любовь наша грѣшнаꙗ

Мне всегда казалось, что жизнь после встречи с Никитой не должна была измениться, ведь сердце его давно отпустило, сохранив глубоко внутри все сладкие и нежные воспоминания. Князь Серебряный… Никита… был первым. Во всём. В чувстве, что заставляло трепетать, в аккуратном первом поцелуе, в прикосновениях, в словах, в мечтах о будущем. Первым, открывшим сердцу эти переживания, и первым, кто оборвал их, заставив повзрослеть чуточку раньше с мыслью о том, что не всегда бывает так, как ты желаешь. Но годы прошли, Никита вернулся — живой-живой! — а сердце больше не отзывалось на его прикосновения так, как раньше, и я приняла это спокойно… и сейчас, встретив его с новоиспеченной женой, я не испытала той боли, которой боялась. Да, мне все еще было больно, но больше от осознания, что он не свободен. Что Елена не та, кого он хочет. Что я уже не та, что мечтала с ним о семье. И эта встреча выбила меня из колеи, почему-то наполнив беспокойством. Дурное предчувствие, страшное, овладело мной полностью, лишая аппетита, сна и воздуха, выбивая его из легких в самый неожиданный момент. Легкие сжимало, а по телу прокатывала дрожь, что выбивала из-под ног землю, заставляя прижиматься пылающим лбом к холодным каменным стенам. Что-то должно было произойти. Что-то должно…! За эти дни я исхудала, да закрылась почти ото всех. Хотелось быть одной, забраться в самую глубокую нору, чтобы оказаться в безопасности, чтобы то, что грядет, не достигло меня, не порвало в клочья, окрашивая всё в алый… — Настенька? — голос Ивана Васильевича прозвучал так близко и внезапно, что я крупно вздрогнула, да выронила из рук кубок. Вино разлилось по скатерти, окрашивая её в алый-алый-алый, а меня замутило. Страх снова захватил с головой, когда я оглянулась на государя и в вдруг поняла, что… плачу? — Ты нездорово выглядишь. Захворала? — Н-нет, — пролепетала я в ответ, еле расцепляя зубы. Меня захватила такая внезапная ярость, что я едва сдержала себя и свои силы, ухватившись руками за ткань на столе. Почему-то Иван казался мне… врагом? Прямо здесь и сейчас я не хотела ничего больше, чем вцепиться в него, да нашептать что-то совсем тёмное, древнее, чтобы знал, чтобы почувствовал, как это больно, когда… когда… когда что? С ресниц сорвались первые капли, да упали вниз. Я перевела взгляд левее государева плеча и наткнулась на встревоженного Фёдора. Лицо его было белым, словно луна в ночи, а глаза сверкали ярко-ярко… словно сказать что-то хотел, да не посмел. — Ступай к себе. Отдохни, — слова царя, казало бы заботливые, прозвучали твердо и словно приказ. Как собаку палками отогнали… Я сцепила зубы и, встав, склонила голову, игнорируя яркие вспышки перед глазами. Мне нужно отдохнуть, иначе и впрямь скоро на людей начну кидаться. Так мне думалось весь вечер и тогда, когда солнце закатилось за горизонт. Зато после полуночи меня охватил дикий, почти животный страх, и я сползла с кровати на пол, уткнувшись в угол и сцепив собственные руки вокруг себя, представляя отцовские объятья, что укрыли и спасли бы от всех опасностей. Однако под утро все… закончилось. Натянулось в какой-то момент, словно тонкая, почти звенящая, нить и лопнуло, оставив с пустотой в груди. Глаза горели от слез, а в каждый уголок тела забралась усталость, но шепот в голове вел меня куда-то, хотел мне что-то показать, и я поднялась с места и вышла из комнаты прочь, следуя по коридорам. Было уже не слишком рано, но почему-то почти по пути мне никто не встретился, а я все так же куда-то шла, ведомая лишь силами нечеловеческими, что ведали все и обо всех… То, что случилось что-то непоправимое, я почувствовала сразу. Ещё до того, как наткнулась на толпу зевак, что казалось собрались со всего дворца, и безмолвных опричников. Они все стояли кругом, да на что-то смотрели, беспокойно перешептываясь. Мои ноги почти покосились, а в к горлу подкатила тошнота. Нет-нет-нет… — Князь Серебряный…! Нет. — …бедный Никита Романыч, женился ж только… как же так?.. Нет. — …лица не узнать почти… — Нет! Мои колени встретились с холодной стылой землей, когда я, совсем не обращая внимания на людей, что смазались и стали неважными, упала рядом с… Никитой. Это все ещё был он. Холодный и бледный, изувеченный. Смурной, с глубокой бороздой на лбу, по которой я провела дрожащими пальцами, пытаясь разгладить… как же так, родной мой… как же так, солнышко? Кафтан его был залит уже слегка засохшей кровью. Ночью. Это случилось ночью. Лицо было обезображено, но я ведь знала, знала какой он. Знала, помнила, чувствовала. Губами дорожки чертила, прикосновениями вырисовывала… и даже сейчас он был спокоен. Слезы скатывались по моему лицу и падали на холодные щеки князя. Больше не поймает их пальцами, больше не улыбнется, больше не… Я даже не сразу поняла, что кричу. — Ненавижу… ненавижу… — мой шёпот, точно что ведьмовский, пугал зевак. Они отшатнулись, не от изувеченного тела князя — звери! — а от меня. Сломанной и разбитой, как сердце моё, полной боли и ненависти. Я протянула руки к Никите, да приникла ближе. — Кто… кто это сделал, ясный мой?.. Он… он сделал… он… Заговорили, зашептали опричники. Змеи. Меня коснулись чьи-то руки, но я дернулась, скидывая их прочь. Касания заставляли чувствовать, что я жива. Все ещё жива. Я оторвала взгляд от родного лица лишь на мгновение и тут же заметила в толпе Елену. Девушка стояла молча, словно сама умерла — белая, даже губы слегка посинели, руки в замок сцеплены, а в глазах пустота зияющая. И сердце… сердце наверняка тоже не бьется. — Настя… прошу. Пойдем отсюда, — мягкий голос в голову впился, обволакивая, но я не далась. Головой мотнула, да в глаза посмотрела прямо. Фёдор. Басманов и сам выглядел не лучше. Серьезный, собранный, не чета себе привычному… в глазах верность, да… вина. Я дернулась, словно от удара. В глазах потемнело, стало трудно дышать. Федя-Федя… — Пообещай, — вымолвила я твердо, заставляя губы шевелиться. Мужчина приблизился ближе, все ещё укутывая своими руками. — Не оставь его тут. Забери… земле, а не псам отдай… пожалуйста… Кравчий вздрогнул, да посмотрел словно в душу. Понял всё, понял… Я попыталась встать на колени, и вновь заплакала, когда поняла, что не могу заставить себя отпустить пальцы Никиты. Я прижалась к ним губами, да замолила о прощении, совсем не заметив, как мир, вместе с голосами, канул во тьму.

***

Когда очнулась было темно, да пусто. В голове да на сердце, словно все замерло, да оборвалось вместе с жизнью Никиты. В моих покоях никого не было. С усилием воли я заставила себя подняться с кровати, ничего не чувствуя — мной овладело полное оцепенение. Я опустила ноги на холодный камень, чтобы хоть что-то ощутить. И снова пустота. Через маленькое окошко доносился рассеянный утренний свет. На улице было пасмурно, словно перед дождем, а солнышко скрылось, будто бы не желая быть свидетелем происходящего. Слегка проведя рукой по помятому платью, я отворила деревянную дверь, совсем не обратив внимание на блюдо с едой, что стояло в комнате на столе, и вышла в пустой коридор. Дворец полыхал жизнью, но все это было далеко от меня, словно сокрытое за каменными стенами. Я коснулась стены пальцами и повела линию за собой, направляясь к выходу. Внутренний двор Александровской слободы встретил меня тем же, чем и всегда — легким теплым ветром, голосом торопящихся куда-то слуг и редкой зеленой травой, что выбивались из-под плотно утоптанной земли. Ноги сами привели меня к тому месту, где лежал… он. Сейчас тут было пусто. Словно ничего и не было, и мне все это приснилось… но багряное пятно, что ярко выделялось на фоне пыли, говорило об обратном. Не приснилось… В груди что-то зашевелилось, обдавая болью и яростью, говоря о том, что я жива. Я — жива, а он — нет. А Иван… наверняка радуется, совершив свое черное дело. Жестокий царь, проклятый царь… одинокий. В глазах снова защипало и я стиснула зубы, разрываемая эмоциями. Но лучше так… лучше так, чем оцепенеть. Лучше страдать и ненавидеть, чем без чувств совсем быть. — Зло ты мне сделал, Ваня… зло. Да зачем… зачем так? — вырвалось у меня горьким шепотом. На землю упало несколько слезинок, впитавшись там же, рядом с бурым. Я глубоко вдохнула, да краем заметила знакомую фигуру, что стояла поодаль. Не подходит, издалека смотрит… пусть смотрит, как язык развяжет, да груз с сердца скинуть захочет, тогда и придет. Я в последний раз глянула на землю, и, развернувшись, пошла прочь, к главным воротам. Сейчас здесь меня больше ничего не держало.

***

— Настенька! — голос брата вырвал из пустоты, и тут же теплым юношеским телом захватил в крепкие родные объятья. Когда ж ты вырос-то так, Лёшка… — Мне так жаль… так жаль… Брат ещё что-то бормотал, крепко руками сжимая, когда я отстранилась, с тяжестью улавливая его слова, да посмотрела прямо в глаза. Большие, распахнутые искренне, сейчас болью затоплены, да слезами. Не привыкший ты к смерти, мальчишка, навсегда в твоем взгляде она отразится… Лёша ухватил меня за ладони, да ко рту поднес, согревая, совсем как в детстве. Я почувствовала, как оборона в груди, что я так упорно и неумело выстраивала, пока возвращалась к родимому дому, сломалась, да осыпалась осколками. Брат был теплым и живым, напоминая о минувших днях, счастливых днях, что солнечными лучиками путались у него в волосах и веснушках… и я заплакала, уткнувшись ему в грудь. — Поплачь… — шептал он мне на ухо, пока я цеплялась пальцами за его рубаху. — Поплачь, сестричка… здесь можно… ты дома. И дала волю чувствам, впервые за долгое-долгое время не скрывая в себе ничего, выплескивая всю ту боль, злость, обиду и ненависть, что хранила на сердце. На Никиту злость — что клялся любить, защищать, а после уехал на войну, без всякого обещания о женитьбе. «Не хочу тебя вдовой делать. У тебя вся жизнь впереди… но я вернусь, душа моя. Вернусь к тебе…». Уж лучше бы не возвращался… уж лучше бы вдовой никого не делал. Ни меня, ни Елену бедную… лучше бы сбежал, да обидел, чем руки его ледяные целовать, да биения сердца больше не слышать. На Ивана — злость и ненависть. Что поверила ему, что клялся он мне вреда не причинять. Говорил, в глаза заглядывал, а сам поддался мыслям вероломным, темным, страшным, и убил… так просто, убил. Да не одного Никиту, а и меня вместе с ним. Не подумал ты, Иван Васильевич, сердце своё темное послушал, не нашел ты в нём прощения и милосердия… так пожинай теперь плоды, что на поле кровью орошенном взрастил… — Ты дома, солнышко, — прозвучал совсем рядом мягкий голос папы Сережи, и я всхлипнула, превращаясь в ту маленькую девочку, которая несколько лет назад, а казалось целую вечность, бегала к папе рассказывая о Никите… — Отпусти, Настенька… поплачь, — ему тут же вторил голос Игоря, что крепко обвил нас своими руками, словно в кокон какой захватывая. Дома… и впрямь, дома…

***

Дом Никиты и Елены встретил меня неярким огнем свечей, что горели внутри. Из-за открытой двери слышались голоса, много чужих голосов, несмотря на то, что солнце уже почти закатилось за горизонт, и я застыла, так и не переступив калитки. — Ася? — обернулся ко мне папа Серёжа, сейчас весь в черном, лишь ярко-рыжие волосы, что он собрал к верху, выделялись, словно пламя. Голубые глаза смотрели на меня пристально и внимательно, а сам Разумовский выглядел так, будто бы вот-вот сорвется в бой. Он хорошо умел скрывать свои настоящие чувства, но только не от меня. И сейчас, помимо того, что он испытывал тоску и печаль, я ясно видела всполохи его гнева. Папа знал, кто это сделал. — Н-н… не пойду, — вымолвила я. Сочувственно поглядел Игорь, мягко сжав мое плечо. Лёша обнял, да уткнулся мне в шею, так крепко, будто бы пытаясь тепло своё отдать. — Не могу. Не сейчас. Брат и отец с пониманием кивнули, и двинулись не спеша в сторону дома. Папа Сережа задержался рядом, мягко ухватив за пальцы. Он не произнес ни слова, но я, почувствовав подкатившую к горлу истерику, судорожно выдохнула, прикрыв глаза, через мгновение ощутив на лбу невесомый поцелуй. — Мы рядом, — произнес папа и, еще раз с тревогой заглянув мне в глаза, отпустил руку и направился в дом к… усопшему. Я, почти не глядя, привалилась к скамье, что стояла у резного забора, и застыла. Несколько лет назад на этой скамье я ждала Никиту. Любила здесь дурачится, да вдыхать аромат цветущей вишни, после получая сладкий поцелуй от князя… Вишня пропала ещё по той осени, когда Серебряный уехал на войну. Сейчас же о ней и вовсе ничего не напоминало — только я, да мои мысли. — Анастасия? — прозвучал тихий девичий голос, опустошенный, усталый, похожий на мой. Я моргнула, да прищурилась. Солнце село, и на землю опустились сумерки, в которых я едва разглядела вдову, Елену. Она не стала садиться, лишь остановилась рядом, да посмотрела на меня. — Может быть… зайдете? Никита… — она сорвалась, да заплакала, комкая в руках тоненький платочек. — Н-н-икита… был бы… рад, если бы ты… пришла. Несмотря ни на что выговорила она. Я мягко сжала её руку, да сама не смогла сдержать слез, покачав головой. — Иди. Ты сейчас там нужнее… иди. Не… не оставляй его одного. Мы еще посмотрели друг на друга пару мгновений, разделяя между собой то горе, что выжигало все изнутри. Молодая вдова и та, кто ей так и не стала… Елена кивнула мне, да побрела в сторону дома по дорожке. Маленькая, хрупкая и одинокая. Ещё неделю назад горящая, мечтающая о детях с любимым, хотя знала… тоже все прекрасно знала, что не взаимны её чувства. Но верила, что может дать тепло, верила, что в сердце путь его найдет… да и нашла бы, осветила бы его жизнь, подарила бы наследников, да не успела, теперь с мужем и мечты свои похоронив. На порожке она почти столкнулась с кем-то. Тонкая фигурка что-то сказала ей, да обняла мягко, к себе прижимая, а после отпустила, секунду вслед посмотрев, да двинулась ко мне. Аня… — Привет… — пролепетала я, глянув на неё. Она попыталась улыбнуться, да только вышло это кривовато из-за того, что губы, бледные и искусанные, подрагивали. Да и сама девушка выглядела помятой и уставшей. Нос покраснел, глаза на мокром месте… сама ведь Никиту знала. Веселила его княжна Юсупова, что и меня была младше на пару годков, а он её словно сестрицу воспринимал, да по носу не обидно щелкал, цветочек какой за ухо вплетая. А сейчас… лежит у себя в доме, в гробу деревянном, да не смеется больше… холодный… — Привет… — ответила Анечка, да села рядом, к плечу прижимаясь. Теплее на капельку стало. — Настенька… ты тут весь вечер почти сидишь… пойдем домой? Отдохнуть тебе надо, а завтра… — слова застряли у Юсуповой в горле и она судорожно вздохнула, замолчав. — Не пойду. Юсупова посмотрела на меня, да не стала спорить. — Хорошо, — тихо произнесла она. — Тогда я с тобой посижу… Мы всё сделали, отпели, грехи отпустили… спокойный он там. Словно спит… Я молча положила ей голову на плечико и уставилась прямо, чувствуя, как слезы скатываются по лицу. На улице было так тихо и спокойно… ночь опускалась на слободу, и я понимала, что этот день, неумолимый, немыслимый, уже почти настал… почти настал.

***

Если ночью небо было чистым, то под утро его затянуло тяжелыми чёрными тучами. Анна, что всю ночь просидела рядом со мной, подрагивающая, но так и не отпустившая мою ладонь, с рассветом встала со скамьи и мягко провела по моим костяшкам пальцами. — Пойдём, — произнесла она тихо, почти неслышно. Слобода спала, лишь в доме за нашими спинами слышались приглушенные голоса. Я узнала голос папы Игоря и соседского мужчины, кажется Петра. — переодеться нужно. Недолго осталось. Из-за последних слов внутри хрустнул лед, что сковал меня изнутри. Недолго… Подружка смотрела на меня красными уставшими глазами, слегка прикусив нижнюю губу. Я молча встала с места, и чуть сжала тонкие девичьи пальцы, двинувшись в сторону дома. Не удержавшись, я оглянулась через плечо: все было совсем не так, как я хранила в воспоминаниях. Ни вишни, ни солнца, ни улыбающегося Никиты на пороге, лишь серое небо, холодный ветер и черная пасть дверного проёма, что вела в пустоту дома. Я опустила взгляд в землю и ни сказала ни слова, зная — сюда я больше никогда не вернусь, а потому пусть хоть в моей голове здесь все ещё будут цвести цветы. С растерянной Юсуповой я попрощалась на перекрестке, доведя её почти до калитки. Аня пыталась что-то сказать, ухватить за мои холодные пальцы, но я лишь на шаг отступила, да в другую сторону побрела. Собственный дом встретил тишиной… спокойной, не мертвой. От этой мысли по всему телу прошлась дрожь и я судорожно вздохнула, длинно всхлипнув. Тише… тише…тише, любовь моя… шептал в голове голос Никиты, да так отчетливо, что я оглянулась. Неужели показалось…? — Доченька? Папа Сережа остановился у лестницы, держа в руках черную кофту Игоря, и внимательно, с беспокойством, смотрел на меня. В несколько шагов он сократил между нами расстояние, и оставил легкий поцелуй в лоб, коснувшись сухими мягкими губами. — Подождать тебя? — спросил он вполголоса, будто бы боясь заговорить громче. Я отрицательно покачала головой. Папа посмотрел на меня несколько мгновений, но сдался и со вздохом отступил на шаг назад. — Хорошо. Лёша уже с Игорем, я буду там же, с ними… Я едва дернула головой и поднялась к себе, больше не оглядываясь на папу. Собственная комната, в которой я провела многие годы, казалась мне совершенно чужой и как будто бы ненастоящей. Я присела на край кровати, да так и замерла, чувствуя, как плотным коконом вокруг меня собирается безразличие к миру и боль, что горела, пульсировала и жила внутри моего разбитого сердца и души. Погода соответствовала моему настроению: к тому моменту как я покинула дом, с серого, хмурого неба начал капать мелкий холодный дождь. Порывы совсем не летнего ветра заставляли редких прохожих ежиться и кутаться в тонкие вещи. Капли падали на мое тело, скатываясь вниз, и тут же намочили тонкое чёрное платье, что прилипло ко мне как вторая кожа. Я шагала вперед бездумно, словно плыла по течению, лишь краем сознания замечая, что дошла до кладбища. Вокруг были люди. Знакомые, родные, и то, кого я видела впервые. Все они пришли сюда, чтобы попрощаться… все они пришли сюда, ведомые единой потерей. Стоило мне увидеть гроб, стоящий на деревянной скамье, я застыла на месте, словно заколдованная. К горлу поднялась тошнота, затряслись руки, мир закружился, обрушившись на меня со всей силой и злобой. Это по-настоящему… а там лежит Никита… и это все взаправду. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Люди, что стояли здесь, кутались в накидки, вздрагивая то ли от дождя, то ли от эмоций, я чувствовала, как огонь, пожирающий меня изнутри, вспыхнул ещё сильнее. Выжигая всё на своем пути, вплавляя счастливые когда-то воспоминания в моё сердце, заставляя его лишь сильнее кровоточить. Его больше нет. Его забрали у меня. Хладнокровно, безжалостно, жестоко — вырвали душу, да уничтожили её. Никогда не думала, что мне так будет больно, хотя Никита… свет мой ясный… предупреждал. Уже тогда такой взрослый, внутренне, не внешне, смеялся на мои наивные вопросы, да пальцы длинные в моих волосах путал. — Много, кто тебе боли в жизни этой причинит, душа моя. Случайно, иль специально — не важно. Главное не сломаться. Не поддаться мыслям тёмным, мыслям, что сердце твое бы ожесточили… потому что страшнее этого ничего нет. Когда смотришь — вот же, пред тобой, человек! Живой, ходит, бормочет что-то! — а приглядываешься, и видишь, что нет там ничего. Только что и ходит тело, а сердце в груди не бьется. Не греет оно, не болит, не прощает… страшно это. Лучше пусть уж бьется. Пусть болит. Зато горячее, живое, человеческое… Ведомая голосом Никиты, его прикосновениями, что отзывались в страдающей душе, я подошла ближе, скользнув взглядом по сторонам. Посмотреть на него я еще пока была не в силах. Как предательница… не готова. Не могу. Тогда придется увидеть, понять и признать это наконец… Не тело его держать, теплое, прижимаясь, в надежде услышать хоть еще один стук сердца, а на лицо посмотреть… спокойное… словно спящее… да в последний раз прикоснуться. По левую руку от меня стояла моя семья, а по правую Елена Серебряная. Жена, так быстро ставшая вдовой, с целым кладбищем в глазах, где она хоронила не только мужа, но и свою любовь и надежды, крепко сжимая подол платья в побелевших кулачках. Беги отсюда… беги, пока и тебя рядом не положили… Я снова вздрогнула, услышав его голос. Люди вереницей подходили к гробу, да прощались с князем — каждый по разному. Мужчины прощались сдержанно, по-воински, без лишних расшаркиваний, женщины были более эмоциональны. Юсуповы подошли всей семьей. Вяцлав Александрович подошел первым — как всегда статный, сейчас натянутый, как струна — за ним, чуть погодя, подошла вместе матерью Аня. Девушка склонилась к гробу, да оставила внутри маленький голубой цветочек. Незабудка… Когда настала моя очередь прощаться, то я на деревянных ногах подошла вперед и сделала глубокий вдох перед тем, как открыть глаза и посмотреть на… Никиту. Он лежал там и был таким спокойным и умиротворенным, будто бы и впрямь спал. Холодные капли дождя падали ему на лицо и безразлично скатывались вниз, перемешиваясь с моими слезами. Они срывались с моего подбородка и разбивались ему о грудь, где за ребрами была тишина. Больше никакого биения… больше никакой легкой дрожи и хриплого смеха… больше ничего… только мёртвая тишина. Вздрогнув всем телом, я посмотрела на Никиту и поняла, что это всё — конец. Больше я его никогда не увижу. Не прикоснусь. Не услышу. Не поговорю. Я склонилась, словно что-то внутри меня сломалось, почти упал лбом ему на грудь. Заставила пальцы, что судорогой свело на деревянном бортике, разомкнуться, и провела по его ледяной щеке, все еще слегка колючей из-за бороды. — Ты снова оставил меня, душа моя… — едва слышно прошептала я. — Но ты вернешься, пусть даже через сто веков… Оставить поцелуй… последний поцелуй, было невыносимо сложно. Я прижалась губами к его лбу, да так и застыла, не в силах более пошевелиться. Если сделаю шаг — придется расстаться. Навсегда, навеки, позволить зарыть в холодную и рыхлую землю, туда, где темно, холодно, одиноко и… спокойно. Да, спокойно… — Спи, моё счастье… спи. Шаг назад сделать я не смогла — глаза застелили слезы, но я смотрела на Никиту и пыталась запомнить его, отпечатать в голове, чтоб остался там — помог Лёша, что мягко подхватил меня под плечи и увёл обратно, к родителям. Накатила слабость, как и полное осознание происходящего, я вцепилась в брата, и плотно сомкнула губы, чтобы не издать ни звука. А слезы… пусть катятся. Пусть вместе с дождем уходят, да в этой земле останутся. Когда в гробу подошли мужики, чтобы опустить его в могилу, по толпе прокатился шепот. — Царь идёт… Царь…! Я застыла, словно пораженная громом. Ярость вспыхнула во мне, как сухое дерево после удара молнией, да расколола надвое. Не мог не явиться, Иван? Не мог на дело свое чёрное не поглядеть? Люди почтительно расступались по сторонам, давая дорогу Государю и нескольким его опричникам, что следовали неотступно, словно тени. Царь подошел к гробу, да что-то проговорил, скорее всего молитву какую — его я не слышала. Стояла, крепко пальцы на поясе сцепив, чтобы не кинуться вперёд, да не вырвать язык его лживый. Легким прикосновением к плечу за спиной появился папа Серёжа, Игорь и Лёша тоже стали чуть ближе. А я все смотрела на Ивана, да никак не могла взгляда отвести, хотя знала, чувствовала, что там, совсем рядом, стоит Фёдор. Стоит, да тоже глядит, но на могилу и многое думает, с Никитой прощается. Ведь знал его. Знал и предал. Царь что-то положил Никите на грудь — крестик, обычный, деревянный — да отошёл прочь к бедной Елене, дав отмашку мужикам опускать гроб, и тихо заговорил со вдовой. Я, не моргая, отчего слезы продолжали катиться по лицу, наблюдала за Иваном, и слышала, как скрипят верёвки, протянутые под деревянным ящиком. В толпе кто-то громко заплакал, женщины затянули погребальную песнь. А я всё смотрела-смотрела и смотрела, только сейчас заметив за спиной Елены строгую фигуру Марии Темрюковны — царица выглядела холодно и отстраненно, как и всегда. Разум холодный, да сердце изо льда. За её плечом возвышался Волков, почему-то сейчас совсем на себя не похожий. Его я видеть привыкла с огнем внутри, что ярче разгорался, когда на Аню смотрит, а сейчас потух… огоньки только тлеют, будто затушил кто скоро, неаккуратно, ведро воды опрокинув… В глазах, глубоких, страшных, больше не звездное небо отражалось, а гроза, что погубить может. Потерялся… себя потерял, когда руки вновь в крови запятнал, да не чужой, а брата… И ты, волчок, и ты предал… Верный слишком. Вот потому и предал. Первую горсть земли кинула Елена придерживаемая кем-то из родственников. И видно было по лицу, что не держи её — и сама туда отправилась бы, но не могла. Только для одного та могила… всем остальным придется жить… или выживать. Собственные пальцы я разомкнула с силой, да выпустила горсть, что сорвалась вниз как и последнее прощание с моих губ, глухим стуком разбиваясь о деревянную крышку. Я развернулась, да пошла прочь, больше не обращая ни на кого внимания. В голове, да и на душе, было пусто, а сердце будто бы прижал неподъемный камень. Тяжело и больно. На поминки я не пошла. Язычница. Своё последнее «прощай» я оставила за спиной, погребенное под землю. Дождь, казалось, разошелся во всю. Холодный ветер хлестал по щекам, а я словно оцепенела, бездумно шагая вперед. В голове звучал шёпот, знакомый мне с самого детства и в тот же момент незнакомый совсем. Родной и чужой одновременно, он обволакивал сознание, и пел мне на древнем языке колыбельную. Боль прошедших дней застилала глаза. Смерть и предательство. Разве этого я заслужила? Разве того заслужил он? Быть наказанным за любовь?.. А кто он…? Кто наказан? Никита…? Или… Иван? За любовь, что проклятьем на черной душе лежит. Что сжигает, пожирает, что светлыми ростками пробивается, да тут же погибает, под рукой его жестокой?.. А что за любовь, что все в смерть превращает? Что вместо счастья и надежды дарует лишь забвение? Холодное, пустое, ненавистное… спокойное…

Не забвение, ведьма. О с в о б о ж д е н и е.

Да… освобождение. Шёпот кружился вокруг меня, словно осенние листья в лесу на ветру. Свободные… в полете… в падении… — Настя! Я услышала, как кто-то зовёт меня. Живые голоса, что пробились прямо в голову, на какое-то мгновение заглушая чарующий шепот… Перед глазами прояснилось в один миг. Резкий порыв ветра ударил в лицо и чуть не сшиб меня с ног, я пошатнулась, взмахнув руками. Откуда-то послышался крик и тогда я поняла, что возле меня — никого. Все стояли внизу. Далекие и маленькие… а вокруг меня было лишь серое небо, да скользкая от дождя черепица, что была под ногами. Сама я стояла на одной из самой высокой башни дворца, почти что на самом её краю. Даже несмотря на хлеставший дождь я могла заметить людей внизу. Родители, Лёша с Кириллом, да Анечка. Толпились почти у самой башни, головы вверх задирали, да кричали что-то… даже Фёдор, что стоял там же, вверх глядел, но молчал, наверняка сведя красивые губы в тонкую нитку. — Анастасия! — громыхнул голос государя, что дрогнул на конце, и я почувствовала, как меня охватило лихое веселье. Страшно, Ванечка? Чего испугался? Своими глазами смерть увидеть? Аль ещё одну Настеньку на руках держать, к сердцу прижимая, да молить, чтоб осталась? Чтоб дышала? Чтоб сердечко её еще раз ударилось, чтоб птичкой беспокойно затрепыхалось? Чтобы улыбнулась, засмеялась, да жила… неважно как, неважно с кем… чтоб жила, да радовалась солнцу и дню новому? Так и я того молила. Но ты не услышал. Своими руками отобрал. — Настя! Голоса родных и близких слились в один, пробуждая что-то в моей застывшей от холода душе. Я слышала их отчаяние, страх и мольбу, но почему-то сейчас я и не думала о том, чтобы возвращаться обратно. Стоя здесь, на краю, я чувствовала, как древняя магия, дарованная мне при рождении, мягко обнимает и баюкает, словно дитя малое. Не ожидая ничего, давая время и свободу на выбор, шепча о спокойствии и освобождении.

Огнем ты уже сгорела, ведьма. Ничего почти не осталось. Так ступи вперёд, ветер обними, да каплей вниз, к земле сорвись… одним целым стань. Заждались они тебя, хозяйка. Заждались…

Я занесла ногу над краем, и тишина, окутавшая всех внизу, окружила и меня. Дождь, до того льющий во всю силу, стал тише, и теперь падал на плечи и тело мягко, словно поддерживая каждым прикосновением. Ветер, принесший с собой шёпот папы Сережи — не забирай, отпусти её… рано ей за грань, пожалуйста, не забирай! — приобнял, толкая вперёд. — Стой. Другой голос, родной, любимый и ласковый, прозвучал совсем рядом. Я обернулась и застыла, увидев… Никиту. Точнее его… дух. Он выглядел так же, как и всегда — с привычной колючей бородой, добрыми сияющими глазами, и легкой улыбкой, что гуляла на сладких губах. На лице его не было ни капли печали или усталости, лишь умиротворение и какая-то мудрость, что поселилась в каждой черточке лица. — Душа моя? — пролепетала я, не сумев сдержать счастливой улыбки. Сухие губы, треснутые и искусанные, отозвались неприятной болью, но я не обратила на неё внимания. Князь подошёл ближе, касаясь моей щеки своей рукой. Только сейчас я поняла, что Никита словно покрыт какой-то завесой, а потому и выглядит так, словно во сне, но прикосновение его отдало теплом. — Скажи, что пришел за мной… — прошептала я, треснувшим голосом. По щеке прокатилась слеза. — Забери меня… Я не рискнула коснуться мужчины — боялась, что как только коснусь, то видение исчезнет… а Никита… улыбался так, будто бы все-все-все знал. Читал мои мысли, читал мое сердце и душу. И знал теперь так много, глядя на эту жизнь, земную, что осталась за его плечами, с бесконечной любовью, как старик смотрит на внуков своих… — Попрощаться с тобой не успел, Ася. Не мог уйти так, ни сказав ничего, — произнес он, а я вздрогнула. Никита продолжал безжалостно. — Ты должна остаться здесь. Рано уходить, душа моя. Семья, друзья. Будущее. И так много счастья… позволь его той маленькой девочке, что смеялась, вплетая в волосы цветы. Позволь… — Нет для неё счастья… нет… и как же ты? Твое счастье, твое будущее? — Конечно есть, — улыбнулся мне Никита, и мягко стер с моей щеки слезинку. — А я теперь свободен. В моей душе нет нет ненависти, я всех простил. Даже царя… и ты найди в своем сердце прощение. Для него. Для себя. В лучшем мире мы обязательно встретимся, а пока… прошу тебя, не тоскуй обо мне. Живи, моя девочка, живи… Никита улыбнулся так, как улыбался мне раньше. Так, словно был жив… а после склонился ближе, да прикоснулся поцелуем, что на вкус был как соль и ветер, а после развернулся и, больше не глядя, пошел прочь, на свет, что становился всё ярче. — Никита! — воскликнула я и дёрнулась за ним вперед по мокрой черепице. Нога скользнула в сторону и я вскрикнула, когда мое тело потянуло назад. В пустоту. Призрачный образ Никиты растворился и исчез за краем крыши. Я взмахнула руками, в попытке ухватиться хоть за что-то, но ветер ударил мне в грудь и я сорвалась вниз. Внизу закричали и я зажмурилась. Я не хочу умирать. Не хочу, чтобы родители это видели. Не хочу, чтобы тело мое, поломанное, как куклу, на руках держали, да омывали слезами. Не хочу, чтоб ненавидели, чтоб сердца тоской заливали. Не хочу такого спокойствия. Не хочу, не хочу, не хочу! Жить хочу. Родителей обнять, на свадьбу брата посмотреть, подруге счастливой улыбнуться, да жизнь новую поприветствовать… губы сладкие поцеловать, даровать Фёдору прощение. Чтобы услышал и понял. Что не проклят — оступился… ведь тому, кто клянет себя за проступок, туда, в пучину адскую, ещё рано. И Ивану… в глаза заглянуть хочу. Чтоб увидеть и понять — зачем сделал это? Неужто в сердце ничего совсем не осталось? Не верю… не верю.

Тогда живи, ведьма. Плачь. Смейся. Умирай. Твоё это все.

Живи, да живой будь.

Я знала, что земля была рядом. Знала, что полёт не может быть вечным, а потому зажмурила глаза, готовая ко всему, но… что-то мягкое и нежное обволокло меня, словно в родительских объятьях, да опустило на ноги, что тут же подогнулись. Морок перед глазами исчез и я рухнула на колени, ударившись коленями и твердую землю. Под руками была грязь, по волосам и телу стекали капли дождя, а я распахнула глаза, чувствуя, как дрожат губы. Жива. Словно переродилась — здесь и сейчас. Слова Никиты все ещё блуждали в голове, а древний шепот совсем затих, уходя куда-то в глубину сознания, но я знала и чувствовала, что сила со мной, готовая защищать и даровать второй шанс. В плечи кто-то вцепился дрожащими руками, надавливая сверху. Теплый кафтан перед глазами был богатым, с вышивкой и камнями, а потому я дернула уголком губ, и поднялась на ноги, скидывая руки, тяжелые и гнетущие, с плеч. Дернула подбородком — на лице грязь и тонкие дорожки от слез — и посмотрела ему в лицо. Глаза Ивана — карие, темные, злые — сверкали беспокойством и яростью. Рядом стоял бледный и перепуганный Басманов, позади слышались скорые шаги родителей и тихий шепот и молитвы подруги, что намертво вцепилась в Волкова, не в силах сдвинуться с места. Мы с Иваном несколько долгих мгновений смотрели друг другу в глаза. Молчание между нами разрушил звук звонкой пощечины. Моя рука горела, как и сердце, что сильно колотилось в груди. Мужчина удивленно моргнул и в неверии коснулся собственной щеки. Глаза его стали лишь темнее и глубже. Он дернул рукой, в попытке меня схватить, но я сделала шаг в сторону и почти что выплюнула, наслаждаясь его поражением и страдая от своей горящей души. — Тронешь — прокляну, — пообещала я и Иван отшатнулся, поняв, что я не шучу. Фёдор попытался сказать слово, но я уже прошла мимо него, лишь на мгновение задержавшись у родителей. Обняв их и шепнув пару слов папе Сереже, я двинулась прочь с царского двора, оставляя всех за спиной. Прости, Никита. Чтобы найти прощение в своем разбитом сердце мне потребуется больше времени…