Закопанные на севере

«Иден»        Он протягивает мне ее фото. Я беру его в руки, на нем она улыбается. Никогда не видел, чтобы она улыбалась. Когда она улыбается, она выглядит иначе. Широкая улыбка кажется такой искренней и живой. Мне она никогда не улыбалась за всё то время, что провела в нашем доме. На фото у нее длинные светлые волосы, матовая кожа с едва заметным румянцем, чистые серые глаза, смотрящие куда-то вдаль, словно сквозь объектив фотокамеры. - Мистер Роу, Вы знали эту девушку? - Прошу, зовите меня Иден, мистером Роу звали моего отца, а я до сих пор не отошел от его смерти, пожалуйста, - я прошу его со всей своей любезностью, на какую вообще был способен. - Иден, девушка на фото тебе знакома? - Конечно, мы прожили вместе четыре прекрасных месяца, - я слегка улыбаюсь, но очень скоро переворачиваю ее фото лицом вниз и заглядываю ему в глаза, - мне сложно видеть ее живой. - Как она оказалась у вас дома? – он скрещивает руки перед собой, но при этом наклоняется чуть вперед, хочет контролировать ситуацию. - Зимой того года она попала под колеса моей машины, когда я возвращался домой. Я провел ночь в центре Грейт-Фолс в придорожном мотеле, на улице была такая пурга, что все дороги замело, а потому выехал с утра. Из-за тумана я не сразу ее заметил, она, будто бросилась под колеса, но мне удалось вовремя затормозить. Когда я посадил ее в машину, мне показалось, что она была немного не в себе. - Что ты имеешь в виду? – он записывает мои показания в свой блокнот и периодически подымает на меня свои усталые глаза, чтобы вновь всё запомнить.        Была в его глазах эта странная тьма, та самая тьма, которую я видел во всех остальных, кто, так или иначе, попадал за порог нашего дома. Словно мрачная тень пережитого ужаса, виновником которого он стал, навечно отпечаталась в его глазах. - Иден, что конкретного ты увидел в ней странного? - Она была чем-то напугана, будто за ней гнались, у нее были мокрые от дождя волосы, вымокшая одежда, мне показалось, что она откуда-то бежала, причем бежала долго, судя по ее состоянию. - Что было дальше? - Буквально через пятнадцать минут пути она вырубилась прямо у меня в машине, я не знал, куда ее везти, да и она не сказала. Решил, что пусть пока будет у нас, дом у нас большой, просторный, места бы всем хватило. - Хорошо, - он чиркает в блокноте и вновь смотрит на меня этим взглядом, полным кошмаров прошлого, - когда ты ее привез к себе домой, она попыталась что-то объяснить? - Да, она сказала, что пыталась покончить с собой, сказала, что решила броситься под машину, говорила, что не хотела жить. - Она объяснила, почему? - Говорила, что у нее непростые отношения с родителями, что они поссорились накануне, вроде как, выгнали ее из дома, а ей некуда было идти, собственно, в конце концов, по этой причине она и осталась у нас, - я киваю головой в подтверждение своим словам и смотрю на его реакцию.        Прядь его черных, сальных волос выбивается и спадает ему на лицо, пока он продолжает запись в своем блокноте, на котором напечатана государственная эмблема США. По его грязному воротнику видно, что он торчит здесь не первые сутки. Худощавый коп, с жилистыми руками, военной выправкой и острым взглядом. Наверное, заканчивал какую-нибудь полицейскую академию или что-то в этом духе, не смотря на непрезентабельный вид, в нем чувствуется выдержка. Молодой, полный энтузиазма, но пока еще не хлебнувший горького опыта. И всё-таки его глаза не давали мне покоя. - Иден? - Простите, что Вы сказали? – я снова включаюсь в процесс, сталкиваясь с ним взглядом. - Почему ты не позвонил в полицию, почему ты оставил ее у себя? - Я поверил ей, - я пожимаю плечами, изображая наивность, - просто поверил в ее историю, мне стало ее жаль, искренне жаль. Девчонке и впрямь не повезло, я не мог снова выкинуть ее на мороз, поймите меня.        Он задерживает взгляд на моем разбитом лице. Моя голова перевязана бинтами, они диагностировали у меня сотрясение мозга и перелом костей черепа, я валяюсь в местной больнице уже порядка недели, но выписывать отсюда меня пока не спешат, говорят, что это может быть опасно.        Мне наложили двадцать швов, моя башка была расколота в двух местах, как проклятый орех. Первое время я постоянно чувствовал локализованную боль и падал в обморок. Врачи пугали меня тем, что я могу начать терять какие-то либо фрагменты памяти, но всё было на месте. Сегодняшний допрос был первым с момента, как меня сюда доставили. До этого копам не позволяли со мной контактировать. Когда этот тип вошел ко мне в палату, я сразу понял – я подозреваемый номер один. - Иден, расскажи, какие у вас были отношения с Грейс Уорд?        Странно, но я даже не знал ее фамилии. Я мало, что о ней знал, если быть честным. Только то, что на ее счету был малыш Генри и то, что у нее неплохо получались лимонные пироги. - Честно? – я смущенно улыбаюсь, глядя ему в глаза, - мне она сразу понравилась, было в ней что-то такое, особенное, понимаете? Черты ее лица были похожи на черты лица моей матери, да и готовила она примерно так же, как только я ее увидел, я сразу почувствовал в ней какое-то ммм… родство, что ли. Будто, она та самая.        Его лицо не меняется, он просто продолжает записывать мои показания в свой блокнот с дурацким государственным символом. Не люблю чертовых орлов, слишком уж у них надменный взгляд. - На ее теле найдены многочисленные ушибы, гематомы и старые раны, ты уверен, что ваши чувства были взаимны? – этот вопрос он задает с очевидной издевкой. - Многие из них были нанесены до того, как она попала в наш дом, по ее словам, отец с ней обходился весьма грубо. Осмелюсь предположить, что так оно и было. - Некоторые ее синяки более свежие. - Не стану отрицать, порой я бываю не сдержан, а Грейс знала, куда надавить, чтобы меня спровоцировать. - На почве чего происходили ваши основные конфликты? - Грейс была помешана на детях, мечтала о нормальной семье, о детях, о жизни вдали Монтаны, хотела уехать подальше отсюда, куда-нибудь на побережье. Думаю, дети ей были необходимы, как гарантия того, что ее не вышвырнут отсюда, как вышвырнули из ее собственного дома. Меня же дети интересовали в куда меньшей степени, тут мы не сходились, что поделать. - Однако, на момент смерти, она была беременна, ты знал о ее беременности, Иден? - Знал, но отказывался верить. Был момент, когда нам пришлось купить с десяток этих тестов, чтобы убедиться. У меня и тогда оставались сомнения, настолько я не хотел это принимать. - Ты знал, что она находилась в розыске, Иден? - Что? В каком еще розыске? Об этом я ничего не знал, - я лгу, глядя ему в глаза, не забывая при этом состроить удивленное лицо. - Мне сложно в это поверить, Иден, по всем телеканалам велась трансляция репортажей, нельзя было это просто не заметить. - Видите ли, после смерти наших родителей, телевизор мы не включаем, - я придумываю на ходу, - раньше мы смотрели черно-белые фильмы Билли Уайлдера или Сидни Люмет всей семьей, это было что-то вроде традиции. Но эти традиции умерли вместе с нашими родителями и сейчас навевали лишь плохие воспоминания. - Что стало причиной вашей последней ссоры, повлекшую ее смерть, Иден? - Она хотела уйти, хотела быть свободной, я настаивал на том, чтобы сделать аборт, ведь я не планировал становиться молодым отцом, а Грейс хотела семью, нормальную семью, понимаете? Наши цели были слишком разными. - Ты произвел выстрел с расстояния восьмисот пятидесяти футов из охотничьего ружья, скажи, у тебя есть лицензия на оружие? - Конечно, я занимаюсь этим профессионально, что-то вроде хобби. Отец меня выучил, прекрасный был человек. - Ты произвел три выстрела, Иден, лишь последний поразил цель. - Обычно я попадаю с первого раза, но здесь ситуация была иная. Кроме того, первый выстрел был намеренно сделан мимо, я надеялся, что это ее остановит, и она одумается, вернется и всё будет, как раньше. Я не хотел ее убивать, видит Бог, я этого не хотел. Это было крайней мерой, я был в отчаянии. Я чертовски сожалею об этом. - Расскажи мне о ее последних минутах жизни, до выстрела. - До этого я много думал о ее словах, о свободе и прочем. Я решил дать ей то, чего она хочет, чего всегда хотела. Решил дать ей эту свободу, - я смотрю в его глаза и почти не лгу ему, рассказывая это, - мы тогда стояли на крыльце. Я поцеловал ее в последний раз, сказал ей, что она свободна, что она может идти. И она ушла. - Что было дальше? - Я не смог ее отпустить, как ни пытался, - я опускаю голову, тереблю бинты на руках, кусаю губы, пусть думает, что мне до сих пор больно, хоть это и не так, - я любил ее, понимаете, любил, как никого. Я смотрел, как она уходит вдаль и понимал, что не могу позволить ей сделать это, не могу просто отпустить ее. Мне невыносимо было смотреть на ее удаляющийся силуэт, в голове, будто что-то щелкнуло, и я вернулся в дом за ружьем, я хотел остановить ее любым доступным способом. Я до сих пор не понимаю, почему я выбрал именно этот.        По моему лицу текут слезы, такие же лживые, как и всё мною сказанное ранее, я закрываю лицо руками и шумно всхлипываю. Мои плечи содрогаются от рыданий, мне больно, мои руки трясутся от накатывающего ужаса осознания. От боли утраты. Я знаю, как выглядит эта боль. Я знаю, как выглядит скорбь. Как она уродует лицо и заставляет тело сгибаться вдвое от беспомощности. Как она заставляет тебя задыхаться от переполняющих эмоций. Как заставляет тебя выть от горя и отчаяния, царапать стены и рвать ногтями кожу, мне хорошо знакома скорбь. И я хорошо умел изображать ее во всей своей красе. - Мне так жаль, если бы всё можно было вернуть обратно, если бы только было возможно… - я снова всхлипываю и растираю слезы по мокрому лицу.        Он с пониманием протягивает мне бумажные полотенца, дает мне паузу на то, чтобы успокоиться и снова продолжает свой допрос. Переворачивает лист своего блокнота с орлом и вновь продолжает записывать каждое сказанное мною слово. - После того, как был произведен выстрел, что ты сделал? - Я вспорол ей живот, - я прикусываю губу и снова растираю лицо, - когда я вернулся за ружьем, я взял с собой филейный нож, такой, знаете, для филирования рыбы или приготовления карпаччо. - Зачем ты это сделал? – он щурит глаза, искренне не понимая. - Я хотел убедиться, что она действительно была беременна. Как я уже говорил, я не верил в это. Я просто хотел узнать правду. - Твой брат, Илай, находился на месте ее убийства, когда он приехал в участок, его руки были в крови. Как он там оказался? - Илай ждал этого ребенка даже больше, чем она. Он был ему дорог, очень дорог. Я не понимаю, почему, - я мотаю головой искренне не понимая этого на самом деле, - может потому что его собственный брат Итан нас бросил и укатил в Орегон, даже не попрощавшись. Илай странный малый, один дьявол знает, что творится в его голове.        Я снова вспоминаю его обезумевшее лицо, гримасу ужаса и боли, выражение полного отчаяния и смятения, это было лицо человека, пережившего великую утрату, лицо человека, у которого вырвали кусок чего-то по-настоящему ценного. Даже сейчас я с болью вспоминаю его лицо. И даже в своих воспоминаниях мне кошмарно видеть его таким. - Он был в отчаянии, он вообще не понимал, что происходит, он, словно в тумане был. Он любил ее и этого ребенка. Они хорошо ладили, постоянно что-то вместе делали, готовили, качались на качелях под дубом. Он даже имя ему дал, ребенку этому. Когда я выстрелил, он побежал к ней, пытался сделать хоть что-то, пытался ей как-то помочь. Мне чертовски жаль, что всё вышло так, а не иначе, правда.        Он встает, чтобы открыть окно, палата наполняется свежим весенним воздухом с запахами больничной кухни и автомобильного масла. Маленькая крошечная палата с белыми стенами, кажется, будто я нахожусь здесь целую вечность. Ко мне не пускают никого, во избежание контакта, они говорят, что мы не должны общаться до суда. Сложно объяснить, как мне не хватает их обоих. Илай и Эйрин, какую версию событий расскажут они? - Могу я задать еще парочку вопросов? - Конечно, кэп, сколько угодно, - я киваю головой. - Эйрин Вайсс тоже проживал вместе с вами? - Да, последние полгода, если не больше, ни то чтобы ему негде было жить, просто Эйрин по жизни был несколько одинок, жизнь его не плохо так помотала, в какой-то момент он решил всё поменять. То, как он жил раньше, его больше не устраивало. Вот и всё, - я пожимаю плечами, подытоживая. - Ты знал, что некоторое время он считался без вести пропавшим? - Да, я знал об этом, я видел листовки с его фото на дверях супермаркета. Однажды я сказал ему об этом, но он предпочел оставить всё так, как есть. Сказал, что хочет начать новую жизнь. Я не стал настаивать. - Это он оказал тебе первую помощь? - Да, если бы не он, я был бы мертв, - я нежно улыбаюсь, вспоминая о нем, - он заштопал меня, наложил повязку, сделал какой-то укол, сидел со мной всё это время, не отходил от меня ни на шаг.        Эйрин – настоящий подарок моей жизни. Я часто думал над тем, почему именно его жизнь подтолкнула ко мне. В наказание ему или в награду мне. Он и по сей день оставался самым странным пятном в моей жизни, но он был необходим мне, как воздух. - Через час приехала машина скорой помощи, вероятно, Илай вызвал, когда добрался в город. Так мы все и оказались здесь. - Какие отношения вас с ним связывали? - У нас прекрасные отношения, для меня он всё равно, что младший брат. Иногда мне кажется, что он просто занял место нашего среднего брата, настолько он вписался в нашу семью, - я неосознанно улыбаюсь, когда говорю о нем, - он дорог мне так же, как и мой собственный, родной брат. С ним ведь всё в порядке? - Мистер Вайсс находится сейчас с твоим братом. Всё в порядке. - Хорошо, я беспокоюсь за них обоих, - я вздыхаю с облегчением, но по-прежнему так же невыносимо хочу вновь их увидеть. - Ладно, думаю, на этом мы закончим. - Если у вас возникнут еще вопросы, кэп, я с радостью на всё отвечу. Я готов с вами сотрудничать, - я говорю это так честно и так открыто, как могу, - если нужно, я подпишу все признательные показания. Своей вины я не отрицаю. - Завтра мы еще увидимся.        Он не спросил у меня ничего про наш дом и про какие-либо улики, найденные там, очевидно по той причине, что они ни черта там так и не нашли. Не зря эта паранойя преследовала меня последние дни, только благодаря ней, мы смогли подготовиться к тому, что нас ждало теперь. Я такие вещи чувствовал как никто другой. Сейчас главной задачей было дать признательные показания для того, чтобы они лишний раз не рылись в остальных грязных секретах нашей семьи. Они не черта не докажут, если что-то обнаружат, но всё равно, лучше не давать им повода. - Кэп, могу я задать один вопрос? - Что ты хочешь знать? – он захлопывает свой блокнот и кладет его во внутренний карман пиджака. - За что Грейс разыскивали? - Она обвинялась в убийстве четырехлетнего Генри Моргана, на его шее были найдены следы удушения. - Следы удушения? – я уточняю, ведь информация, которую нам скормила Грейс, немного отличалась. Тогда она говорила, что он подавился сам, проглотив игрушку из-под хлопьев для завтрака. - На шее Генри обнаружили борозды от нейлоновой веревки, такие используют для кемпинга, родители погибшего Генри Моргана часто выбирались на природу, веревку она нашла у них дома, там же ее и бросила, когда всё произошло. - Не может быть, - я искренне удивляюсь, мотаю головой, не веря в это, - серьезно? Зачем она это сделала? - Родители погибшего говорят, что она сделала это из мести их дочери. Они были знакомы по кампусу и что-то сильно не поделили. - Невероятно. Я не знал об этом. Она ничего про это не говорила, совсем. - Иначе бы ей не удалось оставаться у вас так долго.        Я знал, что с Грейс что-то не так, я это чувствовал с того самого первого момента, как увидел ее, но предположить, что до такой степени, я был по-настоящему удивлен за долгое время. Эта сучка умела удивлять, как ни крути. Быть может, и со всеми теми, кто появлялся в нашем доме, на деле, всё обстояло куда более хуже, чем они нам рассказывали. Этим проклятым людям нельзя было верить, я всегда это знал. - Спасибо, - я протягиваю ему руку, он не сильно ее жмет, - слушай, кэп, что со мной теперь будет? - На твоем месте я бы нашел хорошего адвоката, Иден. - Само собой, - я киваю, разочарованный тем, что он не дал мне определенности, - слушай, кэп, а что там с моим братом? С ним всё в порядке? Могу ли я его увидеть? - Твой брат в порядке, его уже допросили. Ты сможешь увидеть его только на суде. А ты, все же, подумай над адвокатом, - он забирает папки с бумагами и направляется к выходу, - до встречи.        Сколько мне могло грозить за убийство беременной девки, которая намеренно и хладнокровно убила чужого ребенка? Я опустился на подушку и до сих пор не мог думать ни о чем, кроме Илая. Что с ним сейчас происходит? О чем он думает? Думает ли он обо мне? Где он? Простит ли он меня хоть когда-нибудь? Сколько будет длиться следствие? Когда я смогу увидеть и снова обнять его?        Я не злился на него за то, что он поступил так. Не злился. Может только первое время, но я его понимал. Я забрал у него самое дорогое, что у него было. Как еще он мог отреагировать? Как бы отреагировал я на его месте? Он нашел в себе силы поступить человечно и позвать на помощь, несмотря на то, что я отнял у него всё. Мой брат был сильнее, чем я всегда считал, и он доказал мне это. ***        Новый день начался с подписания признательных показаний и поиска адвоката. Я нанял лучшего, которого только мог себе позволить. Я знал, что сяду за решетку, вопрос был лишь в смягчении наказания. Признание вины. Сотрудничество со следствием. Обвинение Грейс в убийстве Генри. Они даже вспомнили ту шумиху, с найденной нами Эбигейл Мур, которая считалась пропавшей. На первой полосе местных газет было опубликовано мое фото с шефом полиции на фоне ратуши, люди знали, кто я и как я характеризовался. Меня знали местные, и никто не мог сказать обо мне ничего плохого. Всё это играло мне только на руку.        После выписки из больницы меня взяли под стражу и поместили в следственный изолятор. Окончания следствия я ожидал, будучи там. Иногда ко мне приходил мой адвокат, иногда тот коп, который допрашивал меня еще в больнице. Он вел мое дело, и на секунду мне показалось, что он проникся моей историей, моей болью, моей утратой.        С каждой нашей встречей я всё больше делился с ним своим горем и любой полезной для него информацией, и помимо тьмы в его глазах я видел еще и сочувствие, не такое, какое обычно выжимают из себя, чтобы показаться вежливым, а настоящее, будто где-то в глубине души он понял мои чувства. Он смотрел на меня так, будто перед ним сидел не безумный ублюдок, застреливший беременную девчонку, а человек, которому просто не повезло оказаться в такой ситуации, хотя на деле он был неплохим.        Однажды он принес мне банку колы, хоть это и запрещено, и тогда я понял, что он у меня на крючке. Если ко мне проникнется он, сторона обвинения, то проникнутся и все остальные. Его расположение мне было необходимо, как ничье другое. И с каждым днем я добивался его всё в большей мере. Однажды я даже разревелся у него на плече, показывая то, как мне не хватает моей любимой Грейс и милого младшего брата. Если на счет Грейс я лгал, не краснея, то на счет брата я не лукавил. Каждый день без него казался мне чертовой вечностью. Ситуацию еще подогревало и то, что я не знал, простит ли он меня когда-нибудь или нет. Илай не выходил у меня из головы всё это время. А однажды ко мне на свидание пустили Эйрина, моему счастью не было предела. Правда, сложно описать, насколько я был рад его видеть. - Эйрин, милый, - я крепко прижимаюсь к нему всем телом, - я не верю, что ты здесь.        Я чувствую своей кожей, как стучит его сердце, я трогаю его мягкие темные волосы, обнимаю его за плечи, вдыхаю родной запах дома и будто возвращаюсь в то время, когда мы все были вместе, и никто не пытался лезть в нашу семью. Я трогаю руками его лицо, смотрю в его родные зеленые глаза и не могу сдержать улыбки. Он, правда, стоит передо мной. - Как же я рад тебя видеть, Иден, - он смотрит на меня этим чистым, искренним, любимым взглядом, - меня не хотели пускать, говорили, пока допрос не окончен, нам нельзя видеться. - Таковы правила, - я сажусь напротив и не могу оторвать от него глаз, - как вы живете? У вас всё в порядке? Как Илай? Он приедет? - Мы не покидали наш дом, без тебя там стало ужасно пусто. Илай всё еще злится на тебя, он не приедет. Он с трудом переживает случившееся, честно говоря, я не представляю, как он вообще держится. На него больно смотреть, Иден. - Передай ему, что я люблю его, люблю и жду. Очень жду. Хорошо? - Ну конечно, Иден.        В конце концов, они объединили дело, по которому проходила Грейс, и дело по которому проходил я, в одно. Всё было прозрачно, как стекло. Признательные показания, минимум свидетелей преступления и максимум смягчающих факторов. Скоро должен был состояться суд, а меня не волновало ничего, кроме Илая. Я ждал суда, лишь для того, чтобы увидеть его вновь, хотя бы на этот короткий миг. Меня не пугало, осудят ли меня другие люди, меня пугало, не осудит ли меня он. Мне важно было лишь его прощение, с остальным я бы справился. ***        В суде стояла гробовая тишина. Весь зал замолк в ожидании приговора. Слышен был лишь стук каблуков в коридоре, да скрип половиц в зале. Народу собралось столько, что зал был забит битком. Помещение залито солнечным светом, никто не издает ни малейшего звука. Здесь также находятся родители убитого Генри Моргана, они не смотрят на меня как на убийцу, я бы даже сказал, они смотрят на меня с благодарностью. Они не кивают мне и не показывают признаков согласия, но их глаза говорят о том, что я всё сделал правильно и они меня не осуждают.        В зале сидит Илай с Эйрином, они выступали в качестве свидетелей. Удивительно, что ни один из них так и не обмолвился о том, что творилось в нашей семье последние три с лишним года. Ни на суде, ни во время следствия никто из них и слова не сказал о каком-либо насилии или убийствах, свидетелями которых они по-настоящему стали. Все эти люди, молодые и старые, парни и девчонки, задушенные, утопленные, зарезанные, отравленные и сожженные моими руками, навсегда канут в прошлое, которого теперь не существовало ни для кого, кроме нас. Я до сих пор не мог поверить в то, что они просто умолчали об этом. Главный секрет нашей семьи так и не стал достоянием общественности.        Мою судьбу будет решать суд присяжных. Двенадцать рандомно подобранных человек. Кем они меня видели? Кровожадным, безумным ублюдком, или человеком, у которого мог быть шанс на жизнь? От них зависела моя судьба и весь этот цирк со слезами, раскаянием и болью потери мне пришлось разыгрывать перед ними. Я смотрел в их безучастные лица и с заплаканными глазами, полными горя говорил о том, как мне жаль, о том, как я виноват перед ней, о том, что у меня и в мыслях не было ее убивать. Что я отдал бы всё, что угодно, лишь бы вернуть всё обратно, снова стать той прекрасной семьей, какой мы были когда-то. Я задыхался от боли и ужаса, говоря, насколько сильно я ее любил, и кто-то из них купился на это. Люди в зале четко разделились надвое, на тех, кто считал меня психически-больным ублюдком, который убил беременную девушку, и тех, кто считал, что она заслужила смерти за то, что сделала, а то, что я лишил ее жизни, было не иначе, чем кармой за убийство ребенка. - Их нет слишком долго, - я склоняюсь к уху своего адвоката, мужика лет под сорок в солидном темно-синем пиджаке и кристально-белой рубашке. - Твой случай не самый простой. Им необходимо время принять решение. Не обвинялась бы она в убийстве несовершеннолетнего ребенка, тебя бы казнили, уж поверь мне. Я уверен, и ее бы казнили, если бы она дожила до суда. - Разве в Монтане казнят? - Очень редко, но казнят. - Как думаешь, сколько мне светит? – я поднимаю на него глаза, а он задумчиво окидывает взглядом судью. - Когда ты выйдешь, ты еще будешь относительно молодым, Иден. - А ты умеешь обнадежить, - я перевожу взгляд на Илая, но он упорно старается избегать моего взгляда.        Он смотрит куда угодно, но не на меня. Он смотрит на Эйрина, на судью, в окно на проезжающие мимо машины, на что угодно, но только не на меня. Он еще не простил меня. До сих пор не простил. Когда выходит старшина присяжных, весь зал встает. За ним тянется группа из одиннадцати человек. Они шумно рассаживаются по своим местам, многие из них кидают на меня оценивающий взгляд, такой, словно пытаются убедиться еще раз в том, что они приняли верное решение. Старшина присяжных проходит вперед, достает вопросный лист и принимается зачитывать. У меня сердце к чертям уходит в пятки. Я знаю, что за то, что я сделал с Грейс и за всё то, что я делал с другими, мне грозил ни один пожизненный срок, а может и сразу казнь, но то, за что меня судили здесь и сейчас, не имело с этим ничего общего. Утешало лишь то, что когда я выйду, у меня еще будет моя прежняя жизнь, со всеми ее секретами, моим предназначением и моей семьей. - Доказано ли, что деяние имело место?        Ее голос заставляет меня вновь включиться в судебный процесс. Все эти люди смотрят на меня как на животное в клетке, ожидая того, чем закончится моя история. Насколько печальный конец у нее будет. А вечером они придут домой, как ни в чем не бывало, усядутся за одним столом всей семьей, будут уплетать томатную пасту и обсуждать то, что очередной ублюдок отправился за решетку. - Доказано! – ее слова звучат как удар по лицу.        Я сталкиваюсь взглядом с Эйрином и в его глазах я вижу невыразимую боль, бледная кожа говорит о том, что он нормально не ест последние дни, а красные глаза, что рыдает не переставая. Ему гораздо больнее расставаться со мной, чем Илаю, я это вижу. Мне хочется прижать его к себе и сказать, что всё будет в порядке, что мы обязательно увидимся, что я никогда его не оставлю, что где бы я ни был, я по-прежнему буду его семьей. Я любяще смотрю в его глаза, и мне кажется, он понял то, что я хотел до него донести. Он кивает мне в ответ и слезно улыбается. - Доказано ли, что это деяние совершил подсудимый?        Еще как доказано, я ведь сам во всём признался. Я сдержанно киваю головой, многие из зала смотрят на меня с пониманием, кто-то с уважением, что мне хватило мужества признать свою вину, кто-то по-прежнему глядит на меня осуждающе, будто бы они сами никогда бы не сделали ничего подобного. - Доказано! – когда она говорит это, зал совсем едва оживляется, скрипят деревянные балки, по помещению раздается сдержанный шепот. - Всё будет нормально, Иден, посидишь и выйдешь, ничего страшного, - мой адвокат говорит это так, будто меня судят за кражу молочного шоколада или банку колы. - По-моему, ты давно профессионально выгорел, - я шепчу ему едва слышным тоном, с легким налетом иронии. - Виновен ли подсудимый в совершении этого деяния? – она бегло осматривает зал, останавливая взгляд на моем лице, затем вновь смотрит в вопросный лист и твердо повторяет, - доказано!        Я мельком бросаю взгляд в сторону Илая и впервые, пожалуй, сталкиваюсь с ним лицом к лицу. В его глазах страх, тот родной и привычный страх, который присутствовал на его лице всегда. Его лицо приобретает такое выражение, будто он не знает, что теперь будет делать, будто не знает, как жить дальше, будто не знает, как вообще жить иначе. Я шепчу ему одними губами, что люблю его, а его глаза слезятся.        После недолгой заминки, судья зачитывает мне приговор, Илай слушает его, раздирая в кровь свои пальцы, Эйрин сидит, кусая губы и не отрывая своего взгляда от судьи, присяжные заседатели сидят с чувством выполненного долга, по залу расползается людской шепот. Я размазываю по лицу свои лживые слезы и всё еще поражаюсь тому, насколько может быть слепо наше правосудие. - Подсудимый, Иден Алан Роу, Вы приговариваетесь к десяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в государственной тюрьме штата Монтана, через десять суток приговор вступает в законную силу. Вы вправе его обжаловать.        Десять лет. В моей голове, словно эхом отдается эта цифра. Десять лет. Я вспоминаю свою жизнь и все свои поступки. Всё то, что я делал с ними. Десять лет. В моем восприятии, жизнь дала мне это наказание не только за Грейс, я получил его, словно кару, за всех них. За всех тех людей, что покинули наш дом в полиэтиленовых мешках. Десять лет. Я резал их, насиловал и сжигал. Я мучил их голодом, холодом и огнем, я рвал их на части, забивал до смерти и топил. Я пытал этих людей. В общей сложности за последние три с лишним года я забрал тридцать девять жизней, а взамен у меня забрали десять лет. Всего десять лет. Это до смешного мало, если смотреть на всю ситуацию целиком.        Суд присяжных, зал, окружной судья, и СМИ, все прониклись моей лживой историей, моими горькими фальшивыми слезами, и моей надуманной болью, за которой не было ничего. - Вам всё понятно, подсудимый? - Да, Ваша честь, - я прихожу в себя, но в моей голове по-прежнему роятся мысли о том, что то, что я делал, мое предназначение, было верным, - спасибо, Ваша честь, спасибо за благосклонность.        Грейс заслуживала смерти, всецело, об этом говорило всё. Но кто не заслуживал смерти, так это ее ребенок. Эти десять лет я получил за него. Так решил не суд, так решил я для себя. Грейс не стоила и года моей жизни, но ее ребенок. Ее невинный ребенок, он не был плохим, я получил это наказание за то, что посягнул на его жизнь. И всё же одно незаконченное дело, перед тем, как я уеду гнить за решетку, у меня еще все-таки осталось. - Ваша честь, разрешите мне попрощаться с братом? Пожалуйста. - Десять минут.        Не теряя ни секунды, я подхожу к нему ближе и хватаю его в охапку, я прижимаю его к себе так сильно, как могу. Запах его волос и жар тела заставляет меня рыдать по-настоящему, а сердце, как и прежде, колотиться как сумасшедшее. Он пытается оттолкнуть меня, но я просто не даю ему этого сделать. Я должен, во что бы то ни стало получить его прощение, я должен был вернуть его обратно в семью, чего бы мне это не стоило. - Илай, милый, - я беру руками его лицо и заглядываю в его глаза, - прости меня, Илай, умоляю, прости. Я виноват, чертовски виноват, я признаю. Но мы не можем расстаться так. - Я не могу, ты понимаешь?! – он кричит мне в лицо, а по его щекам текут слезы, ему больно отталкивать меня, но эта обида сильнее, - как ты мог так поступить? Зачем? Объясни мне, зачем? - Илай, она была в федеральном розыске, ты ведь слышал, что она сделала, то была не случайность, ей грозила смертная казнь, не сделал бы это я, сделали бы они. Она была обречена, Илай, а мы нет. Еще не поздно всё изменить. Пожалуйста, ты мне нужен. Нужен, как никто, - я касаюсь губами его лица, вновь прижимаю его к себе, он по-прежнему пытается оттолкнуть меня, но уже не так настойчиво. - В чем он был виноват? Этот маленький, не родившийся ребенок, в чем, Иден?! Мне так он был нужен, черт, почему у нас всегда всё выходит именно так? - Для него с Грейс уже всё было предопределено, Илай, ты слышал правду. Ее бы нашли, нас бы всех посадили, пойми, прошу, я не могу вами так рисковать. С ней необходимо было закончить раньше, чем ее бы у нас нашли, она бы нас всех сдала, она бы всё разрушила, пойми. Она бы не стала молчать, она рассказала бы им всё, о нас, обо всех этих людях, о наших тайнах, о своем заточении, обо всём. Всё случилось так, как и должно было, поверь мне. Я это чувствую, я это вижу. Ее глаза были полны этой тьмы. Ты мне веришь? – я заглядываю в его заплаканные глаза, в них смятение и ужас, глубокая боль и чувство полного отчаяния. - Я уже не знаю, чему верить, Иден. - Помнишь, ты спрашивал меня обо всех этих людях, что были у нас дома, ты и сам тогда пришел к выводу, что у всех этих людей был свой мрачный багаж, который они были вынуждены тащить за собой всю жизнь. Ни разу в жизни я не лишил жизни того, кто бы этого не заслуживал. Ты и сам это понял. То, что мы делали, было правильно, - я обнимаю его обеими руками и касаюсь губами его уха, - я не хочу, чтобы наша семья просто исчезла. Мы единственное, что осталось друг у друга. Мы не можем от этого отказаться, Илай.        На сей раз он так же крепко обнимает меня в ответ, с болью всхлипывает, а его тело дрожит от ужаса. Он, как и я, так же хочет, чтобы всё было, как раньше, но сил на прощение у него просто не хватает. Что-то безвозвратно умерло в нем в тот день, и в этом был виноват только я. - Я люблю тебя, милый, люблю тебя больше всех на этом гребаном свете.        Его подбородок дрожит, а по щекам текут слезы, я физически чувствую, с какой болью он вновь пытается меня принять. Почти с той же болью, с какой он обычно отпускал меня на «охоту». Боль от принятия была такой же сильной, как и боль от разлуки. Находиться со мной рядом было столь же невыносимо, как и находиться вдали от меня. Иначе мы просто не умели. - Я люблю тебя, Иден, - он смотрит на меня родным, любимым взглядом, - я вернусь.        С Эйрином я прощаюсь с той же болью. Он прожил с нами достаточно мало, но успел стать очень трогательной частью моей жизни. Я продолжительно смотрю в его глаза, стараясь их запомнить, его ядовито-зеленый отблеск и глубокую тьму, навсегда отпечатавшуюся в его взгляде. Я касаюсь его лица своими руками и приближаюсь к нему так близко, что вновь ощущаю этот знакомый, любимый запах. Я прикасаюсь к его губам мягким, нежным поцелуем, а затем шепчу ему на ухо: - Я и, правда, полюбил тебя с самого первого дня.       Когда меня уводят из зала суда, Илай срывается на слезы, утыкается носом в плечо Эйрина и шумно всхлипывает. Он простит меня, я знаю, со временем, может не сразу, но однажды всё будет, как и прежде. Я чувствовал это. Я видел это по его глазам.