Deathbed

Нагито стал таким не в один день, а мучительно постепенно. Его остроумные шутки и усмешки превратились в два-три слова, которые он произносил с большим трудом. Нагито так и не признался х Хаджиме в чувствах на последнем издыхании разума. Он просто забыл его. Хинату Хаджиме, единственного человека, который пытался понять его. Который приходил в его палату каждый день напротяжении двух лет, не пропуская ни единого. Который все это время смотрел, как увядает Комаэда. Сейчас Комаэда мычит и не может самостоятельно ходить в туалет. А все потому, что ему не дали себя убить. Смогли реанимировать, когда он наглотался таблеток. Изуру Камукура смог. Он понимал, почему Нагито это сделал. Ни капли не винил его за попытку. Но тем не менее, сознательно продлил его мучения. Хината искренне ненавидел себя за то, что не мог отпустить Нагито, боялся приходить к нему. Он не мог посмотреть ему в глаза. В пугающе-непонимающие, отупевшие, не его глаза. Комаэда исчез. Даже если бы он просто умер, Хаджиме мог разрешить себе думать, что тот наблюдает за ними с того света. Но его личность была уничтожена. И Хината был виновен в этом. - Доброе утро, Нагито. - тихо произносит он. Заходит в его палату без стука, как в собственный дом. Печально оглядывает худое тело, скукожившееся в позе эмбриона на постели. Нагито спит. И когда он спит, то выглядит абсолютно также, как раньше. Сейчас, конечно, уже куда более болезненней и худее, но также умировторенно, словно ему снится что-то хорошее. Будто он сейчас проснется и опять начнет умничать, закатит шутливую перепалку, оперируя его же словами против Хаджиме. Заболтает о чем-то глубоком, а может, о чем-то совсем простом, но важном для него. Хината гладил его по голове, уделяя внимание сухим, выпадающим волосам, смотря на силуэт с неподдельной нежностью. Это была оболочка Нагито, но тем не менее все ещё существовавшая в этом мире. Мысль об этом с трудом укладывалась в голове. Он был, но его не было. Внезапно Хаджиме заметил, как до этого неподвижный Комаэда пошевелил плечом, а следом, разлепив глаза, устремил взгляд в потолок. Даже не повернулся в его сторону. Не показал не единой эмоции. Хината убрал локон с его лица, оказавшийся возле уголка губ. Дотронулся до холодной шеи, проверяя умеренность пульса. Нагито лежал с никаким выражением лица, даже не думая отреагировать. Хаджиме медленно встал, начиная готовиться к ежедневным утренним ритуалам. Это занимало много времени и, на самом деле, он вселенски устал кормить полуживого Нагито с ложки и следить за тем, чтобы тот не подавился. Он очень устал от всего того, что происходило в последний год. Смотря на него, такого другого, Хината не мог смириться. Не мог не мог не мог немогнемогнемогнемог. Нагито больше нет. Это - не Нагито. Он должен умереть. Он должен умереть как можно скорее. Хаджиме мутило. Он сверлил взглядом тумбочку с таблетками, оставленными там ещё месяц назад. Микан сказала: "Используй их, когда будешь готов." Руки дрожали. Дрожали, как на том суде, где ему одному сказали решать судьбу других людей. Грудную клетку щемило, щемило, щемило, и все ужасно болело. В ушах - звук шагов, прямиком на смертный одр. Хината устал. Хината заплакал, не зная что делать. "Что мне делать?" - спросил он вслух. Он шептал эти слова, пока не осознал, что прижимает к себе Нагито, рыдая в его плечо. Как же он ненавидел себя за бессилие. Как же он ненавидел мир. И любил Нагито. Ему нужно убить его, чтобы избавить от боли... В руках послышалось глухое мычание с протестом. Видимо, он сжал его костлявое беспомощное тело слишком сильно. ...Нужно покончить с этим. Он понимал. Понимал. А ещё отчаянно хотел вскрыться.