Прогулки в лунном свете

It's not the pale moon that excites me, that thrills and delights me Oh no, it`s just the nearness of you Isn`t your sweet conversation that brings this sensation Oh no, it`s just the nearness of you When I`m in your arms and I feel you so close to me All my wildest dreams come true Michael Brecker — «The nearness of you»

Чтобы стать реальностью, запись на страницах книги должна обязательно иметь форму повествования с причинно-следственными связями. Повествование обычно подразумевает некую временную последовательность. Экспозиция: крупная полная луна всходит над Йокогамой. Мост через залив сияет, подсвеченный сверху и снизу, отражается в тёмной воде. Завязка: двое встречаются на пирсе Осанбаши. Стоят у металлических перил бок о бок, не глядя друг на друга. — Ты разве не должен всегда превращаться в лунном свете? — спрашивает Акутагава. Голос его всегда звучит бесстрастно и надменно, но Ацуши уже научился различать малейшие оттенки. Акутагаве любопытно, и собственное любопытство его раздражает. — Вообще-то я уже умею управлять своей способностью, — говорит он с вызовом, хотя больше всего сейчас хочется фыркнуть. — Или ты не заметил? — Трудно заметить то, чего нет, — презрительно отвечает Акутагава. — Бессмысленные прыжки с выставленными когтями хороши для фильмов ужасов. Он складывает руки на груди. Ацуши следит за ним краем глаза, готовясь отреагировать на любое подозрительное движение, отмечая мельчайшие детали. — Это провокация, чтобы выведать моё слабое место? — интересуется он насмешливо. — Или ты не умеешь разговаривать, не пытаясь задеть? Он впервые видит Акутагаву не на задании — чёрное пальто застёгнуто наглухо, подбородок прячется в высоком воротнике. Есть ли в его шкафу одежда другого цвета, думает Ацуши, есть ли у Акутагавы вообще шкаф и квартира, в которой стоит этот шкаф? — Тц, — Акутагава отвечает ему привычным презрительным звуком. — Зачем мне вообще с тобой разговаривать, тигр? Ацуши как раз пытается представить Акутагаву в свитере (например, жёлтом) или в футболке, но его воображение терпит сокрушительное поражение. — Знаешь, — говорит Ацуши весело, — я и сам постоянно задаюсь этим вопросом. Но при каждой нашей встрече ты всегда первым пристаёшь ко мне со странными вопросами. Акутагава с непроницаемым лицом смотрит на залив, но пальцы стискивают его собственные плечи. Он наверняка уже разозлился, уверен Ацуши, но почему он не нападает? — Возможно, — холодно говорит Акутагава. — Это род психологической атаки, чтобы вывести противника из равновесия, разве он тебя этому не учил? Теперь Ацуши сам смотрит на луну, отражающуюся в воде. — Дазай не учит меня сражаться. Это делает Куникида. Снова это презрительное «тц». — Ты не должен мне рассказывать такие вещи, идиот. Издалека огромный мост кажется подвешенным на тонкие ниточки. Ацуши поворачивается к мосту спиной и облокачивается на перила. Металлическая сетка слегка вибрирует. Акутагава избегает смотреть на его лицо, и губы его напряжённо сжаты. Нет, он не злится, решает Ацуши. — Это что, даст тебе какое-то преимущество? — Ну разумеется, нет, что за нелепое предположение! Ацуши не выдерживает и смеётся. Акутагава закрывает рот ладонью и отворачивается. — Ничего смешного, — бурчит он, и плечи неловко подрагивают. Ацуши убеждается, что был прав: Акутагава не злится, он смущён и растерян. Это значит, что их встреча на самом деле была случайной, это не задание от мафии, не очередной безумный план Дазая, не жажда реванша. По какой-то причине они пришли сюда сегодня оба: может быть, дело в луне, или в воспоминаниях о падающем «Моби Дике» — действительно ли важно, почему? — Акутагава, — говорит Ацуши, снова отворачиваясь от него. — Я думал, по ночам ты выполняешь задания. Получается, у тебя есть выходные? — Конечно, есть, идиот, — отвечает Акутагава, тоже облокачиваясь на перила. — Если бы я работал каждую ночь, в городе не осталось бы живых. Его спокойный равнодушный тон возмущает Ацуши, но он решает сегодня не придираться. То, как Акутагава относится к чужой жизни и смерти, для него не новость, но есть то, чего он на самом деле о нём не знает. — И что ты делаешь в свои выходные? — Гуляю, — помедлив, удивлённо говорит Акутагава. — Тебе-то какое дело? — Один? А встречный вопрос Ацуши игнорирует, потому что у него пока нет внятного ответа, только иррациональная уверенность в том, что этому разговору нельзя позволить прерваться. — Ты тоже один, как я погляжу. Твои прекрасные друзья тебя бросили? О, и как я мог забыть, в агентстве же работают приличные люди, которые спят по ночам! Ацуши глубоко вдыхает и медленно считает до десяти в уме, прежде чем ответить. Это совет Куникиды, к которому он сам, впрочем, никогда не прибегает. — Они на самом деле сильно устают за день, и мне неловко их беспокоить, — мямлит он, надеясь, что это звучит достаточно наивно и убедительно. — Послушай, раз уж мы оба тут гуляем… — Нет, — говорит Акутагава, выслушав его предложение. — Как тебе такое вообще в голову взбрело, совсем жить надоело?! Нет, нет и нет, ни в коем случае! Развитие событий: двое стоят на шумном перекрёстке перед яркой вывеской кинотеатра. Как это получилось, в который раз задаётся вопросом Акутагава. Тот ответ, который он знает, ему не нравится, и он надеется найти другой. Лицо тигра в синих неоновых отсветах выглядит ещё бледнее. Он пялится и пялится на афиши с этой раздражающе удивлённой улыбкой. Что за неудачник, в самом деле. — Ну, — не выдерживает Рюноскэ, — определяйся быстрее. — Тебе правда всё равно, что смотреть? — Правда, — Рюноскэ показывает пальцем на название. — Но вот это я уже видел. — Ладно, — улыбка сменяется решимостью, словно тигр собрался в атаку. — Тогда мы идём на… — «Тигр в бамбуковой роще»? Серьёзно? — Я читал про этот фильм в газете, — говорит Накаджима и шагает к кассам. — Ты считаешь это глупостью, да? — Какая тебе разница? — ворчит Рюноскэ. — Я же сказал, мне всё равно. Обычно он ходит в кино с Гин, а Гин любит мелодрамы и романтические комедии. Рюноскэ понятия не имеет, какой фильм выбрал бы он сам. Но самурай на постере выглядит неплохо. Почему этот придурок всегда заставляет его задумываться о странных вещах? — Повезло, — радуется придурок. — Ночной сеанс такой дешёвый! Потрясающе, думает Рюноскэ. — Не вздумай покупать попкорн, — говорит он. Разумеется, тигр его не слушает. Кресла в кинотеатре мягкие, стакан с лимонадом прохладный, попкорн сладко пахнет карамелью. Людей на самом последнем сеансе мало, и когда гаснет свет, так легко игнорировать их существование вообще. Словно в зале только он и этот придурок-оборотень в соседнем кресле, который забыл про свой попкорн и расширенными глазами уставился на экран. На экране всходит луна — такая же круглая, как та, что повисла над заливом сегодня. Рыжий тигр крадётся через молодой бамбук и криптомерии, мягко переступая лапами. Тела падают на землю, летят стрелы с ястребиными перьями, льётся кровь. Крови слишком много, на вкус Акутагавы, и выглядит она совершенно нереалистично: сразу видно, что киношники никогда не видели, как отрывают голову. — Ужасно, — говорит оборотень. — Неужели никто не выживет? Голос его дрожит. Если бы этот дурачок мог, он бы прыгнул в экран и принялся всех спасать. Вышло бы отлично, думает Рюноскэ, гораздо красивее того, что там происходит сейчас. Крупным планом заплаканное лицо девушки, крошечная родинка в уголке левого глаза, причёска растрепалась. Оборотень вцепляется в его руку на подлокотнике, и Рюноскэ чувствует раздражение. Он пытается вытянуть пальцы, но тигр держит крепко, он весь подался вперёд и, кажется, дрожит. — Не смотри, — советует Рюноскэ резко. — И отпусти мою руку. Но тигр не слышит. Взмах катаны. Крупный план — алое пятно расплывается по шёлку с цветочным узором. Рыжая лошадь с пустым седлом убегает по тропе между криптомериями. Тигр шмыгает носом. Что за идиот. И эта чувствительная тряпка — его лучший ученик? Этот слабак лучше Акутагавы? — Соберись, позорище, — говорит Рюноскэ. — Ты видел настоящую смерть не один раз, почему жалкие спецэффекты так на тебя действуют? — Я думал, фильм — это грёзы, — растерянно шепчет оборотень. — Фантазия о лучшей жизни. Разве у таких фантазий не должен быть счастливый конец? Победа над злом? — Откуда ты такой наивный взялся? — в груди появляется привычное жжение, и Рюноскэ выдёргивает наконец руку, чтобы прикрыть рот. — Ты же читал про этот фильм в газете? Сзади уже укоризненно покашливают — их перешёптывания выходят за грань приличий. — Читал, — с несчастным видом отвечает оборотень и откидывается на спинку кресла. На экране отряд воинов входит в бамбуковую рощу. Акутагава может предсказать развитие сюжета с точностью до секунды. Глупые люди пытаются поймать зло в ловушку. На лице тигра снова появляется надежда. Рюноскэ уверен, что надежда напрасна — до конца фильма ещё не меньше получаса. Он забирает у оборотня попкорн — тот не обращает никакого внимания. В последнее время он терпеть не может есть вместе с кем-то, особенно сухую пищу, которая раздражает горло. Но здесь и сейчас трудно удержаться. Карамельный сироп тает на языке, смешивается с лимонадом. Пузырьки пощипывают язык. И внутри Акутагава тоже словно наполнен пузырьками. Он не сразу понимает, что это за чувство. Тигр рядом вздыхает — экран снова потемнел. Люди, оставленные сторожить ловушку в бамбуке, обречены. Тень скользит среди теней, в лунном свете блестят белоснежные клыки. — Расёмон, — губы Рюноскэ еле шевелятся, отдавая приказ, но оборотень слышит и вздрагивает, поворачивает голову. — Что… Темная ткань ложится ему на глаза. — Не смотри, — говорит Рюноскэ. Воины на экране хрипят, умирая. — Так ещё страшнее, — тигр хватается за расёмон. — Отпусти. Акутагава. Пожалуйста. — Как скажешь, — он пожимает плечами. Ткань пальто послушно возвращается на место. Тела людей лежат во влажной от росы траве — Рюноскэ эта сцена кажется знакомой, напоминает ночь его знакомства с Дазаем. Напоминает, почему он вообще научился управлять расёмоном. Пузырьки внутри лопаются все разом, оставляя звенящую пустоту. Рюноскэ суёт ведёрко с попкорном в руки оборотня. — Тогда ешь, — говорит он сердито. — Когда ешь, не так страшно. — Спасибо, — тигр снова шмыгает носом. Рюноскэ не смотрит на него до самого конца фильма, старательно игнорирует все звуки справа, но всё равно непроизвольно отмечает каждый раз, когда хруст останавливается. — Хорошо, что они его поймали, — говорит оборотень довольно, когда они выходят из кинотеатра. — Но плохо, что так поздно. — Дурак, — отвечает Рюноскэ, пряча подбородок в воротник пальто. — Тогда бы фильма никакого не было. — Да, — соглашается оборотень. — А прыгал он не очень высоко. Он идёт рядом, подстраиваясь под шаг Рюноскэ, и тот раздражённо думает, что вот теперь этот придурок мог бы и отвязаться уже от него. — Кто? — Тигр, — лукаво говорит оборотень и смотрит на него блестящими глазами. Абсурдный разговор в абсурдной ситуации — Рюноскэ чувствует, что теряется. Нужно завернуться в расёмон и уйти в тень, не удостаивая тигра ответной репликой, но он медлит. А оборотню его реплика и не нужна, он просто выдерживает паузу перед следующим бредовым заявлением. — Ты сказал, мои прыжки годятся только для кино. — Ты придаёшь слишком много значения чужим словам, как обычно. — Кто бы говорил, — оборотень мягко, совершенно по-кошачьи, фыркает. Рюноскэ снова чувствует раздражение. — Этот тигр лишь жалкое подобие тво… настоящего оборотня. Вероятно, убогое человеческое воображение просто не способно на большее. Но я не собираюсь обсуждать это, — говорит он презрительно и сворачивает в ближайший переулок. Тигр и не думает отставать. — Хорошо, — покладисто соглашается он. — Давай обсудим что-нибудь другое. Рюноскэ резко останавливается и выпускает наконец расёмон. Полоса ткани подхватывает тигра под грудью, приподнимает и прижимает к ближайшей стене. Акутагава заглядывает в его расширенные глаза: — С меня хватит! — шипит он. — Проваливай. Тигр растерянно моргает. На бледном лице ни тени страха, но одно сплошное огорчение. Рюноскэ так же резко отпускает его и отворачивается. — Спасибо, — говорит ему в спину оборотень. Акутагава шёпотом ругается в воротник пальто. Луна всходит над Йокогамой ночь за ночью, и диск её теряет свою округлость. Ветер гуляет над деревянной спиной кита — пирса Осанбаши. Международный терминал только что принял очередную порцию пассажиров. Белоснежный круизный лайнер возвышается над причалом, сияя огнями, как рождественская ёлка, и ярко освещая надпись «Добро пожаловать в Йокогаму» на самом нижнем каменном уровне пирса. — Опять ты? — говорит Акутагава обречённо. — Опять ты, — улыбается Ацуши. Они оба могли бы избежать этих встреч. Ацуши уверен, что Акутагава приходит на пирс из чистого упрямства, из нежелания уступать излюбленное место. Что движет им самим, кроме любопытства, он пока не понимает. Возможно, Ацуши нравится видеть эту гримасу на лице Акутагавы — каждый раз, когда он улыбается, тот сводит брови и кривит губы. Это должно быть презрением, но выглядит, как обида — Ацуши не нравится обижать людей, но за этой обидой нет ни боли, ни горечи, только досада. Такого Акутагаву он может себе представить в любой одежде — теперь из-за бледной маски проглядывает живой человек, ненамного старше самого Ацуши. Обычно они прогуливаются вдоль пирса, иногда молча, иногда обмениваясь колкими замечаниями и крупицами бесполезной информации о жизни друг друга. Ацуши рассказывает о приюте, Акутагава — о жизни в трущобах. У них больше общего, чем им казалось, например, любовь к сахару или чтению. Деревянный настил приятно пружинит под ногами. Изредка они садятся на металлические лавочки-трубы или прямо на траву и смотрят на залив. Они встречаются не каждую ночь. Иногда Ацуши стоит у перил в одиночестве и старается не думать о том, что происходит сейчас где-то в городе. И о том, как легко можно нарушить обещание, если не понимаешь, в чём его смысл. Иногда не приходит сам Ацуши — тогда он гадает, доволен ли Акутагава или разочарован хоть немного. Хотя бы тем, что отсутствует мишень для упражнений в язвительности. Сегодня желудок Ацуши некстати напоминает, что обед был давно. Голод перестал быть проблемой, но память о нём осталась, кажется, в каждой клетке его тела. Он постоянно хочет есть, словно организм пытается запасти как можно больше еды впрок. Ацуши пытается игнорировать сигнал желудка, но он повторяется — громко и отчётливо. — Тц, — говорит Акутагава. — Тебя там держат на голодном пайке? Кормят, только когда раскроешь дело? — Я так спешил на встречу с тобой, что забыл об ужине, — весело отвечает Ацуши. — Звучит так, словно у нас свидание, — злится Акутагава и поворачивается к нему спиной, по своему обыкновению, резко. — Я тебя сюда не звал, шёл бы домой и поел, как полагается. — Прости, прости, — Ацуши небрежно отмахивается. — Тебе вовсе незачем беспокоиться о моём желудке. Худые плечи под чёрным пальто вздрагивают. — Ещё чего не хватало, — огрызается Акутагава. — Ты идёшь или нет? По лестнице он спускается почти бегом, перешагивая длинными ногами через ступеньки. Ацуши приходится постараться, чтобы догнать его. Тигр ест так, словно в последний раз, и Рюноскэ хочется сбежать — не от Накаджимы, а от собственных воспоминаний. Он знает это выражение лица, недоверчивое и счастливое одновременно, видел его в зеркале, видел на лице Гин. И на других лицах тоже — мафия с кем только дел не имеет, и он был уверен, что привык и научился не обращать внимание на такое. Он ошибался. Нужно прекратить ночные прогулки по пирсу, думает он, пока это не зашло слишком далеко — а как далеко это вообще может зайти, Акутагава Рюноскэ сам не представляет. Никогда в его жизни не было отношений, похожих на эти — чтобы смотреть вместе на тёмную воду, обсуждать корабли у пирса, смотреть кино на ночном сеансе и есть рамен в полупустой закусочной. Он не знает, каким словом это назвать, а то, что само вырвалось сегодня («свидание»?!), определённо не годится. Они не могут быть друзьями, потому что они враги и соперники. Но враги и соперники не ходят вместе по раменным. Рюноскэ запутался. Накаджима довольно щурится, тарелка его опустела наполовину, и теперь он старается есть медленнее. Вкус первой тарелки с едой ты не ощущаешь вообще, против воли вспоминает Рюноскэ. Голод делает тебя слабым и жадным, не способным бороться с искушением. Позавчера пирс оказался пустым — и Рюноскэ почувствовал что-то, очень похожее на голод. Какая-то часть его привыкла к глупым вопросам и беззаботной болтовне оборотня и требовала ещё и ещё. Ему не нужны такие отношения. В конце концов, у него уже есть Гин. Ровно на одну слабость больше, чем ему нужно, но от неё он не откажется. Сегодня последний раз, клянётся себе Рюноскэ, и больше я не приду. Между ними может быть только поединок. У него осталось слишком мало времени, чтобы тратить его бездумно, отвлекаясь от главной цели. Ложка негромко стучит по дну миски, подбирая последние капли бульона. — Блаженство, — говорит тигр и улыбается ему. — Спасибо, Акутагава, я и не знал, что здесь так готовят. Рюноскэ прячется за чашку с чаем и убеждает себя, что его щёки пылают от горячей жидкости. — В кафе на пирсе еда невкусная и дорогая, — отвечает он резко. — Только поэтому мы здесь. — Но ты же всё равно ничего не ешь, — ухмыляется Накаджима. — Какая разница? — Чай, — говорит Рюноскэ. — Вкус чая имеет значение. Ты не понимаешь таких очевидных вещей, оборотень, как вообще приличные люди с тобой общаются? Тигр в ответ корчит забавную рожу и наблюдает за его реакцией. Рюноскэ смешно и неловко, он понятия не имеет, что с этим делать. Кульминация: луна над Йокогамой превращается в тонкий серп. Завтра она скроется в тени полностью. Ветер на пирсе сильнее обычного. Вода в заливе волнуется, дразнит стального кита Осанбаши: сбрось с себя дерево и камень, стряхни газоны и фонари, скинь металлические перила, плыви, ныряй, сбеги отсюда в море. Дощатый настил пружинит и поскрипывает, и Ацуши кажется, что пирс шевелится под ногами. На верхнем ярусе никого нет. Но стоит ему подойти к перилам, как тени уплотняются, складываются в силуэт человека. — Привет, — говорит Ацуши. Акутагава наклоняет голову и смотрит на него, и выражение его лица удивляет Ацуши — он серьёзен, как перед боем, ни презрения, ни досады, только собранность и решимость. Но чёрное пальто всё ещё застёгнуто, и подбородок прячется в высоком воротнике. — Достаточно, — говорит Акутагава. — Я больше не приду. Каждое слово рассекает воздух как расёмон и так же неизбежно достигает цели. — Почему? — растерянно спрашивает Ацуши, хотя ответ очевиден. Потому что нет никаких причин приходить. Акутагава никогда и не скрывал, что ему никто не интересен, и меньше всего — глупый оборотень, недостойный быть учеником Дазая. — Тц. Ты же не настолько идиот? — усталая интонация совершенно не соответствует смыслу. — Нет, — шёпотом соглашается Ацуши. Это было безнадёжно с самого начала. Он не настолько наивен, чтобы не понимать — Акутагава не Кёка, он старше, он другой, у него есть свои причины и своя история, о которой он, Ацуши Накаджима, не знает ничего. И его любопытства недостаточно, чтобы они стали… кем? На этот вопрос он не может ответить даже самому себе. Он знает только одно — сражаться вместе с Акутагавой, на одной стороне, как настоящие напарники — это самое невероятное и удивительное из всего, что с ним случилось. Повседневная жизнь гораздо сложнее боя. — Но мы же не делаем ничего плохого, — говорит Ацуши тоскливо. Акутагава поворачивается к нему спиной. Эта напряжённая спина знает десятки убедительных аргументов против. Но из всех возможных разумных доводов Акутагава выбирает самый неожиданный. — Ты меня отвлекаешь, — он смотрит на мерцающие огни в воде. — Усложняешь мне жизнь. Исчезни. — Прости, — Ацуши тоже поворачивается. — Я думал, тебе нравится. Ветер ерошит и путает волосы, бросает пряди в глаза, и это к лучшему, можно спрятаться. Газоны и скамейки почему-то расплываются перед глазами Ацуши. Он чувствует присутствие Акутагавы за спиной, знает, что тот сжимает пальцами холодные перила, и почему-то не может себе представить, что больше они не будут гулять вдоль этих перил вместе. Что он будет делать по вечерам? Что он делал раньше? Ацуши не может вспомнить. — Идиот, — повторяется Акутагава, который обычно весьма изобретателен на оскорбления. «Иногда нужно отступить, — недавно изрёк Куникида, наверняка цитируя какой-нибудь древний воинский трактат, — отступить, чтобы перегруппироваться, переосмыслить информацию и атаковать со свежими силами». Его слова всплывают в голове Ацуши, и он соглашается — надо отступить. Проблема только в том, что жизнь сложнее боя. — Ладно, — говорит он почти спокойно. — Я тоже больше не приду. Но дай мне свой номер телефона. Акутагава закашливается. — Зачем? — Ну, мало ли что случится, — Ацуши пытается копировать беззаботный тон Дазая. — Нам ведь нужно будет однажды договориться о времени поединка? Акутагава снова кашляет, и Ацуши суёт руку в карман. Рюноскэ был уверен, что тигр будет спорить, и теперь он почти разочарован. И растерян — ну вот, всё сказано, и что теперь? Рубашка уходящего Накаджимы белеет вдалеке, фонари подкрашивают её то голубым, то жёлтым. Руки тигр держит в карманах — тех самых, откуда он достал сначала свой нелепый дешёвый мобильник, а потом пакетик с леденцами. Пакетик, который сейчас у Рюноскэ. Плотная кромка глянцевой упаковки впивается в ладонь. «Со вкусом черники», — сообщает задорная фиолетовая надпись. «Я подумал, если ты не любишь мандарины, то и лимон, наверное, тоже», — сказал этот идиот, протягивая ему леденцы. Рюноскэ был настолько ошарашен неожиданным подношением, что безропотно продиктовал свой номер. А потом тигр развернулся и просто ушёл, даже не улыбнулся ни разу. Рюноскэ сминает хрустящий пакетик в руке и размахивается, чтобы выбросить — в воду или в ближайшую урну, лишь бы избавиться поскорее. Но потом спохватывается: не слишком ли много значения он придаёт этому жалкому знаку внимания, которое его, разумеется, не трогает? Гораздо больше стоит волноваться о телефоне — с тигра станется навязываться, писать или звонить, а заблокировать его номер заранее Рюноскэ не может, просто потому что его не знает. Он чувствует тяжесть мобильника в кармане постоянно, и реагирует на малейшую вибрацию сразу же, но его внимания домогается кто угодно, только не оборотень. Акутагава придумал десяток уничижительных реплик на случай, если Накаджима позвонит, но дни идут, луна прибывает, а тигр молчит. Тигр молчит — и неизвестно, чем он занят и что он делает по вечерам. Может быть, он уже нашёл себе другой объект для спасения — и болтает глупости, поглощая отядзукэ, и ходит в кино, и гуляет вдоль залива. Рюноскэ не хочет думать о том, как он наклоняет голову, когда расстроен, или как сводит брови, как бережно держат миску с супом пальцы в обрезанных перчатках — и думает постоянно. Ацуши Накаджима словно заноза — слишком колючая, чтобы не обращать внимание, слишком глубоко, чтобы вытащить. Рюноскэ становится дёрганым. Настолько, что даже Хигучи старается не попадаться ему на глаза лишний раз, а Гин смотрит с тревогой. — Ты не в себе? — прямо спрашивает Накахара, явившись на место очередного задания и разглядывая последствия. — Что это за херня, малыш? Почему эти ублюдки живы? — Мне никто не говорил, что надо убить всех, — равнодушно бросает Акутагава, доставая из кармана пакет с леденцами. — Уверен, я напугал их достаточно, чувствуешь запах? Один из выживших тихонько скулит в углу, судорожно сжимая в руках отсечённую ногу. — Это твой новый способ очаровать Дазая? Я впечатлён, наконец-то ты придумал что-то по-настоящему действенное, — Накахара страдальчески кривится, а в голубых глазах таится ярость. Он расскажет Мори, и Рюноскэ придётся объяснять, почему мертвы только те, кто напал на него сам. Последствия могут быть неприятными, но Рюноскэ плевать. — Дазай-сан тут совершенно ни при чём, — говорит он, и вдруг понимает, что это правда. У леденца во рту вкус черники. — Да неужели, — в голосе Накахары отчётливо звучит скепсис. Вместо ответа Рюноскэ разворачивается и уходит, унося с собой молчащий мобильник — как бомбу с тикающим часовым механизмом. Развязка: луна над Йокогамой снова полная, но сегодня она скрыта тяжёлыми тёмными тучами. Прошло полторы недели, а Ацуши так и не придумал, что написать. Иногда ему приходит в голову что-то, что можно сказать после «Привет, это я», но стоит взять в руки телефон, и голова пустеет, а все придуманные варианты кажутся одинаково идиотскими. В самом деле, он же не может написать то, что думает. Привет, это я, что делаешь? Я скучаю. Я хочу поговорить с тобой. Ацуши сидит и смотрит на серый экран, не решаясь открыть даже список контактов. — Мне кажется, Ацуши влюби-ился, — мурлычет Дазай над его ухом. — Ну давай, расскажи, она хорошенькая? Совершит с тобой двойное самоубийство? — Это совершенно не наше дело, — строго говорит Куникида. — Не отвлекайся. Но, Ацуши, если тебе нужен совет… — От тебя, Куникида? Совет в любовных делах? Не слушай его, Ацуши, не то ты рискуешь навсегда остаться одиноким девственником. — Дазай! — Уверен, он посоветует пригласить девушку полюбоваться луной. — ДА… — Я уже пригласил, — говорит Ацуши рассеянно, и его коллеги замирают. — И? — мягко интересуется Дазай, аккуратно разжимая пальцы Куникиды на своём воротнике. — Ей понравилось? — Кажется, нет, — Ацуши закрывает телефон, убирает в карман и наконец-то поднимает на них глаза. Дазай и Куникида переглядываются. В кафе кроме детективов никого нет, и тишина кажется оглушительной. Люси за стойкой неторопливо протирает чашки, и Ацуши надеется, что она не слышала ни слова. — Признаться в симпатии к кому-то довольно сложно, — осторожно говорит Куникида, поправляя очки. — А разобраться в своих чувствах ещё сложнее, — Дазай с интересом заглядывает в свою чашку с чаем. — Правда, Куникидушка? Куникида неопределённо хмыкает. — Всё в порядке, — уверяет их Ацуши и прячется за папкой с делом. Люси ставит на полку последнюю чашку и включает музыку. Мягкие звуки джаза наполняют кафе и мужской голос поёт по-английски. Знаний Ацуши не хватает, чтобы понять смысл, но Дазай довольно жмурится: — …оооо, меня радует не бледная луна, это просто твоя близость… Слышишь, Ацуши, вот что ты должен сказать своей даме! …When I`m in your arms and I feel you so close to me… — он снова виснет на плече напарника. — Такая прекрасная песня, жаль, ни слова про самоубийство! Куникида рычит. Возможно, Ацуши на самом деле следует поговорить с кем-то, потому что небрежно оброненное Дазаем слово «влюбился» застревает в его голове. Вечером Танидзаки предлагает «прошвырнуться» по Мотомати вместе с ним и Наоми, и Ацуши соглашается. Торговый центр, куда их тащит Наоми, слишком близко к пирсу Осанбаши, и Ацуши постоянно ловит себя на том, что всматривается в прохожих. В Йокогаме, понимает он, очень много людей, которые любят чёрную одежду, а брюнетов здесь ещё больше. — Ужасно скучно ждать, пока она всё перемеряет, — жалуется Танидзаки шёпотом. — Я пробовал свалить в мужской отдел, но она такую сцену устроила. — Наоми в этом великолепна, — смеётся Ацуши. — Она во всём великолепна, — фыркает Танидзаки, но выглядит гордым. Его сестра с огромной охапкой одежды уже скрылась в примерочной, и им остаётся только пялиться на витрины, кадки с цветами и отражения разноцветных светильников в мраморных плитках пола. — Можно задать тебе вопрос? — Ацуши не знает, с чего начать, но уж точно не собирается вываливать на Танидзаки всё как есть. — Ты влюблялся когда-нибудь? Танидзаки хмыкает, и Ацуши немедленно жалеет о своей прямолинейности. — Можешь не отвечать, если не хочешь, — торопливо добавляет он. — Просто… ну как понять, что ты именно влюбился? Из магазинчика напротив выходит кто-то в чёрном пальто, и сердце в груди у Ацуши подпрыгивает, а потом падает куда-то вниз, в желудок — от разочарования, когда он понимает, что ошибся. — Это ни с чем не перепутаешь, — говорит Танидзаки мечтательно. — Ты постоянно чувствуешь себя как идиот и не знаешь, что сказать, и ладони потные, а самое главное — всё время думаешь о ней и не можешь перестать. Похоже? Ацуши стискивает телефон в кармане. — Ага, — отвечает он. — Ты попал, друг, — усмехается Танидзаки. — Надеюсь, это Люси. Она хорошенькая, хоть и свирепая. Было бы здорово, если бы это была Люси, думает Ацуши, всё было бы гораздо проще. — Ну как?! Братик, тебе нравится? — требовательно спрашивает Наоми, и им приходится повернуться к примерочной и забыть о всяких глупостях, потому что выбор платья — это серьёзно. — Тебе хорошо, — снова шепчет Танидзаки. — А мне с ней жить, одна ошибка — и всё! Развязка: полную луну над Йокогамой скрывают тяжёлые тёмные тучи. Мокрый от дождя асфальт отражает свет фонарей. Трое детективов стоят под козырьком торгового центра и смотрят на потоки воды, извергаемые небом. — У нас два зонтика, — говорит Наоми виноватым тоном. — Правда же, братик? Танидзаки быстро отступает за спину Ацуши. — Ну-уууу… У нас будет два зонтика, только подождите, я мигом. — Эй! Иди-ка сюда и поясни! — Наоми покрепче перехватывает пакет с покупками, но Танидзаки ловко отскакивает и торопливо возвращается в глубины торгового центра. — Эй! Братик! Ацуши, подожди нас здесь, ладно? Наоми бросается за Танидзаки, оставляя Ацуши одного смотреть на дождь. Темноволосый человек в чёрном пальто проходит мимо, почти задевая Ацуши плечом. В руке у него небольшой пакет с покупками. На мгновение он застывает на самом краю сухого пространства. Воротник чёрного пальто поднимается сам собой и разворачивается над его головой капюшоном. — Акутагава, — говорит Ацуши мгновенно пересохшими губами. Спина в чёрном пальто вздрагивает, но человек не останавливается, шагает под дождь. Ткань пальто отталкивает капли воды, и они скатываются по ней, собираясь в ручейки. — Акутагава! — Ацуши идёт следом за ним, не обращая внимания на дождь, зачарованный этой худой спиной, не имея ни малейшего понятия, что он скажет, если Акутагава остановится. Он догоняет его на перекрёстке. Акутагава смотрит на светофор, но заговаривает первым. — Оборотни что, не болеют простудой? Рубашка на самом деле начинает намокать и неприятно липнуть к телу, но Ацуши только отмахивается. — Зачем тогда ты прёшься под дождь? — спрашивает Акутагава. — Оставайся и пережди, идиот. — Я… — Ацуши сглатывает. — Мне надо… Красный свет сменяется зелёным. Слово «поговорить» теряется в шуме дождя. — Как же ты всё-таки бесишь, — Акутагава вдруг хватает Ацуши за руку и тащит вперёд, на ту сторону, прочь от набережной и торгового центра. Рука у Акутагавы ледяная, а хватка крепкая. На другой стороне улицы он отпускает Ацуши. — Ну? Что там бубнил себе под нос? Ацуши смотрит на него и не может собраться с мыслями, они проносятся мимо, как автомобили за спиной Акутагавы, стремительные росчерки света в полной темноте и пустоте. — Прости, — говорит Ацуши. — Я, пожалуй, лучше пойду. Капюшон затеняет лицо Акутагавы, он видит только бледные губы, которые недоверчиво кривятся. — Куда ты пойдёшь? Сначала бежишь за мной под дождём полквартала, а потом уходишь? Выклянчиваешь номер телефона и не звонишь? Тебе не кажется, Накаджима Ацуши, что ты задолжал мне как минимум объяснение? В полной темноте и пустоте внутри Ацуши что-то плавится прямо в груди, растекается горячей лавой. Он и не подозревал, что его сердце так может. — А ты ждал моего звонка, Акутагава Рюноскэ? — интересуется он весело и отчаянно. — Разве это не ты сказал, что не хочешь меня видеть? — Конечно нет, как тебе это в голову пришло вообще? Звучит это совершенно неубедительно. Рюноскэ легко мог бы избежать этой встречи сегодня — не узнать оборотня со спины может только слепой. Эти закатанные рукава рубашки, этот ремень, который вечно болтается сзади, словно хвост, эти взъерошенные светлые волосы и перчатки без пальцев — так одевается только один человек в Йокогаме. Пару раз Рюноскэ даже задавался вопросом, а есть ли у тигра вообще другая одежда. Он мог выйти через другой выход, но предпочёл, чтобы его заметили. Он хотел знать, что сделает оборотень, случайно столкнувшись с ним на улице. И оборотень не разочаровал — он был совершенно такой же, как обычно, так глупо бросился следом, а теперь удивлённо смотрит своими огромными глазами, и капли дождя струятся по бледным щекам. Дождь слишком похож на слёзы, и Рюноскэ почему-то невыносимо хочется взять это лицо в ладони и смахнуть всю лишнюю воду. Просто великолепно. Я об этом пожалею, напоминает себе Рюноскэ, но к самому себе он так же безжалостен, как и к другим: он пожалеет ещё больше, если отпустит этого идиота сейчас. Сожаления — удел слабых. — Ты ждал, — говорит Ацуши и уголки его рта подрагивают. — Прости. Но я так рад. — Идиот, — Рюноскэ отводит глаза. Дождь льёт и не собирается останавливаться, и надо что-то с этим делать, не стоять же им дальше посреди улицы. И почему это некоторые не носят с собой зонт, если их белая рубашка так легко намокает? Рюноскэ торопливо расстёгивает пальто, вытаскивает руки из рукавов, дёргает оборотня за руку, почти прижимая к себе — и накрывает их сверху. — Расёмон! Пальто превращается в накидку, достаточно широкую и длинную, чтобы спрятать обоих. — Ух ты! — восхищённо шепчет Ацуши. — Твоя способность очень практичная. Рюноскэ чувствует одновременно удовольствие и раздражение. Расёмон — это его важная часть, расёмон — это боль и смерть, он ненавидит свою способность, но ещё больше ненавидит себя без неё. Расёмон выжигает его изнутри, и за эту прогулку под дождём ему придётся заплатить — в груди уже чувствуется привычное жжение. На последствия ему плевать, но восхищение оборотня бесит, потому что предназначено не совсем ему. Рюноскэ не хочет об этом думать. — Держи, — приказывает он, и тигр несколько опасливо берётся за край накидки над головой, а второй рукой хватается за руку Акутагавы. Обнажённые пальцы у Ацуши тёплые, почти горячие, а кожа перчатки плотная и влажная, и этот контраст отвлекает Рюноскэ. От неожиданности он выпускает шелковистые верёвочные ручки пакета, но Ацуши перехватывает их раньше, чем пакет упадёт на мокрый тротуар. — Держу, — говорит он, — идём? А куда, кстати, мы идём, Акутагава? Акутагава уже успел забыть про свои покупки, и сейчас он теряется. Надо что-то ответить оборотню, надо выдернуть проклятый пакет из его рук, раньше, чем он увидит его содержимое, но если он так поступит, тигр наверняка заинтересуется, а если он немедленно не ответит… Тёплые пальцы осторожно переплетаются с его собственными, вкладывая ручки пакета в его ладонь, пожимают легко, словно случайно, и Рюноскэ вдруг успокаивается. — Сушить промокшего кота, — отвечает он, чувствуя, как пылают щёки. — Здесь недалеко. — О, — говорит оборотень с непонятной интонацией, и мокрая прядь его волос касается щеки Рюноскэ. Под пальто слишком мало места для двоих, они то и дело соприкасаются плечами, руками, бёдрами. Пакет покачивается в сплетённых руках. Это ужасно смущает, и они не сговариваясь ускоряют шаг, и оба думают, что сегодня слишком часто трогают друг друга и надо бы уже отпустить чужую руку, но вместо этого оба только вцепляются сильнее. Дождь выбивает затейливый ритм на натянутой ткани. Оборотень молчит и рвано дышит, а Рюноскэ кусает губы и думает только о том, чтобы не закашляться — этот идиот может всё понять правильно, и тогда он будет выглядеть некруто. Они оказываются перед подъездом слишком быстро, в два прыжка взлетают на крыльцо, сталкиваются плечами ещё раз, пытаясь зайти в дверь одновременно — только тогда, наконец, расцепляются, не глядя друг на друга. Пальто оседает на плечах Рюноскэ, возвращаясь в естественную форму. Он вызывает лифт. Оборотень рядом с ним обнимает себя за плечи и, кажется, дрожит, хотя в холле тепло. — Вот почему ты обычно гуляешь на пирсе? — спрашивает Ацуши преувеличенно бодро и совершенно некстати. — Потому что совсем рядом живёшь? — Угу, — буркает Рюноскэ, подгоняя проклятый лифт силой мысли. — А мне просто нравится вода. — Поэтому ты и ходишь без зонта, понятно. — Нет, ну не настолько! И не так уж я и промок, благодаря тебе, а вот однажды… Лифт с мелодичным звоном раскрывает перед ними двери, и Рюноскэ шагает в кабину, сопровождаемый нелепой историей о том, как американская бестолочь доставала Ацуши из залива с помощью своей способности. Неловкость, повисшая было между ними, рассеивается в воздухе, дистанция восстанавливается, и Рюноскэ даже позволяет себе негромко фыркнуть в кулак. Тигр смотрит на него и улыбается так, словно получил подарок. Именно в этот момент Акутагава Рюноскэ чувствует, что его мир рушится, разваливается на куски, осыпается мелким крошевом прямо под ноги оборотню, и как теперь ему дальше жить в другом неизвестном мире — совершенно непонятно. Квартира у Акутагавы стильная и просторная, никакого сравнения с общежитием агентства, и Ацуши мгновенно теряется. Акутагава подталкивает его в плечо, направляя в гостиную, и первое, что бросается в глаза, ещё до того, как в комнате вспыхивает свет, — великолепный вид на ночной город в роскошном панорамном окне. — Ого, — шумно выдыхает Ацуши. Акутагава за его плечом только хмыкает. — Сперва в душ, — говорит он. — Ты слишком мокрый, чтобы топтаться по ковру. Ацуши смотрит под ноги и видит пушистый бежевый ковёр, в котором, кажется, можно утонуть по щиколотку и на который хочется лечь и лежать целую вечность. Он торопливо отступает и налетает спиной на Акутагаву, который его аккуратно придерживает. — Прости, — шепчет он виновато. — Конечно. Руки Акутагавы на плечах мешают сосредоточиться. Они десятки раз касались друг друга в бою, но это прикосновение совсем другое — уверенное и бережное. Ацуши поводит плечами, и руки исчезают, и ему очень хочется, чтобы они вернулись. Его собственные ладони мучительно потеют. Акутагава огибает его и уходит куда-то в сторону — и Ацуши приходит в себя и замечает наконец всё остальное: двери в другие помещения, лестницу на второй уровень, шкафы с книгами и огромный диван с целой кучей подушек и вязаным пледом. Акутагава возвращается и суёт ему в руки стопку одежды и пушистое полотенце. Он успел снять пальто и выглядит очень непривычно в чёрной облегающей футболке с длинными рукавами. — Оставь мокрую одежду в корзине, — он приводит Ацуши в ванную и оставляет там наедине с блестящими кранами, лазурным кафелем и разноцветными бутылочками с шампунями и гелями. Полотенце в руках Ацуши тоже голубое. У Акутагавы есть сестра, вспоминает Ацуши, глядя на стакан с двумя зубными щётками. Эта информация кажется важной, но сосредоточиться он на ней не может, он ни на чём сейчас сосредоточиться не может, потому что сердце бешено колотится, во рту пересохло, а в голове прыгает одна-единственная мысль: «Я в квартире Акутагавы!» Кажется, проникая в штаб-квартиру Гильдии, он волновался намного меньше. Зеркало над раковиной отражает его расширенные глаза и мокрые волосы. Ацуши торопливо отворачивается и снимает одежду. Он принимает душ торопливо и так же торопливо одевается. Белая толстовка безразмерная и непривычно болтается, а спортивные штаны как раз, и это тоже очень смущает — он пахнет гелем Акутагавы, он в одежде Акутагавы, и у них один размер… …и Акутагава ждёт там, за дверью. Там, за дверью, Акутагава стоит в кухонной зоне над двумя кружками с чайником в руках. — Воспользуйся феном, — говорит он насмешливо. — Не разочаровывай меня, скажи, что ты знаешь, как это делается? — Я в приюте вырос, а не в лесу, — отвечает Ацуши, старательно отводя глаза, потому что не пялиться на домашнего Акутагаву очень сложно. — Но могу притвориться, что не умею, тогда ты мне… поможешь? Ему очень хочется откусить свой болтливый язык, который опять несёт какую-то чушь. Акутагава смотрит на него тяжёлым взглядом, чайник в его руках опасно накреняется — чай вот-вот польётся прямо на столешницу. — Я просто спросил, — Ацуши немедленно отступает в ванную. Когда он выходит во второй раз, Акутагава стоит перед окном и смотрит на город. В гостиной полумрак, негромко играет джаз, и Ацуши с удивлением узнаёт мелодию — это песня, что играла в кафе утром. Что-то про луну и любовь. Он встаёт рядом с Акутагавой — совсем как на пирсе Осанбаши, и полная луна за окном та же самая, но всё остальное изменилось бесповоротно. — Отличная квартира, — говорит Ацуши негромко. — А твоя сестра… живёт вместе с тобой? Я её не потревожу? — Сегодня ночью её не будет. Это та область, которую они обычно не обсуждают, но ведь всё изменилось, и Ацуши хочется понять, насколько сильно. Но расспрашивать про Гин он пока не готов. Она член Портовой мафии, значит ли это, что она тоже обладает сверхспособностью? Насколько опасна её работа, и как Акутагава к этому относится? У Ацуши сотня вопросов, но он не уверен, что хочет услышать ответы прямо сейчас. Профиль Акутагавы особенно бледен на фоне тёмного стекла. Когда его сестры нет дома, он остаётся один в этой большой квартире? Ацуши облизывает губы. — А… а ты… — но следующий вопрос никак не даётся. — А у меня теперь гораздо меньше заданий, — Акутагава поворачивается к нему. — Потому что я выдвинул кое-какие дополнительные условия. Из-за одного придурка. — Ну извини, — улыбка у него наверняка идиотская, но ничего с этим поделать Ацуши не может. — Мы не будем это обсуждать, — Акутагава закрывает нижнюю часть лица рукой и отворачивается. — Хорошо, — соглашается Ацуши. Жизнь состоит не только из сражений и сложных разговоров. У него горят скулы, и всё, на что Рюноскэ надеется, — что тигр этого не замечает. Проклятый глупый тигр, который вышел из ванной в его одежде с его полотенцем на мокрых волосах, и теперь стоит рядом и пахнет его гелем для душа — это совершенно невыносимо. Дождь за окном льёт и не думает заканчиваться. И Майкл Брекер — как назло — поёт: «Подари мне право держать тебя крепко». Рюноскэ не знает, как себя вести. Есть какие-то социальные ритуалы, которые помогают сгладить неловкость, когда люди приходят друг к другу в гости. Рюноскэ знает, он прочитал тонну книг, но именно сейчас голова его совершенно пуста. Почему первым посторонним человеком в их квартире оказался именно оборотень? Он ведь собирался сделать что-то… до того, как Накаджима Ацуши вышел из ванной. До того, как он ляпнул: «Ты мне поможешь?» и Рюноскэ очень живо представил, как промокает (своим!) полотенцем эти светлые волосы. Рюноскэ смотрит в окно, но видит полупрозрачное отражение тигра, через которое просвечивают огни города. Брекера наконец сменяет Элла Фицджеральд со своим «Let’s Do It». Все делают это — отвратительная причина, если задуматься. Рюноскэ, кажется, теперь ненавидит собственную подборку джаза. Зачем он вообще включил музыку? Тигр снова облизывает губы. И это, наконец, наталкивает Рюноскэ на мысль. — Ты, наверное, опять голодный. Еда у них дома есть всегда, в этом он уверен. — Вообще-то Танидзаки и Наоми угостили меня ужином в кафе, — отвечает тигр. Значит, Накаджима был в торговом центре не один. — Так ты бросил своих друзей, чтобы бежать за мной под дождём? Рюноскэ со странным удовольствием наблюдает, как Накаджима хватается за телефон и находит сообщение о пропущенных вызовах — его мобильный вибрировал всё это время, а тигр не замечал. — Танидзаки! Прости, прости, нет, всё хорошо, я просто встретил кое-кого, и это было очень важно… Что? Нет! Друга! Танидзаки! Рюноскэ выключает музыку и уходит в кухонную зону, но слышит каждое слово. «Друг» — это Накаджима про него? Всё ещё горячий чайник обжигает пальцы. — Ох, я облажался, — оборотень садится за стол и смешно дергает себя за волосы на висках. Угадать, что ему говорили в трубку, нетрудно. Рюноскэ отсчитывает три куска сахара в одну кружку и четыре — в другую. — Твои друзья думают, что у тебя свидание? Оборотень поднимает на Рюноскэ несчастные глаза и кивает. — Ну и что? — он ставит перед тигром кружку с чаем, и тот хватается за неё обеими руками. — Завтра они обязательно спросят, как прошло. — Скажешь им правду, — Рюноскэ садится напротив. — Скажешь, что ночевал у друга. Слово «друг» неправильное, лживое, от него горчит даже сладкий чай, и Рюноскэ не выбрал бы его сам. Но другого слова у него пока нет. Накаджима касается его руки — кончиками пальцев трогает костяшки, осторожно, почти невесомо. — Ты передумал? Мы… мы будем общаться? Ты сказал, что я тебя отвлекаю? Рюноскэ хочет скинуть эти пальцы, но вместо этого только сильнее стискивает кружку. — Отвлекаешь, — говорит он, отводя глаза. — Но когда тебя нет, ты отвлекаешь ещё сильнее. Он слышит, как тигр сглатывает. Здесь слишком тихо, на пирсе все интимные тихие звуки растворялись в шуме волн и ветра. — Прости. — Прекрати извиняться, идиот. — Тогда я скажу спасибо, можно? Подушечки пальцев прижимаются к его руке сильнее. — За что? — За чай. За сахар. За фен. За… Пальцы скользят, словно пересчитывая костяшки и впадинки между ними. — Хватит, хватит, я понял, — Рюноскэ ставит чашку на стол, потому что ещё немного, и он её выронит. — Пожалуйста. Диван не просто огромный — он ещё мягкий, ровно настолько, насколько нужно, чтобы принять форму тела. Это совершенство, а не диван. Ацуши сначала устраивается на самом краю, но не выдерживает и откидывается на спинку, и вставать больше не хочет. Он хочет жить на этом диване до конца своих дней. Акутагава садится на другой конец — он явно избегает даже случайных соприкосновений. И не Ацуши его в этом упрекать — он бы сгорел со стыда на месте, если бы мог. Мало ему было языка, который мелет всякую чушь, теперь и руки его не слушаются. Руки хотят трогать Акутагаву. Ацуши зажимает их между колен — на всякий случай. И молится, чтобы дождь за окном закончился. — А это точно удобно, если я останусь? Я мог бы взять такси или одолжить у тебя зонтик… Акутагава кидает в него подушкой. — Завались. Твоя одежда ещё не высохла. И меньше всего мне надо, чтобы ты бегал потом за мной, возвращая одолженные вещи. — А разве мы больше не… — Тц. Это не «да» и не «нет», но Ацуши не настаивает. Может быть, потому что Акутагава больше не прибавляет к своему цоканью «идиот». Он обнимает подушку и ещё раз оглядывается. В квартире слишком мало безделушек и личных вещей, в кухонной зоне идеальный порядок. Это больше похоже на гостиничный номер, словно жильцы не уверены, что останутся здесь надолго. Ацуши чувствует на себе тяжёлый взгляд Акутагавы, но когда он поворачивается, тот отводит глаза и тоже обнимает подушку. И дольше так сидеть невозможно, потому что диван огромный, но всё-таки маленький, поэтому Ацуши вскакивает. Он ищет безопасную тему для разговора и находит стеллажи с книгами под лестницей на второй уровень. Книг у Акутагавы много. Ацуши видит знакомые названия, но незнакомых гораздо больше — европейские авторы, русские авторы, книги на английском. Ацуши ныряет в это богатство с головой. Он устраивается прямо на ступеньках лестницы и раскладывает вокруг себя книги, которые его заинтересовали, а Акутагава его не останавливает, только фыркает на каждую восторженную реплику. — Я не знал, что ты любишь читать, оборотень, — говорит он. — В приюте было не слишком много развлечений, — признаётся Ацуши, со вздохом закрывая очередную книгу, которую ему хочется прочитать до конца. Но, пожалуй, это будет не слишком вежливо. — Мы дрались за каждый клочок бумаги с буквами, — Акутагава встаёт и подходит к полкам. — Если ты умеешь читать и писать, ты свободнее других. Он ласково ведёт рукой по корешкам, и вечно недовольное лицо преображается, становится мягче, разглаживаются сердитые морщинки на переносице, приподнимаются уголки губ. Ацуши замирает, боясь спугнуть такого Акутагаву. — Вот эта тебе должна понравиться, — он достаёт одну из книг и подаёт Ацуши, а второй рукой вдруг ерошит ему волосы. На тёмной обложке блестящий жук и название: «Превращение». — Я счастливчик, — говорит Ацуши. — Дракон не просто пустил меня в своё логово, но и показал свои сокровища. Акутагава тянет его за прядь на виске, несильно, но ощутимо. — Не слишком-то гордись. Это ловушка. — Чтобы отвлечь и откусить голову в любой момент? — Именно, — и он снова ерошит волосы, а потом сбегает от Ацуши куда-то вверх по лестнице, чтобы вернуться с одеялом. — Ты спишь на диване. В ванной в шкафчике есть запасные щётки. И… что там тебе ещё нужно? Ацуши закусывает губу, чтобы проклятый язык не ляпнул ещё какую-нибудь глупость, после которой Акутагава обязательно выкинет его прямо в окно. Книга на самом деле интересная и жуткая, но читать её так — на диване с горой подушек, под одеялом, с шумом дождя за окном — совершенно не страшно. Акутагава где-то наверху, Ацуши видит сияние компьютерного экрана и слышит успокаивающее кликанье. Он лениво размышляет над тем, почему Акутагава дал ему именно эту историю, и ещё над сотней вещей одновременно, но мысли путаются, а глаза закрываются сами. Свет в квартире гаснет, и это выдёргивает Ацуши из дрёмы, но лишь на несколько мгновений, а потом он поворачивается на бок и засыпает по-настоящему, обняв подушку. Он просыпается снова уже глубокой ночью и не сразу понимает, что его разбудило. А потом слышит жалобный всхлип. Звук настолько неуместный, что Ацуши сперва решает, что он ему просто приснился, почудился. Несколько минут он лежит и слушает темноту и тишину. А потом всхлип повторяется, и следом за ним — мучительный стон, и чуткий тигриный слух безошибочно указывает источник. Ацуши выбирается из-под одеяла и идёт на звук. У лестницы он медлит, но стон раздаётся снова, и Ацуши стремительно взбегает наверх, чтобы снова замереть — уже у кровати Акутагавы, не решаясь прикоснуться. Акутагава тревожно мечется во сне, рука комкает простынь, словно он пытается удержать что-то и не может, бледные плечи вздрагивают, а сбитое одеяло едва прикрывает обнажённые бёдра. Ацуши видит в темноте слишком хорошо, и сейчас он об этом жалеет, как никогда. Потому что он ослеплён и ошарашен, и плохо соображает, что нужно делать. Он закрывает глаза — но образ спящего Акутагавы словно отпечатался на обратной стороне его век. Нет, прямо в мозге — и останется там навечно. Все его чувства обострились, словно во время боя, — и запахи, и звуки. Теперь он знает запах тела Акутагавы, запах его пота, запах его кошмарных снов, перемешанный со слабым цветочным ароматом кондиционера для белья. Негромкий стон режет слух, и Ацуши вспоминает — он хотел помочь. Он наклоняется над кроватью, отводя глаза, осторожно подтягивает одеяло и касается плеча. И тут же отдёргивает руку, потому что Акутагава выворачивается, садится, обхватывает его за плечи — одним стремительным змеиным движением. Твёрдый и острый металл давит на кадык. — Готов умереть? Мысли Рюноскэ — чёрный водоворот. Он чувствует что угодно, кроме решимости, а без решимости он полон сомнений, слаб и обречён на поражение. Он был поездом, стремительно несущимся к своей цели — конечной станции. Рельсы могли подорвать, и он был к этому готов, но никаких развилок на его пути не предполагалось. Не предполагалось, что ему самому захочется свернуть туда, где чужие пальцы гладят его ладонь и жёлтые глаза смотрят с восхищением: «Ты это всё прочитал? Ты знаешь английский? Ты потрясающий». Рюноскэ закусывает губу и старается не оборачиваться, не смотреть вниз, не пытаться принять решение — решать он будет утром. Он открывает на мониторе вкладку за вкладкой, листает слепо, не вчитываясь. Статьи, аукционы, почта, новости — всё одинаково неважно. Надевает наушники, но не в состоянии выбрать композицию, потому что джаз его сегодня уже подвёл. Не думать невозможно. Горло першит. Пакет из торгового центра стоит на столе, а внутри — фиолетовые упаковки с пастилками от кашля, и у каждого леденца вкус черники. Он вдруг жалеет, что, выбравшись из трущоб, разучился сосредоточиваться только на настоящем моменте и принимать полную неизвестность будущего как факт. Всё, что он знал о своей жизни тогда, и всё, что его когда-либо интересовало по-настоящему, — неизбежность смерти, чужой и своей. Рюноскэ полюбил эту неизбежность, а жизнь всегда оставалась лишь прелюдией, подготовкой, выстраиванием декораций к самому главному событию. Упаковка разрывается криво, и круглые леденцы рассыпаются по столу со стуком. Он подбирает один и отправляет в рот. Рюноскэ был уверен, что подготовился как следует, но что, если он ошибается? Клик за кликом он закрывает открытые страницы, пока не натыкается на длинную статью о декадансе — на портрете взъерошенный кудрявый писатель опасливо вжимает голову в плечи, но рядом выделенная крупным шрифтом цитата. Доверять словам столь жалкого типа нельзя, но глаз всё равно цепляется: «…множество книг… человека неопытного… разочарование, ещё не изведав наслаждений; мы ещё полны желаний, но уже лишены иллюзий…» Монитор гаснет, а слова остаются, падают в чёрный водоворот, у каждого слова привкус черничной пастилки. Тигр, кажется, заснул там, внизу, в гостиной, и Рюноскэ выключает свет и раздевается полностью — с некоторых пор он опасается во сне утратить контроль над своей способностью. Он лежит в темноте, а водоворот крутится и крутится, сталкивая желания со здравым смыслом, находя нелепые оправдания и не менее нелепые запреты, и когда к нему приходит наконец сон, он оказывается кошмаром. Во сне Рюноскэ бежит изо всех сил и всё равно опаздывает — безликие люди выпускают пулю за пулей, и он не может остановить эти кусочки металла, он даже сдвинуться с места не в состоянии, он жалок, слаб и совершенно бесполезен. Кто-то кладёт руку ему на плечо, и он понимает, что теперь его очередь, и он даже отомстить никогда не сможет теперь. — Аку… та… га… ва, — хрипит кто-то смутно знакомым голосом, и больно вцепляется в его руку. — Пус… ти. Что-то щекочет лицо. Рюноскэ открывает глаза — но реальность слишком похожа на новый виток кошмара, в котором он держит нож у горла оборотня. Острые тигриные когти впиваются в его запястье — слишком больно для сна. — Спятил? — Рюноскэ отводит нож и тянется свободной рукой за халатом. — Ты что творишь? — А ты что творишь? — когти сразу же исчезают. — Я… Ты кричал во сне. Накаджима отодвигается подальше, потирает шею и почему-то отводит глаза. Рюноскэ просовывает руки в рукава и прячет нож обратно под подушку — он ему больше не нужен. — У тебя слишком виноватый вид, — говорит он, — для того, кто просто хотел помочь. — Зато у тебя слишком невинный для того, кто спит в таком виде! — запальчиво отвечает тигр и дёргается, чтобы вскочить. Но почему-то не вскакивает, а только низко наклоняет голову, добавляя шёпотом: — Друзьям не приставляют нож к горлу. Несколько секунд Рюноскэ осмысливает то, что только что услышал, и то, что видит, и то, что он знает об этом неуклюжем идиоте. А потом придвигается ближе, прижимается плечом к плечу. — Ты первым сказал «друг», — говорит он негромко почти в самое тигриное ухо. — Откуда мне знать, что ты под этим подразумеваешь, оборотень. Накаджима вздрагивает, подтверждая его догадку. Вот точка необратимости, эпицентр чёрного водоворота, момент, когда все сомнения отпадают сами собой и остаётся только абсолютное спокойствие и немного весёлого изумления. А ещё скулы, полыхающие от смущения и возбуждения. — У меня никогда не было… друга, — продолжает Рюноскэ, опуская руку на его бедро. — Но даже мой скудный опыт говорит, что обычно на друзей не встаёт. Оборотень снова пытается подскочить: — У меня не…! — но ленты расёмона обвивают его ноги и удерживают на месте. — Отпусти! — И как ты собираешься с этим справиться? Самостоятельно? — Рюноскэ смещает руку, обхватывая доказательство своей правоты, плотный напряжённый бугорок под штанами. — Ты хоть раз… Ацуши изворачивается в его руках и смотрит прямо в глаза, и Рюноскэ осекается под этим решительным взглядом. Накаджима не собирается сбегать от его поддразниваний. — Нет, — говорит оборотень. — Никогда. Но кое-что я знаю. Он толкает Акутагаву навзничь и нависает сверху. Тигр тяжёлый и горячий, даже сквозь одежду. И совершенно непредсказуемый, и это заводит Рюноскэ сильнее всего. Немногочисленные эксперименты в портовых борделях не произвели на него особого впечатления — всё было немного неловко, очень умело, относительно приятно и невероятно скучно. С оборотнем как угодно, но не скучно. — Ты слишком активен для неопытного девственника, — говорит Рюноскэ медленно и насмешливо. — Ну извини, — Ацуши наклоняется ниже. — Может быть, у меня наконец-то есть причина. Губы у него сухие и обветренные, и касаются они осторожно, неумело, но настойчиво, и от этих прикосновений, которые и поцелуями-то назвать нельзя, низ живота наливается тяжестью. Рюноскэ кладёт руки на его поясницу, задирает толстовку, гладит обнажённую спину, нащупывает шрамы на гладкой коже. — Ты всегда такой, если нужно кого-то спасать. Но здесь проблема только у тебя, тигрёнок. Оборотень судорожно вздыхает и облизывает губы. — И какая у меня проблема? — Тебе придётся как следует постараться, чтобы получить то, что ты хочешь. Рюноскэ приоткрывает рот, и этот поцелуй получается гораздо глубже. Намного глубже и дольше, и Акутагава приходит к выводу, что ему, пожалуй, нравится целоваться, — по крайней мере с одним конкретным человеком. — Ты опять считаешь меня слабаком? Он фыркает и прижимает Ацуши к себе, трётся пахом о пах. Ловит следующий вздох губами. — Переубеди меня. Может быть, Ацуши и слукавил немного, говоря, что никогда с ним такого не было. Было, да не так — чтобы до звенящей пустоты вместо мыслей, до острого непреодолимого желания вжиматься в чужое тело, трогать, ласкать губами, прихватывать зубами мочку уха или ключицу. Он был слишком занят, выживая и доказывая своё право на выживание, и возбуждение, если и вспыхивало, то быстро сходило на нет, отодвинутое в сторону болью, голодом или страхом. А сейчас Ацуши не знает, что делать со своим телом и с телом Акутагавы, но отступить он не может, и приходится двигаться на ощупь, изучая реакцию, вслушиваться и всматриваться. Наверное, у него получается плохо, потому что Акутагава фыркает и полосы ткани перехватывают его руки и отодвигают. Наверное, у него получается хорошо, потому что Акутагава стонет и ёрзает под ним. А потом расёмон стягивает с него одежду и опрокидывает на спину, и получается стыдно, потому что Акутагава скользит языком по его шрамам, а рукой — по члену, а потом и вовсе обхватывает ладонью и проклятой тканью оба сразу. И это совершенно невыносимо, настолько, что почти больно. Вся вселенная сжалась до одной-единственной точки, и в этой точке ничего ещё нет и уже есть всё одновременно — и никаким словом Ацуши это не описать. Он и не хочет ничего описывать, потому что он только что умер и возродился. Акутагава упирается лбом в его плечо и тяжело дышит, они оба влажные и липкие, и их пот смешивается вместе, а ноги сплетаются. Прохладная ткань халата накрывает их словно покрывало. Вселенная расширяется до своих привычных размеров — они лежат на кровати, кровать стоит в квартире, снаружи город, море и небо. Ярко-жёлтая луна смотрит в окно, обрамлённая тучами. Ацуши смотрит на луну и не может понять, почему реальность такая же, как всегда, если с ним только что произошло чудо. Акутагава сползает с него и ложится рядом на бок, и Ацуши поворачивается к нему лицом, не решаясь обнять и снова чувствуя робость. Акутагава тянется сам и гладит его поясницу, обводя позвонки и спускаясь ниже к основанию хвоста. Хвоста, которого не должно быть, но который есть и свернулся кольцом, и самый кончик его лежит на бедре Акутагавы. — Ты же говорил, что контролируешь свою способность? — спрашивает Акутагава, пропуская шелковистый мех между пальцами. Ацуши хочется зажмуриться, а лучше — исчезнуть немедленно. Вся спина стала невероятно чувствительной, и каждое прикосновение Акутагавы похоже на разряд тока. — Я контролирую! Это… это, наверное, от перевозбуждения. В неверном лунном свете ему кажется, что Акутагава улыбается, и он трогает уголки его рта — проверить. — А уши можешь? — Акутагава немедленно ловит его палец и слегка прикусывает. — Ч-что? — Покажи мне… уши. Пожалуйста. — Тебе придётся мне помочь, — говорит Ацуши, поражаясь собственному бесстыдству. Акутагава Рюноскэ не просто улыбается — он смеётся, и у его смеха вкус леденцов с черникой. Каждый его стон неумолимо приближает новый конец света. У него холодные твёрдые пальцы, но внутри он горячий и мягкий, и настолько узкий, что Ацуши становится страшно. — В следующий раз, — шепчет он. — Тц, — Акутагава утыкается носом в его макушку. — Размечтался. Через несколько часов над Йокогамой всходит солнце, заглядывает в окна квартир. Золотые лучи косо ложатся на смятые простыни, на обнявшиеся тела, на перепутанные пряди волос — тёмные и светлые.