешивается, будто краски на палитре, что лежала где-то неподалёку. Первым отрывается Ацуму — он смотрит на покрасневшего, запыхавшегося Шоё, и в голове возникает лишь одна мысль: «Нельзя его отпустить». И поцелуй возобновляется.       Они забывают о времени, забывают про рисование, забывают обо всем мире. В момент их поцелуя остаётся место лишь чувствам. Теплу, уюту и нежности. Парни, казалось, так изголодались, что готовы были раствориться в друг друге. И в этот раз первым отрывается Шоё. Он глубоко дышит, не отрывает своих янтарных глаз от лица Ацуму, будто пытаясь запомнить его в этом моменте.       — Ацу… — но договорить ему не дают. Дверь открывается, в комнату влетает незнакомый Ацуму парень, и в этот момент, кажется, хрустят чьи-то зубы.       — Хината… Кто это? — темноволосый парень недовольно хмурится. Шоё же медленно бледнеет, сжимает в руках кофту Ацуму, а затем медленно раскрывает рот:       — Кагеяма-кун, это… это мой парень, Мия Ацуму.       И воцаряется тишина.