Закопанные на севере

       Когда раздается этот оглушительный крик со двора, я вздрагиваю, как обычно, хотя уже давно должен был к нему привыкнуть. Я вскакиваю с постели и бегу к входной двери, не медля ни секунды. До меня доносятся крики о помощи, умоляющие, на грани безысходности и безумия. Я бегу, что есть сил во двор, и с каждым моим шагом, крик превращается в пронзительный вопль, а потом замирает так же внезапно, как и начался.        Я останавливаюсь в нескольких метрах от него и понимаю, что уже слишком поздно. Что-то предпринимать не имеет никакого смысла. Он раз за разом бьет ему в грудь филейным ножом с такой силой, что рукоятка заходит в тело, как в масло, до самого основания. Кровь вытекает из него волнами и падает на рыжий песок, поднимая клубы пыли под ногами. - Ты больше не сделаешь этого! Больше не сделаешь, ублюдок! – он кричит ему в лицо с такой злостью, что крик переходит в писклявый визг. Он визжит и продолжает засаживать нож под ребра, даже после того, как его тело обмякло и больше не подавало никаких признаков жизни. - Хватит! Прошу тебя, И́ден, хватит! Остановись! – кричу ему, но держусь на расстоянии, ведь я знаю, на что он способен. - Иден, прекрати, он мертв! - Сучий выродок! Как ты мог, твою мать?! – он не прекращает тыкать ножом в израненное тело, и с каждым новым ударом его ярость сходит на нет.       Я не могу поверить, что его больше нет. Я стою как вкопанный и глаз от них отвести не могу. По моему лицу текут слезы, внутри меня будто что-то разорвалось, а я не могу выдавить из себя ни малейшего звука, ни единого вскрика. Я напуган. Я нем. Я остался один. Его бездыханное тело лежит на земле, а из-под него тянутся кровавые струйки крови, и расползаются во все стороны, всё больше и больше, пока не касаются ног Идена. Он смотрит сверху вниз на его тело и быстро сбивчиво дышит, по-прежнему сжимает в руке окровавленный нож и поджимает губы, так, будто раздосадован тем, что он умер раньше, чем Иден успел ему высказать всё, что думал. - Ты убил его, - срывается с моих губ, и я уже об этом жалею. - Что ты сейчас сказал? – он резко поднимает на меня глаза и сверлит этим жутким взглядом. - Н-ничего, Иден… - я пячусь назад, а он быстро подходит ко мне и хватает меня за горло, всматривается своими озлобленными, небесными глазами и начинает кричать мне в лицо. - Я его не убил! Я сохранил нашу семью! Я спас нас! Этот ублюдок, - он указывает пальцем на его мертвое тело, - он хотел рассказать о нас всем! Хотел, чтоб от нашей семьи ни черта не осталось! Я оградил нас от этого, а не убил его, ясно тебе, черт возьми?! Ясно?! - Я тебя понял, прости меня, - я смотрю в его безумные глаза, а он делает паузу, всматривается в мое лицо, а потом мотает головой. - Да ни хрена ты не понял. Я тебе сейчас всё объясню.        Он убирает руку с моего горла и хватает меня за волосы, тащит за собой, а я цепляюсь за его руки и пытаюсь упираться ногами о землю. Я не хочу туда. Не хочу туда снова. - Иден, прости меня! Прошу, прости, я не хотел так говорить! Пожалуйста, Иден! - Закрой свой рот! Заткнись! Ты же знаешь, как меня раздражает гребаный крик! – он подтягивает меня к себе и свободной рукой бьет по лицу. Его руки по-прежнему в крови и эта кровь остается на моих губах. Мне становится не по себе.        Он затаскивает меня в дом, мы проходим мимо гостиной, там по-прежнему работает телевизор, музыкальная реклама средства для ухода за кожаной обивкой эхом отдается по первому этажу. Он тащит меня дальше, открывает дверь подвала и заталкивает внутрь. Тусклый свет оголенной лампочки едва ли освещает всё помещение, она изредка потрескивает и периодически мигает, готовая в любой момент лопнуть и оставить меня здесь наедине с темнотой. Я сижу на полу и потираю свою шею, на моих руках синяки, но они старые. Хотя сложно сказать, какие из них старые, ведь они не успевают заживать и вскоре к ним добавляются всё новые и новые. Я не помню свое тело без них и едва ли вообще мог себе его представить.        Через несколько минут дверь подвала открывается, и я слышу шаркающие шаги, такие, будто сюда что-то волокут. Я отхожу подальше в угол, чтоб не попадаться ему на глаза лишний раз. Сейчас он был не в себе и мог сделать всё, что угодно. Такие моменты были мне слишком хорошо знакомы, и самое правильное в этих случаях было держаться от него как можно дальше и вести себя как можно тише. - Принимай гостей, - он затаскивает его труп и толкает ногой в сторону спуска, он летит по лестнице, оставляя на ней кровавые следы, и приземляется ровно посередине холодного пола, маленькой бетонной коробки, - посмотри на него и подумай, что было бы, будь он не здесь, а ТАМ? Что было бы с нами? Что было бы с тобой? Со мной? Хорошенько подумай.        Он с грохотом захлопывает дверь, а я остаюсь один наедине с мертвым телом, тусклым светом, привычным страхом и отсутствием какой-либо надежды на нормальную жизнь.        Он лежит передо мной, из ран на его животе по-прежнему сочится кровь, вся лестница перепачкана его кровью. Этот металлический запах витает в воздухе и, такое ощущение, будто оседает на моей коже. Я съеживаюсь и снова тихо рыдаю. Я беру его руку, и с этим прикосновением будто что-то уходит навсегда. Я вспоминаю наши последние дни, и мне становится так больно. Они не были наполнены чем-то позитивным или нормальным, но его присутствие в моей жизни всегда давало мне ощущение устойчивости. Ощущение, будто мы всё преодолеем. Ощущение, будто однажды всё это закончится, и мы станем свободны.        Иден мой брат. Мой родной и любимый, несмотря на его врожденное безумие, брат. Без него бы я пропал, я знаю это наверняка. Еще ни дня нам не случалось быть порознь. Эти странные отношения у нас сложились после смерти наших родителей. Может, однажды я расскажу об этом подробнее, но не сейчас. Сейчас я не мог думать ни о чем другом, даже если бы захотел.        Наутро дверь распахивается раньше, чем я успеваю разлепить глаза. Я слышу быстрые шаги по лестнице и пытаюсь как можно скорее оклематься. Я знаю, он не любит ждать. Я оглядываюсь вокруг, пытаясь прийти в себя. Первое на что я натыкаюсь взглядом, это мертвое, уже окоченевшее тело, я вижу его закатившиеся глаза, и изнутри меня будто прошибает током – это был не сон. Всё случилось наяву. Ко мне вновь возвращается этот животный страх и неподдельный ужас от одного лишь его вида. - Ну? – он стоит передо мной, у наших ног лежит тело, он ожидающе смотрит на меня своими светлыми, как небо, голубыми глазами и ждет, - ты что-нибудь понял? - Д-да, Иден. - И что же ты понял? Просвети меня. - Никто не должен о нас узнать. - Всё верно. Ни одна гребаная душа, - он тычет пальцем мне в грудь, - а теперь давай за дело. Бери его за руки, я возьму за ноги. Нужно от него избавиться.        Я слушаюсь беспрекословно, как и всегда. Я касаюсь его ледяных рук, Иден хватает его за ноги, и мы тащим тело вверх по лестнице. Тащим его за дом, мимо двора, где он его зарезал. Там уже нет этой огромной кровавой лужи, всё аккуратно присыпано песком. Иден всегда хорошо умел прятать следы. В этом ему не было равных. Не знаю, что его к этому больше подталкивало – нежелание быть пойманным или страх, что он потеряет свою семью. - Клади сюда, - он указывает на место под высоким дубом.        На улице раннее утро, еще нет и пяти утра, а солнце уже вовсю светит. Чистое, голубое небо, словно глаза моего брата, поднимается над головой. Позднее лето выдалось слишком холодным. Иден отдает мне одну из лопат и приказывает копать, сам берет в руки вторую и принимается зачерпывать холодную землю. Периодически он поднимает голову и смотрит на меня, будто проверяя что-то, известное только ему одному.        Мы на пару с ним роем землю, и в каком-то роде это нас сближает. Такие моменты меня одновременно пугали и давали какое-то успокоение где-то глубоко внутри. Пугали своей неизвестностью того, что еще он заставит меня делать вместе с ним, а успокаивали тем, что если мы будем в достаточной мере близки, то мне не придется сносить хотя бы малую часть его неудержимого безумия. - Нужно замотать его в пленку. Помоги мне, - он разматывает рулон полиэтиленовой пленки, указывает на филейный нож, вчерашний нож, которым он его зарезал. Сейчас он был абсолютно чист. Я не хочу брать его в руки, - ну же! Хватит копаться! Дай мне нож!        Я касаюсь рукоятки, и внутри меня будто что-то сжимается. До сих пор поверить не могу, что он это сделал. Никогда до этого не доходило, никогда.        Протягиваю ему нож, он срезает пленку одним движением, скатывает лишнее обратно, а в остальное пытается завернуть тело, стелет пленку на землю, а потом толкает тело носком ботинка. Я не могу на него смотреть. На меня снова накатывают слезы. Я растираю свои глаза, чтоб он не заметил, но он всегда всё видит. Всегда. - Прекрати. Он предатель. Нечего рыдать над предателями, они того не заслужили. Слышишь меня?        Он пихает его ногой и тот падает в яму, Иден снова берется за лопату и мы закапываем его. По моему лицу снова текут слезы, но я пытаюсь проглатывать их. Как и всегда. Чтоб никто не видел. - Нужно будет увезти отсюда часть земли. Слишком подозрительно это всё выглядит. Никто ни черта не слышал, но лишние поводы нам ни к чему, верно? - Верно, Иден, - соглашаюсь, ничего другого мне не остается.        Наш дом находится на самом отшибе Грейт-Фолс, штата Монтана. Если по дороге от города ехать прямиком на север, пока не кончится цивилизация, то вполне можно отыскать наш дом – небольшой, двухэтажный белый домишко, с зеленой черепицей, качелями на дубе, с бескрайним простором и отсутствием каких-либо соседей, уютный снаружи, но такой ужасный внутри.        Когда мы закапываем его окончательно, меня пробирает дрожь по всему телу. Я пытаюсь взять себя в руки, но вместо этого, рыдаю еще сильнее. Лопата выпадает у меня из рук, и я плачу, сильно зажмуриваясь. Я не верю, что его нет. Так не может быть. Просто не может. - Эй? Прекрати это, - Иден подходит ко мне совсем близко, касается руками моего лица, пытается стереть слезы с моих щек. Его руки в земле и он растирает ее по моему лицу, - Илай, пойми, мы всё сделали правильно. Это необходимо было, чтобы нас спасти. Я не смогу без тебя, ты же это понимаешь. Понимаешь ведь? - Я до сих пор не верю, что его не стало. - Он бы нас всех угробил. Не вмешайся я, сегодня бы никаких НАС уже не было, а я не могу этого допустить, - он по-прежнему растирает грязными руками кожу на моем лице, вытирает мои слезы, а потом прижимает меня к себе и говорит на ухо хриплым голосом. - Я безумно люблю тебя, Илай, и никому не позволю встать на пути нашей семьи, поверь мне, ты ведь и сам это знаешь.        Он шепчет это мне на ухо снова и снова. Снова и снова, о том, КАК он меня любит, о том, что готов пожертвовать всеми, кого встретит, лишь бы я всегда был с ним рядом. Его любовь напоминает манию, но для нашей семьи это было нормально. С каждым новым признанием в любви он сжимает меня всё крепче в своих руках. Его пальцы буквально впиваются в мою спину. Я слышу безумный стук его сердца и просто не могу ему не верить. Я дорог для него, очень, я это чувствую, я это знаю. - Я люблю тебя больше всех на свете, Илай. Больше всех на этом гребаном свете.        Я смотрю через его плечо на солнце, встающее из-за горизонта, на огромный вековой дуб с огромными раскидистыми ветвями, на бескрайний простор, угасающий под лучами позднего лета, я смотрю на вырытую нами самодельную могилу, и мне вновь хочется плакать.        Только что мы закопали нашего брата.