любовь наша грѣшнаꙗ

После похорон Никиты прошло две недели, хотя казалось, что время теперь тянулось и плыло, как кисель. Все эти дни я жила глубоко в лесу, в старой заброшенной хибаре, оставленной здесь кем-то целую вечность назад. Она была полна сырости и плесени, на стенах рос мох, а ткани, что когда-то служили покрывалом на постели, почти истлели, но мне было все равно. Я не засыпала — мое сознание словно гасло, от усталости, а после начинался ещё один день, полный отвратительного равнодушия от мира. Духи больше со мной не говорили — они, даровав мне вымоленный шанс, затихли, давая разобраться со всем самостоятельно. Здесь, в лесу, я словно была отрезана от слободы и от той, привычной жизни, что приносила мне только боль. Одетая в одну лишь сорочку, я ходила босяком по земле и камням, собирая кончиками пальцев росу по утрам, глядела на дребезжащие лучики света, что пытались пробиться через переплетенные ветки деревьев, и пыталась найти внутри себя душевное равновесие, спокойствие и умиротворение. «Смерть это часть жизни, Настенька» — говорил мне папа Сережа в детстве, поигрывая пальцами, на которым гуляла яркая огненная магия, — «Её нужно принимать так же, как и рождение. Все конечно, все заканчивается. И тут же, возможно без нас, начинается снова». И я пыталась найти в себе это принятие, но так и не смогла. Не получалось вот так смешать жизнь и смерть и принять неизбежное. Спасал меня лишь Сашенька — возникая из неоткуда, словно его соткали сами лесные тени, он прибегал ко мне почти каждый день, отвлекал звонким голосом и смехом, занимал меня заботой о себе и делами колдовскими, будто бы чувствовал и знал, как сейчас мне необходим. С ним было легче, я и сама забывала на мгновение о своем горе, и, держа маленькую ручку в своей ладони, вела его гулять по лесу и полям, где мы собирали цветы и травы. Я показывала мальчику правильные, говорила названия, и начала понемногу обучать его колдовским умениям, прекрасно видя, как он и сам к этому тянется. Мы верили несложные мази и отвары, я учила его, какие цветы и травы для чего нужны, когда их лучше собирать и где хранить. Он рос не по годам, за последние пару месяцев удивительно изменившись — несмотря на то, что малышу всего четыре года, он очень умный и сообразительный. Он всегда тянулся к грамоте, и я потихоньку учила его ещё в прошлом, показывая свои книги, в которых я записывала свои мысли и то, что узнала от бабушки. Мальчишка был как ураган и гуляющий ветер — появлялся когда хотел и исчезал так же, хотя я и старалась провожать его до кромки леса, откуда он и сам, по одним только ему ведомым дорожкам, бежал до дома. Я же возвращалась обратно в лес — не оборачиваясь на дышащую жизнью Слободу, не думая о том, кого я там оставила. Спустя некоторое время я начала замечать, что не одна… а потом поняла, что за мной уже давно следили, просто я, погруженная в свои мысли и скорбь, не замечала этого. Как только поняла это, то следы опричников — наверняка Волкова или Басманова — было несложно найти, теперь зная, что искать. В душе ничего не было — ни злости к ним, ни ненависти, потому я делать ничего не стала. Даже пошептала на том месте, где следили, чтоб их никакая сила темная не утащила, пока они наблюдают. Лес тут был темный, и чем дальше от людей, тем более древний и жестокий, живущий своими законами и правилами. Так и прошло еще несколько дней. Они скрывались — я молчала. Когда на сердце стала появляться тоска по дому, а во снах все чаще всплывали образы родителей, а не прогнившего пустого гроба, в котором не было ничего кроме рук, затягивающих меня во внутрь, я решила возвращаться, понимая — я взяла от леса все, что могла, теперь он, в ответ, тащит из меня все, что ему хотелось. В последний день моего пребывания в лесу я аккуратно заставила ветками хлипкую дверь хибары (чтобы какой-то несчастный путник, ищущий здесь того же, что и я, мог найти себе ночлег), и пошла в деревню, где жил Сашенька. Она находилась дальше Слободы, а потому я не могла не увидеть мальчонку перед тем, как вернусь… Когда пришла туда, то узнала страшное — местные рассказали мне, что за несколько ночей до того, мать Саши — Ольга — утонула в озере. Никто не знал, зачем она пошла туда ночью, но так случилось — утопилась, а нашли её только спустя день, когда спросили у мальчика, сидящего на крылечке дома, где мать. Саша выглядел грустным, но на диво спокойным. Просто протянул руку в сторону озера и сказал, что мама ушла туда… Сердобольные жители тут же начали обхаживать мальчонку, что стал круглым сиротой, ведь Ольга, тоже сирота, родила сына вне брака и про его отца никогда и никогда ничего не слышал. Никто не знал, кто ее соблазнил, но вся деревня приняла бедную молодую девушку и ее малыша — заботились о них и помогали кто чем мог. Но сейчас настали скрутные времена и забрать ребенка никто не мог — у всех по два-три ребенка, и они не прокормят ещё одного малыша… а может те, кто мог, его откровенно побаивался. Все видели, что мальчик растет непростой, и иногда уж сильно отличающийся от других детей, а потому и были рады моему приходу ведь знали, что я давно помогала мальчишке и его матери. Знали, что Ольга доверяла мне, отпускала мальца со мной на прогулки, а потому решение было принято мной тут же. Ведь если Сашу никто не заберёт, то он будет жить один…маленький, голодный, в старом, сыром, холодном доме… несмотря на зарождающуюся в нем магию, ему грозит смерть от голода и холода, в полном одиночестве… Только представив, как я вновь держу на руках тело близкого и любимого человека, моё сердце ёкнуло от боли, а на глаза навернулись слёзы. Не долго думая, я сказала про свое решение старосте деревни — я заберу малыша в Слободу и сама воспитаю его. Княжеский род, наличие денег (хотя ни того, ни другого сейчас по моему виду и не скажешь), а еще жалость и некоторый страх суеверных жителей, сыграли свое дело. Я дам мальчику все, что ему необходимо. Услышав об этом, староста деревни, седой старик Матвей, даже пустил слезу и дал добро. По словам жителей деревни, мальчику ничего не сказали про мать — не хотят ранить его, пока не подрастет, но… когда я пришла за ним, чтобы забрать с собой домой, то я тут же поняла по его ярким голубым глазам — он знает. Саша — дитя природы, одаренный самой магией. Ему подвластно очень многое, пусть многое сейчас и скрыто: но понять то, что его мама погибла, он был в состоянии даже в четыре года… *** Находясь в доме Ольги, я гладила уснувшего мальчишку по спине и думала, что делать дальше. Самым хорошим выбором было бы вернуться домой, к родителям. Отцы могли бы защитить нас от всего, даже от Государевого гнева (по крайней мере так всегда думал папа Сережа), и с радостью бы приняли ребенка… но, подумав, я все-таки решила вернуться во дворец. Накликать беду на отчий дом, где кроме вспыльчивого папы Сережи, горящего магией, был еще папа Игорь, который являлся государевым воином, и Леша, не заслуживший кару от кого бы то ни было. Царь все равно пошлет за мной — не даром в лесу ошивались его псы. Не подходили, но явно пасли, как козу на пастбище… Я все еще оставалась царской лекаркой, даже после того, как ударила Ивана Васильевича и сбежала… Но если так случиться, что с Сашей меня и на порог не пустят, то мы вернемся домой или в лес… а может и убежим туда, куда глаза глядят. Пока мы свободны, не казнены и не в темнице — мы можем это сделать. Оставалось только надеется, что у Царя ко мне больше принятия, чем ненависти… *** Ранним утром мы отправились в дорогу. Саша был сонным, клепал глазами, и явно не выспался, но на свой дом, в котором он переночевал последний раз, он все-таки бросил последний, долгий взгляд. Был он грустным или нет, он не позволил мне заметить — лишь взял меня за руку и, потирая кулачком сонные глаза, без вопросов потопал за мной. В Слободу мы прибыли после обеда… солнце стояло знойное, высоко забравшись по небосводу. Мальчик теперь сидел у меня на руках, устав в дороге, и дремал, когда мы подошли ко дворцу царя. Мое сердце ускорило ход, и я понадеялась, что оно на самом деле не бьется так сильно, как кажется, был страх разбудить ребенка… На удивление, стражники пропустили меня молча, лишь проводили недолгим взглядом. Я быстро пересекла внутренний двор, стараясь не глядеть туда, где еще не так давно на земле была пролита кровь Никиты… да, это было больно, но сейчас я чувствовала себя сильнее. Вернувшись из леса, с ребенком на руках, я поняла свою цель, дарованную магией. Поняла, ради чего теперь мне предстоит жить. Шагая по дворцу я слышала лишь шепотки и пересуды мне вслед, но люди расступались, давая мне дорогу, и не смея сказать что-то в полный голос. Ну и пусть — пустым языком молоть каждый горазд. Я шла спокойно, хотя мой шаг иногда сбивался, и мне хотелось поскорее оказаться в своих покоях и оставить ребенка отдыхать. Да и самой бы мне не помешал отдых… жара и пережитое начали сказываться, мне просто хотелось закрыться в четырех стенах, чтобы почувствовать себя в безопасности — желание дикое, почти звериное, диктуемое самой магией. Мы проходили мимо большого зала, где обычно царь принимал люд и гостей, когда от стены, незаметный словно тень, оторвался опричник и сказал, что Иван Васильевич велел мне тотчас явиться к нему. Было глупо отказывать государю в его приказе, потому, тяжело вздохнув, я, повыше подтянув Саша к свой груди и прижав его крепче, я вошла в зал, где сразу же смолкли все разговоры. Басманов, стоящий подле государя, как-то судорожно вздохнул и в тот же момент, его плечи слегка расслабились. Но стоило ему увидеть на моих ребенка, его большие голубые глаза стали еще больше… глаза же царя, и так темные, стали лишь темнее. Сидевшая рядом с царем Мария Темрюковна помрачнела Я вздохнула и лишь слегка двинула головой в знак приветствия, не находя в себе силы отвесить хоть какой-то поклон этому человеку. Когда я смотрела в его лицо, в моих жилах закипала ярость. — Могу я узнать, что вам понадобилось от меня, царе? Мой ребёнок устал с дороги, ему нужно поесть и лечь спать, — я заговорила ровно, прекрасно видя реакцию царя на мое появление. По зале разнесся звонкий хлопок — это Мария шлепнула рукой по трону. — Да как ты смеешь… — начала было царица, но резкий взмах руки государя заставил её замолчать. — Федор, — произнес он властно, как и всегда, не сводя с меня взгляда. От его голоса у меня свернулись внутренности, но я заставила себя расслабиться. Не для того я сюда вернулась, чтобы идти у слепой ненависти на поводу. — Вели накормить ребёнка и приготовить ему покои, где он ляжет спать. Анастасия останется тут. Поговорить надобно.