Ирония Тоору

Утро. Начало нового дня. Сегодня наконец наступил такой день, когда Ойкава проснулся без чувства вины. Не о чем жалеть и нечего стыдиться: он наконец-то вышел из тени тех, кто всегда оказывался на шаг впереди. Вроде бы… или нет? Тоору несколько минут провалялся в кровати, повернулся на один бок, потом на другой — смакуя новое чувство уверенности, привыкая к нему, убеждая себя, что имеет на него полное право. Но всему хорошему суждено закончиться, и вскоре ленивому лежанию тоже суждено было прекратиться: оно все равно перестало приносить удовольствие. Тело требовало действия, разум — новых побед, которыми снова можно было бы гордиться. Поэтому Ойкава все же встал, сразу направившись приводить себя в порядок перед заключительной тренировкой. Скоро начинаются весенние турниры, никак нельзя расслабляться. Но у его тела, очевидно, были собственные планы на этот день: стоило принять вертикальное положение, как в глазах потемнело, а грудь сжало неожиданной болью. Тоору попытался вскрикнуть, но воздух будто сгустился, не желая поступать в легкие. Пошатнувшись, Ойкава рухнул назад на кровать, но теперь совсем с другими ощущениями. Вместо гордого спокойствия теперь все его существо занимала только боль, нестерпимая, острая. Удары сердца грохотом отдавались в ушах; Тоору казалось, что он оглох и ослеп, его лоб намок от пота. Но он быстро понял, что намок весь — холодные дорожки бежали по выгнутой дугой спине и скрюченным в судороге рукам и ногам. Приступ длился несколько долгих, полных страха и боли минут, а потом прекратился так же внезапно, как и начался. Тоору снова попытался встать — без какой-то цели, просто из чувства протеста. Он уже не помнил ни о тренировке, ни о вчерашнем триумфе — страх возвращения боли был сильнее. Но его снова ждал сюрприз, и снова неприятный: встать не получалось, да и слабость никуда не ушла. В глазах по-прежнему плясали темные круги — Тоору едва видел комнату, хоть и изо всех сил таращил глаза. Что происходит? Уши будто заложило ватой, сердце грохочет в висках… происходящее реально или Тоору галлюцинирует? А как давно, а был ли реален вчерашний матч? Сбылись ли мечты Ойкавы на самом деле или все произошедшее с ним — всего лишь сон умирающего неудачника где-нибудь на больничной койке?.. Последний удар сердца вышел особенно сильным, он током прошел от макушки до пяток, заставив особенно отчетливо вздрогнуть всем телом. А потом сердце затихло — будто бы сразу в двух мирах Ойкавы. Утро. Начало нового дня. Иваидзуми начинал свой день с ритуала, который давно стал привычным. Первым, что он делал за день, было посещение лежащего в больничной палате друга. Разумеется, он делал это не каждый день — так часто к Тоору попросту не пускали, настаивая на необходимости покоя. О каком покое идет речь, если Ойкава часто вообще слишком слаб, чтобы заметить посетителя? Но это утро отличалось от всех подобных — изученный до последнего шага маршрут прервался, и Иваидзуми удивленно замер, едва не влетев в тощую фигуру в белом халате. Занятый размышлениями разум подкинул мысль: «Ойкава?» Конечно, это был не Тоору. Просто его лечащий врач, который не походил на друга ровно ничем. Откуда у Хаджиме вообще эта ассоциация? Тоору бы не смог встать и оказаться в больничном коридоре. И он бы точно позвонил, если бы смог. Хаджиме нерешительно замер на месте, сбитый с привычного маршрута, но врач не спешил обойти его. Его глаза слабо блестели неприятным предвкушением и смотрели прямо на посетителя. В упор, не как на препятствие на пути. Скорей, как на его цель. — Доброе утро, — сказал Хаджиме, чтобы что-то сказать. — Доброе… — врач наконец-то отвел взгляд, но лишь а мгновение. — Вы к Ойкаве? У меня для вас новости. И он замолчал, будто и вовсе не хотел ничего говорить. Будто то, что он собирался произнести, заберет у него все силы и заставит рухнуть на пол без сознания, если перед этим не замолчать на долгие, отвратительно долгие мгновения. Когда врач заговорил снова, Хаджиме уже не нужны были его слова. Он догадался — по лицу собеседника, по его неуверенным движениям и слезящимся грустным глазам: — Он покинул нас несколько минут назад. Соболезную вашей потере. Не соболезнует — понял Хаджиме. Не может понять боли, и никто не может — кроме тех, кто знал Ойкаву. Хотелось выбить из врача правду: Тоору ведь жив, умер какой-нибудь другой Ойкава?.. — Спасибо, — произнес Хаджиме. Врач кивнул, но остался на месте, справедливо ожидая продолжения. — Я бы хотел попрощаться с другом. Это возможно? — Конечно. Проходите за мной, — врач суетливо развернулся и зашагал по больнице. Хаджиме слышал эхо его шагов и вопли гуляющего по больнице сквозняка с верхних этажей. Почему-то сейчас огромное здание казалось практически пустым, будто в нем совсем не осталось никого живого. Вслед за врачом Хаджиме пришел в знакомую палату — Ойкава лежал на прежнем месте, его глаза закрыты, руки ровно лежат по сторонам тела поверх одеяла. Будто бы просто спит. Только сердце не бьется, а так — то же самое. Не было ощущения, что Тоору мертв. Но Хаджиме заставил себя поверить в это — он сел на край кровати и взял друга за руку, осторожно, будто прикосновение могло причинить мертвому Ойкаве боль. На запястье не билась жилка, рука казалась холодной и тяжелой. — Я не буду винить себя в твоей смерти, — негромко произнес Иваидзуми. — Поэтому спи спокойно, Тоору. «Какая ирония, а, Ива? Разве можно было что-то ожидать другое от меня? Ты слишком хорошо меня знаешь…» — ответил бы ему Ойкава Тоору. Если было бы все иначе.