6:13

      Железнодорожная станция почти пустая. Редкие люди молчаливо сидят на скамейках, изучают расписание электричек, курят или говорят по телефону обязательно раздражённым голосом. Вечерняя прохлада заставляет немного ёжиться, но не критично.       Чонгук отпинывает попавший под ноги камешек куда-то на рельсы и, увидев знакомое лицо, вытаскивает руку из кармана, наушник из уха, а затем растягивает губы в улыбке и вскидывает ладонь в приветственном жесте. В ответ ему — слабая улыбка и похлопывание по скамейке в качестве предложения сесть. Чонгук его не отклоняет.       Он не знает, сколько это уже происходит с ними. Может быть, месяц, возможно, два. Они встречаются на этом самом месте, словно по расписанию: каждый вторник, четверг и субботу ровно в 6:13 вечера. Сейчас осень, и солнце к этому времени начинает садиться где-то на горизонте, а на улице заметно холодать. Почему от слабой улыбки на знакомом лице становится теплее градусов на десять, Чонгук не знает.       Ирония в том, что они не знакомы. Совсем. Чонгук не знает имени этого худощавого угловатого парня, зато прекрасно осведомлён о том, что он обожает огромные худи, капюшон всегда натягивает едва ли не на глаза, часто мёрзнет и любит джаз. У него на лице — несколько родинок, и он носит голубые линзы, что контрастируют с его серебристыми волосами. Этот парень с красивым лицом вполне сошёл бы за мажора или, быть может, за слащавую модель с обложки какого-нибудь «Vogue», но он, как и Чонгук, всего лишь пациент реабилитационного центра, что простирается у них за спинами, за сетчатым забором железнодорожной станции. Этот парень — человек, который однажды оступился, но сумел удержаться от падения.       Чонгук не знает, сумеет ли он тоже, но думает, если его не оставили в центре на постоянное место жительства, значит, всё не так уж и плохо. Он не знает, с чем именно борется этот парень в голубых линзах, но свою историю болезни знает вдоль и поперёк. Список внушительный для двадцати двух лет: наркотики первостепенно — в шестнадцать начинал с травки, к двадцати передозировка кокаином, едва достали с того света, и ему там не понравилось, решил лечиться добровольно; на фоне — убитая нервная система, психическая неуравновешенность, административные нарушения в виде разбитых витрин магазинов, а ещё парочка избиений каких-то придурков в подворотнях. У него на запястьях полоски шрамов, наспех забитые знакомым тату-мастером, неаккуратно и не очень красиво, зато навсегда, лишь бы не напоминало.       Он два года уже, с тех пор, как его вытащили с того света, исправно лечится, пусть и со срывами — двумя всего, что почти успех. Он этот реабилитационный центр, как свои пять пальцев знает: сначала лежал там, потом выпустили, но каждые вторник, четверг и субботу исправно посещает. Вроде встал на путь истинный, пусть ему дорожка в светлое будущее давно уже заказана. Сам виноват, думает, а исправить никогда не поздно.       Чонгук опускается на скамейку и вытаскивает из кармана помятую пачку сигарет. До его электрички ещё двадцать минут, знакомый с голубыми линзами всегда уезжает позже. Они говорят немного, и этот парень поначалу Чонгука вовсе сторонился, но теперь уже привычно как-то встречаться здесь в 6:13, выкуривать по паре сигарет, слушать музыку иногда и вести разговоры ни о чем. Он протягивает пачку парню, и тот вытаскивает сигарету длинными тонкими пальцами, сует между губ и поджигает собственной зажигалкой.       Чонгук о нём мало что знает. Он вроде бы старше, поэтому обращение «хён» срывается обычно с губ само собой. Чонгук никогда не видел его в самом центре, не знает, какие именно кабинеты тот посещает, а потому даже предполагать о причинах не может. Но, наверное, всё не так уж и плохо, если они встречаются здесь в молчаливо условленные дни и время. Парень с голубыми линзами Чонгуку нравится — он спокойный, тихий, говорит монотонно низким голосом, но рассказывает всегда интересно.       Чонгуку этот парень нравится, наверное, потому что он в нём чувствует похожее — поломку, которую им в центре пытаются исправить. Они с покорёженными душами вынуждены ездить сюда по расписанию, чтобы исправить то, что сломано в щепки, и, сказать честно, надежды на полное исправление нет почти, но Чонгук считает, что пока он может пытаться, он будет. Он сломал себя сам, так что только ему отвечать за это.       Что сломало парня с голубыми линзами и серебристыми волосами? Он сам или кто-то? Чонгук не знает, но ни в голову, ни в душу ему забраться не может.       — Как день? — спрашивает первым, потому что этот парень редко заводит разговоры сам.       Тот пожимает плечами, выпуская ртом сизую дымку от сигареты, и поправляет капюшон, скрывая под ним отросшие волосы. Чонгук замечает блеск серёжек в ушах и невольно тянется к своим многочисленным проколам — у него все уши, будто бы ситечко.       — Нормально, — звучит неоднозначный ответ.       Что в их случае «нормально»? Для Чонгука понятие нормальности стёрлось два года назад, когда он пришёл в себя после того, как его долгие часы откачивали врачи. Нормальным стали стены реабилитационного центра, постоянные наблюдения, таблетки, лекарства, длительные разговоры с людьми в белых халатах, мягкие стены и решётка на окне. Для Чонгука нормальным стало тогда по утрам просыпаться от тошноты и бежать в уборную едва ли не после каждого приема пищи, потому что организм, изувеченный и больной, отказывался переваривать еду. Для него нормально просыпаться ночью в холодном поту от кошмаров и царапать ногтями стены, когда очередная ломка прошибает насквозь, выворачивая внутренности.       Сейчас для него в понятие «нормально» входит посещение центра, всё те же врачи, лекарства и перепады настроения. Нормальным стало каждый день бороться с собой, понимая, что эта борьба не закончится никогда.       Что нормально для этого парня в голубых линзах и очередном худи яркого синего цвета?       Они молчат какое-то время, докуривая. Чонгук тянется ещё за одной — одну зависимость поменял на другую, и тем, наверное, лучше. От сигарет сознание не плывет, ломки нет и наизнанку не выворачивает. Его врач говорит, что курить ему вредно, если много, но лучше так, чем снюхать очередную дорожку низкокачественного кокаина и отправиться к праотцам на тот свет.       Чонгук понял тогда, в двадцать, очнувшись после передозировки, что жить хочется. Шагнув одной ногой на тот свет, он больше не хотел для себя такого, и этот случай, наверное, чудо. Нет, он не избавится от зависимости так просто, и его всё ещё порой выворачивает и ломает. Наркотики — штука хитрая, с них слезть непросто, но Чонгук честно старается. За два года всего два срыва — это хороший результат, так даже врач говорит. Так что Чонгук даже гордится собой, затягиваясь второй сигаретой.       Парень рядом с ним больше не курит. Он перебирает пальцами шнурки на своём худи и смотрит на рельсы абсолютно нечитаемым взглядом. О чём думает, неизвестно. А знать, конечно, хочется, но не настолько, чтобы нагло лезть в душу.       Если ходит в реабилитационный центр, значит, там, в душе, да и в голове тоже — не всё в порядке. Чонгук знает не понаслышке, а потому не лезет. Не хочет разрушить неосторожно то хрупкое, что в этом центре выстраивается годами: собрать заново может оказаться невозможным.       — Ты смотришь так, будто хочешь спросить, — тихо говорит парень рядом. У него голос низкий и хриплый, почему-то заставляет мурашки бежать по телу.       Ощущение, что он Чонгука видит насквозь и всегда почему-то улавливает его состояние. Это странно, но Чонгуку думается, что у него наверняка на лице всё написано — он всегда был плох в том, что касается сокрытия эмоций.       — Я хочу, — сознаётся честно, вновь затягиваясь, и трясёт головой, смахивая со лба чёрную отросшую челку. — И не хочу в то же время.       — Ты смотришь так уже несколько недель. Спроси и станет легче. Разве нас не этому в центре учат?       — Не думаю, что ты ответишь, пусть нас учат, что нужно говорить. Не хочу лезть тебе в душу.       Парень усмехается и качает головой. Серёжки в его ушах звенят, а он смотрит этими своими голубыми линзами — по ощущениям в самую душу.       — Неправда. Ты не хочешь, чтобы я в ответ полез в душу тебе, — говорит он, и Чонгук хмурится. Собирается сначала отрицать, а, подумав секунду, бросает эту затею.       Парень с голубыми линзами, конечно, прав. Чонгук — не образец открытости и, говоря начистоту, даже лечащему доктору говорил сначала не всё. С психиатром и вовсе закрылся в первое время, потому что элементарно боялся, что сочтут ненормальным, хотя видимых психических отклонений при обследовании у него не выявили. Наркотическая зависимость — да, проблемы с контролем агрессии — да, убитая нервная система — конечно, депрессия — однозначно. Действие наркотиков иногда может подвести к черте — той самой, пересекая которую, ты никогда уже не вернёшься к жизни. С Чонгуком этого не произошло, к жизни он вернулся, пусть и овощем поначалу с единственным желанием пустить в организм очередную дозу. И сознаваться в этом — даже самому себе — было страшно, что говорить о врачах, которые лезли в подкорку сознания, без какой-либо пощады выворачивая душу наизнанку.       И да, Чонгуку страшно, действительно, потому что этот парень тоже будет спрашивать и захочет получить ответ. Откровение за откровение, а Чонгук не уверен, что готов.       — Твоя взяла, — сдаётся он, поднимая руки вверх. — Когда наблюдаешься в реабилитационном центре, начинаешь разбираться в людях не хуже мозгоправов, да?       — Типа того, — склоняет голову парень и слабо улыбается уголками губ.       Между ними — много общего, это оба понимают. Просто у каждого собственные шрамы, оставленные самим собой или кем-то, и трогать их, конечно, страшно.       — Давай начнём с малого? — Чонгук тушит сигарету прямо о лавочку и точным щелчком пальцев отправляет окурок в урну.       — С имён?       — Точно.       — Ты банален, — вновь усмешка, — но я согласен.       — Чонгук, — протягивает татуированную правую руку и улыбается тоже слабо, вновь ёжась от холода.       — Тэхён, — холодная ладонь отчего-то обжигает.       Шум приближающейся электрички заставляет часть людей прийти в движение. Чонгук смотрит на вагоны, проносящиеся перед глазами, и встаёт со скамейки.       — Приятно познакомиться, Тэхён… хён, — говорит он, пряча руки в карманы разодранных чёрных джинсов. — До четверга?       — До четверга, Чонгук, — звучит в ответ. — Придумай что-нибудь более оригинальное для следующей встречи.       Чонгук лишь пожимает плечами — он не мастак по части оригинальности. Улыбнувшись напоследок, он забегает в вагон поезда и, найдя себе место в самом центре, вновь суёт наушники в уши, утыкаясь взглядом в окно. Тэхён — у него, Чонгук думает, очень красивое имя — провожает взглядом отъезжающую электричку.       Тэхён — Чонгук думает, что ему это имя очень подходит — провожает взглядом темноволосого парня, вроде бы знакомого, а, может быть, уже друга.       Улыбка с его пухлых губ пропадает в тот миг, когда поезд исчезает из поля зрения и уносит с собой этого парня по имени Чонгук, у которого запястья исполосованы шрамами и сигареты на вкус отвратительно горькие.       Тэхён роняет взгляд на свои запястья. У Чонгука — полосы поперечные, у него, Тэхёна — продольные.       У них, наверно, правда, общего много.