I Apologize If You Feel Something

      Я не знал был ли это сон, или всё происходило наяву. Но если всё же это всего лишь ряд стадий, закономерно повторяющихся в течение ночи, то я хочу, чтобы это поскорее закончилось. Я ощутил себя главным героем наспех сделанной новеллы, где всё до такой степени нелепо, что даже на смех пробирает. Один сплошной театр абсурда. Смешно перестало быть ровно на моменте, когда я всё же позволил себе допустить мысль о том, что моя нормальная жизнь мне приснилась, а в реальности я существую вот в «этом». Снова. Как будто и не было этих шести лет в лучших высших учебных заведениях мира. Не было физики, внегалактического космоса, ничего. И вот, я снова восемнадцатилетний, лежу у себя в кровати в комнате, в маленьком горном городе в Колорадо, и смотрю на «звездное небо» на потолке, разглядывая его с таким усердием, словно эти оптоволоконные нити, протянутые сквозь натяжной потолок, должны дать мне ответ. Как я понял, что мне снова восемнадцать? Ну, помимо того, что я проснулся в доме, в котором не был шесть лет. На входной двери висел плакат университета Маккуори, куда я решил поступать только на последнем году старшей школы. А плакат повесил только ближе к декабрю, таким образом обозначая свою цель. В первую очередь для себя самого. Решение было не сказать, что совсем уж спонтанным, но того, что всё в итоге получится, я тоже не ожидал. Область научных интересов Университета Маккуори очень обширна и включает изучение звездообразования, галактической археологии, планетарных туманностей и чёрных дыр. А я был… Да и до сих пор остаюсь тем самым мальчишкой, который влюбился в космос ещё в детстве и не представлял себе жизни без него. Последний год в школе запомнился мне не только тем, что я буквально жопу порвал ради оценок и экзаменов, но и тем, что это был один из самых ужасных периодов в моей жизни. Год, в который я стал «предателем» в глазах Твика, и он полностью изолировался от меня, оставляя наедине со своими мыслями о будущем. Я чувствовал себя потерянным, но не сломленным. Сломало меня в конце декабря, когда я полетел в Сидней на ознакомительную экскурсию в университет, куда планировал поступать. Со мной был Токен. Он хоть и не планировал поступать в этот ВУЗ, но посчитал, что отличное должно было бы получиться путешествие, чтобы расслабиться, и просто отправился со мной. В этом весь Токен Блэк — самый богатый мальчик из Южного парка, который не мог не поддержать лучшего друга. Я даже сейчас помню, как пытался уговорить его поступать со мной, ведь он же круглый отличник, и его бы приняли туда без труда. На что он лишь пожал плечами и ответил мне, что не хочет так далеко от дома уезжать. По стране еще нормально, но не другой конец планеты. Поначалу все было здорово. Университет произвёл на меня неизгладимое впечатление, от которого я стал стараться еще тщательнее после возвращения. Мы развлекали себя прогулками по Сиднею. А в один из дней даже попали на рождественский базар недалеко от Харбор-бридж: ёлка, холодное вино, восемьдесят шесть по фаренгейту и головокружительный вид на океан. Огромное количество еды и напитков (А какое рождество без глинтвейна? Пусть даже и летнего). Я тогда чувствовал себя самым счастливым человеком, который впервые выбрался куда-то дальше родного штата и увидел океан. Я бы многое отдал, чтобы тот день не кончался. Особенно после того, что произошло позже. Мне позвонил отец и сообщил новость, которая на тот момент разделила мою жизнь на до и после. Твика нашли мёртвым. Это звучало как приговор. Он выстрелил себе в висок. Следующие несколько дней я не помню совсем. Двадцать часов дороги домой. Полиция, допросы, убитые горем мистер и миссис Твик. При теле нашли записку, адресованную на мое имя. Её я получил от следователя, который одарил меня тяжёлым, но пустым взглядом. Не знаю зачем, но этот взгляд я запомнил надолго. Так смотрят только на обречённых. «Ты просил меня не умирать, пока не станешь патологоанатомом… Ха-ха, смешно. Ты обещал вскрыть меня после смерти. Но теперь в этом нет необходимости. Ты сделал свой выбор, а я сделал свой».

И что мне теперь делать?

Именно на этот почти что философский вопрос я искал ответ, вглядываясь в потолок. Резкий звук заставил меня вздрогнуть и, наконец, отвести взгляд в сторону источника шума. Экран смартфона бодро мигал в такт рингтону, который я поставил на будильник, оповещая о том, что уже шесть часов, и пора просыпаться. У меня к восемнадцатилетнему себе возник вопрос, почему я считал, что Карди Би и её любовь к кискам именно то, что я хочу слышать каждый день с утра пораньше? Наверно, я подсознательно всегда знал, что как день начнёшь, так его и… Ну да, именно из-за этого каждый мой день на последнем году обучения имел стабильное свойство идти по пизде. Ну всё, всё, где мои ключи от каламбурошной? Её пора закрывать, и поднимать свою задницу в школу. Из зеркала в ванной на меня смотрел растрёпанный мальчишка с мешками под глазами таких размеров, словно бы это тело вообще не знало, что такое сон. Неужели можно было жить в таком темпе и не замечать ничего? Не то чтобы нынешний я стал эталонной моделью, но и не был таким нескладным. Закончив с мыльно-рыльными делами и натянув на себя привычную синюю кофту, я начал готовиться к тому, что будет дальше. В столовой всё было ровно так же, как я и запомнил. На столе уже стоял завтрак: два тоста с арахисовой пастой и бананом. Запивать всё это предполагалось стаканом молока. В общем, такой классический завтрак ванильного школьника, который я раньше просто обожал, но сейчас не слишком был готов снова возвращаться к истокам. По крайней мере — не с молоком уж точно. Мама, видимо, уже уехала на работу, судя по оставленной работающей капельной кофеварке. А отца не было дома какое-то время. Вывод такой я сделал по идеальной чистоте на кухне. Под идеальной чистотой я подразумевал полное отсутствие коробок с пончиками на всех горизонтальных поверхностях. Невольная улыбка тронула губы, я вспомнил о любви своего отца к круглому и кольцеобразному жареному тесту. Не то чтобы это было полезно, но и сильного вреда эта привычка не приносила. Пончик с крепким кофе на завтрак — почти традиция, которой Томас Такер не изменял вот уже лет двадцать. Он и спустя шесть лет не прекратит это делать. Триша пока не спускалась, и я, воспользовавшись ситуацией, сгрёб тосты в крафтовый пакет, намереваясь съесть всё это по дороге, а вместо молока налил себе в термокружку мамин фильтр-кофе и отправился отсюда подальше. Меня грела мысль, что я смог еще немного оттянуть время перед встречей с «неизбежным». Мелочь, а приятно. На такой радостной ноте мой молодой и «бодрый» организм решил, что не прочь ножками прогуляться по окрестностям прямиком до школы. Благо время позволяло, а на меня вдруг навалилась приятная ностальгия. За этот промежуток я как раз успел выхлебать пол-литра фильтра и сожрать свои утренние тосты. Иронии ради я бы хотел посмотреть на реакцию Твика, если бы он узнал, что будущий я хлещет кофе литрами. А то, что это декаф — никому знать не обязательно, ха-ха. Но раз уж так вышло, что я снова стал тем самым ребёнком, который фыркает на любое упоминание о кофе — что ж, придется вжиться в роль. Я понял только спустя несколько лет после окончания школы, что у меня не было никаких претензий к кофе. Я к нему, если честно, был вообще равнодушен до момента, пока в моей жизни не появился Твик со своей зависимостью, а потом кофеин стал для меня чем-то негативным из-за того, что я видел, во что он постепенно превратил дёрганного и шебутного четвероклассника, с которым я начал общаться много лет назад. Мне всё ещё самому интересно, почему я не бьюсь в панике и не схожу с ума. Ведь то, что случилось — невозможно… Ну, с точки зрения среднестатистического жителя Земли. Ладно, может быть, я лукавлю. Я, к сожалению или к счастью, не был статистикой, а физика являлся неотъемлемой частью моей жизни, так что я допускал подобное и даже больше. Произошедшее вписывалось в моё представление о мире, не нарушая его небесных сводов, и поэтому моя психика не крошилась. Даже обидно. Дружить с логикой было здорово. Пусть даже и с такой безумной. А безрассудная рациональность порой позволяла верить и в «чудеса», был бы грамотный обоснуй, подкреплённый фактами. Здание школы и внутренний двор перед входом встретили приятной тишиной. Еще слишком рано. И только увидев родные стены я задумался о том, что понятия не имел, успел ли я «разойтись» с Твиком, или еще нет. Если судить по плакату Маккуори на двери в комнату, то я должен был ему сказать. Но, с другой стороны, внутрь закрадывалось неприятное чувство, что меня выбросило именно в тот день, когда я собирался озвучить свое решение Твику о том, что окончательно выбрал, с чем хочу связать свою жизнь, и что медицина больше не являлась моим центральным желанием. Всё это сбивало с толку. В прошлый раз, когда Твик узнал, что я решил поступать в университет в Сидней, он психанул так, что мы с ним подрались. Второй раз в жизни. Но даже это не помогло ему успокоиться и выпустить всю злость. Он называл меня предателем и лицемером. До сих пор помню тот день: Клайд оттаскивает от меня Твика, которому окончательно снесло башню, ему на помощь пришёл Токен. Они вдвоём едва справились, потому что Твик буйный. Пусть он и выглядит слабым из-за своего телосложения, но на деле нужно ещё очень сильно постараться, чтобы его остановить. Я чувствовал себя отвратительно, рассматривая свежую кровь на белоснежном снегу. Кажется, он разбил мне нос, а ещё вывихнул ключицу. Я сломал ему челюсть, но это была больше самооборона, хотя это никак не умаляет того, что я сделал. Нас потом ещё отстранили от занятий, но мне было всё равно. Больше я Твика не видел, а потом он покончил с собой. Это был полный пиздец. Каким бы ни было мое прошлое, которое стало настоящим, я для себя чётко понимал одну вещь: меня более чем устраивала моя сложившаяся жизнь после этого, и я не хотел ничего менять. Потому что всё, что случилось после этой катастрофы, помогло мне измениться, найти себя и стать тем, кем я действительно хотел быть, избавившись от клише школьного хулигана, которому пророчили только становление криминальным элементом. Может быть, я действительно эгоистичная сволочь, не щадящая ни чьих чувств. Но в том состоянии я бы всё равно не смог помочь Твику, которого от смерти отделяло лишь одно единственное обещание. Это сейчас я понимаю, что мы бы всё равно с ним расстались, но… Мне бы хотелось, чтобы он был в порядке. Быть может, он наконец-то уехал бы из города, вырвался из-под влияния родителей и зависимости от кофе. Нашёлся бы грамотный специалист, и Твик бы смог жить обычной жизнью, забыв Южный парк как страшный сон. Но мой Твик давно мёртв, а нынешнего я пока не знаю. Да и кто вообще знает, как здесь ведут себя другие люди? Ведь я никого так и не встретил по пути сюда. Чья-то широкая ладонь легла мне на плечо, и я лишь усилием воли заставил себя сдержаться. В любых иных обстоятельствах тот смельчак, что решился бы подойти ко мне со спины, валялся бы в отрубе. А так я сейчас всего лишь рефлекторно сбил неизвестного с ног и мягко уронил в снег. На меня смотрели огромные и испуганные, как у лани, глаза моего бескомпромиссного друга. Токен буквально всем своим видом кричал мне, что я охуел, но надо отдать должное — вслух он ничего не сказал. Я помог ему подняться. — Что с тобой? — Нервное, — голос мой звучал таким охрипшим и грубым, как будто бы я не разговаривал целую вечность. Токена мой ответ устроил более чем. Он его расценил по-своему и сочувственно похлопал по плечу. Не укрылось от моего внимания и то, что прежде, чем занести руку, он колебался долю секунды. — Слушай, дело твоё, конечно, но ты не думаешь, что всё это для Твика будет… Слишком? Я промычал что-то невразумительно удивительное, не зная, что на это ответить, потому что информации, которой я мог бы оперировать, по-прежнему не было. — Критикуешь — предлагай, — ничего более умного я не придумал, но, кажется, и этого хватило для того, чтобы Токен воспринял это, как зелёный свет. Не знаю, чего уж такого я там умудрился всем напиздеть в свое время, что даже Токен посчитал это слишком сильным ударом по психике Твика, но старался, по всей видимости, я прям от души. Неудобно, что многие вещи стираются из памяти без возможности восстановления. Потому что я не помнил ровным счетом ничего об этом. Пока Блэк озвучивал свои ценные мысли по поводу нашего невротика, я пришёл только к одному возможному варианту решения, чтобы ничего не рушить. Пока что. Не совру, но и правды всей не скажу. «Легкая» ложь во благо, так сказать. Никто, правда, не гарантирует, что Твик потом меня самолично не прикончит, но я люблю испытывать судьбу на прочность. Если так подумать, то мы с Твиком были двумя сторонами одной медали. Шизоидное расстройство личности было присуще мне в той же степени, как Твику невротическое. По крайней мере, прошлому мне. Мы зашли в кабинет. Я привычно плюхнулся на своё место. Мне почти стало стыдно, что я так и не удосужился даже посмотреть, какой сейчас должен был начаться предмет. В своё оправдание хочу заметить, что выбор всё равно был невелик: химия или физика, потому что в этом кабинете обычно обитал наш химико-физик. Под недоумённые взгляды одноклассников и самого преподавателя я лихо вертел физикой во все стороны, блистая знаниями и вынуждая его задавать мне вопросы намного сложнее. Не выдержал преподаватель только тогда, когда мы перешли к вузовским программам. На самом деле мне просто крупно повезло, что я знал ответы на эти вопросы, так как в своём ВУЗе я занимался изучением достаточно узкого направления. Но лицо учителя стоило того, чтобы так выпендриваться. Твик всё это время сидел за соседней партой и молчал. Кажется, он был занят своими мыслями и не сильно следил за происходящим на уроке. Он и поздоровался-то со мной кивком, потому что влетел в кабинет вместе со звонком. У меня возникли вопросы, но я решил оставить их на потом. Больше ничего из ряда вон выходящего до обеда не произошло. Разве что я заметил, как после урока физики на меня постоянно косился Кайл. Кайл Брофловски был хорошим, пусть и держал эту свою сторону под надёжной защитой из мудаческого поведения и скверного характера. Так вышло, что в будущем он стал для меня близким человеком, который не дал наделать мне глупостей, о которых бы я потом жалел. Мы и подружились-то с ним как раз на фоне всего произошедшего с Твиком, когда все остальные отвернулись от меня, считая виноватым и клеймя убийцей. Кайл стал единственным, кто предпочёл рассуждать логически, а не следовать коллективному разуму. Кайл был рациональным, а я, знаете ли, очень люблю людей, которые способны думать головой, а не жопой. С нынешним же Кайлом меня ничего не связывало, и нас с трудом можно было назвать даже приятелями, поэтому такое повышенное внимание ко мне вызывало дискомфорт. Большой перерыв. Время, которое я планировал провести с пользой и поговорить с Твиком. Поэтому, еле как досидев до конца занятий, я практически пулей вылетел из кабинета вместе со звонком, параллельно зацепив Твика, сказав, что буду ждать его на нашем месте. Школа была приятным напоминанием о прошедших днях, но по-прежнему вызывала у меня лишь скуку. Только раньше я не понимал ничего, а сейчас мне было скучно из-за того, что я всё это уже знал. Почему я не дождался Твика? Не хотелось. Что-то подсказывало мне, что он всё равно будет молчать, что ещё больше заставит меня напрягаться. Просто… Это же Твик. Он неуклюжий, шумный и постоянно дёргается. Либо я в восемнадцать лет был слепой, либо местный Твик сильно отличался. Под нашим местом подразумевалась крыша, куда мы часто приходили во время обедов или когда не хотели никого видеть. Обычно никто не предавал этому месту значения. Ждать долго не пришлось. Твик прошёл мимо меня, уселся на край и свесил ноги через небольшие ограждения. Я подошёл к нему со спины, вынуждая его запрокинуть голову, и спросил: — Что с тобой происходит? Он сверлил меня своими холодными, серыми глазами с каким-то невозможно льдистым оттенком. Я уже и забыл, каким он мог быть… Да, забыл. Взгляд у него был изучающий и осторожный, словно Твик боялся спугнуть. — А с тобой? — Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Он усмехнулся, отводя взгляд, и уставился куда-то вперёд себя пустыми глазами. Я опустился рядом с ним, садясь так, чтобы наши спины соприкасались, а я не видел его лицо. Что-то подсказывало мне, что я не хочу этого видеть. Не сейчас. — Расскажи мне. Я почувствовал, как он смеётся. Грустный и тихий смех. Я никогда такого не слышал у него. От этого смеха внутри всё сжалось, а мне захотелось развернуться и встряхнуть его как следует. Но я не поворачивался. Я вообще никаких действий не предпринимал. — Мне снилось, что я умер. Твик озвучил мне практически один в один события, которые со мной уже случились, а ему только предстоят. Ну, а я вместо того, чтобы отрицать или пытаться убедить его, что всё это лишь дурной сон, ничего ему так и не сказал. — Что было дальше? — Ничего… Я просто исчез, а вокруг стало слишком темно и тихо. Я ощутил себя ничем и одновременно всем, в какой-то момент мне показалось, что так было всегда. А потом меня разбудили. Мама сказала, что я кричал, потом затих и в какой-то момент вообще перестал дышать. Я видел, что Твику давались слова с трудом, и он часто прерывался, переживая события ночи снова и снова. У меня же была возможность, которую я безбожно упускал, потому что абсолютно точно не знал, как наиболее выгодно воспользоваться моментом, чтобы усидеть на двух стульях одновременно. Или хотя бы решить всё с наименьшими потерями в виде одной человеческой жизни, которая в ближайшей перспективе решит оборваться. — Твик, — развернувшись, я осторожно заключил его хрупкое тело в кольцо рук и подался вперед, прижимаясь к его спине. Он дернулся, но почти сразу же расслабился. Внутри меня голос разума верещал, что я дебил, и что мне не нужно этого делать… Не нужно расковыривать давно умершие чувства и снова привязываться… Но какой бы я ни был сволочью для остальных, с Твиком я так поступить не мог. Не мог его бросить вот так со своими мыслями, которые сжирают его изнутри. Он, блин, как-то загнался из-за кексов и угрозы со стороны Северной Кореи. У меня у единственного всегда получалось успокоить его. Не знаю, почему. — Что бы ты сделал, если бы это оказалось правдой? Он долго молчал, даже будто бы и не дышал вовсе. Я положил ему голову на плечо. Обычно это помогало успокоиться. По крайней мере я раньше часто так делал, когда обнимал его. Было в этом жесте что-то… особенное. Интимное. Его кадык дернулся, и Твик шумно вдохнул. Сейчас главное подгадать момент и вовремя его удержать, иначе… Ха-ха, смешно мне не будет. Паника Твика — это ещё одна его особенность, за которую в пору номинировать на Оскар, потому что такое «кино» он устраивал иногда, зато как. Я как обладатель VIP статуса имел возможность лицезреть панические атаки в эксклюзивном доступе. На правах парня и просто хорошего… Кого? Я тормозил эти приступы с завидной регулярностью, поражаясь своему умению влиять на него. Наблюдать за ним было вообще одним сплошным удовольствием, которое играло на нервах не хуже, чем ребёнок в самолете, решивший дать сольный концерт длиною в полёт. Другое дело, что любителей созерцать такое удовольствие было раз-два и обчёлся. Я же, как мамин ценитель прекрасного и всего философского, отметил для себя этот момент как крайне стоящий и переключил всё своё внимание на него. Не знаю, что я находил в этом столько лет, начиная с четвёртого класса, кроме того, что на Твике можно было нехило так поднатаскаться в теории психоанализа. Что я и делал, судя по всему. Правда, теория психоанализа вообще являлась далеко не самой положительной вещью. Скорее даже наоборот — очень болезненной, и кто бы ещё в восемнадцать лет научил меня, как правильно ей оперировать. Просто так с наскока невозможно подготовить человека к такой терапии, которая буквально вскроет все раны и снимет все покровы, залезая под кожу. Мне по жизни всегда не очень улыбалось, когда приходилось себя эмоционально напрягать, но судьба надо мной смеялась, заставляя из раза в раз качаться на чужих эмоциональных качелях, наворачивая солнышки. Сейчас же я стал старше и твёрдо для себя решил, что просто обязан попробовать ему помочь вместо того, чтобы обещать, что вскрою его после того, как это чудо решит поставить точку. В конце концов хуже от этого точно уже не станет. Я раньше относился к Твику, как к дорогой вазе, которую хрен знает из каких далей привезли, и которая не смогла вписаться ни в один из привычных глазу интерьеров, поэтому её просто воткнули на самое видное место и предпочли игнорировать. Не зря говорят, что если хочешь что-то спрятать — оставь на виду у всех. Твика затрясло. Времени больше не оставалось. Я развернул его лицом к себе, взял за руки, разминая ладони и кисти, чтобы он полностью не терялся в пространстве, уходя в себя и свой страх. Такие маленькие триггеры позволяли не терять связь с реальным миром до конца. Чтобы помогать Твику полностью отвлекаться, не позволяя терять над собой контроль, я придумал максимально простую вещь, которая с годами стала реально работать. Разговоры. Я предложил ему разговаривать. Но не просто, а на другом языке, чтобы его мозг переключался, потому что я когда-то вычитал в научном журнале, что переход с одного языка на другой меняет поведение человека и стиль его общения. Ну, а чтобы жизнь мёдом не казалось — выбрал я, конечно, тот, который в Америке вообще никому никогда не понадобится. Первое время у нас естественно ни черта не получилось, но зато потом это стало хорошо налаженной, а самое главное — РАБОЧЕЙ схемой. И мне было страшно, что за эти шесть лет отсутствия практики я мог всё забыть, но, к счастью, обошлось. Вероятнее всего это не я продемонстрировал феноменальную память, а мой разум настоящего меня соединился с разумом меня прошлого, и память освежилась на практические вещи. Жаль, что на воспоминания это никак не повлияло, и я до сих пор не могу вспомнить всё, что хотелось бы и не забывать вовсе. Очевидно, что на уроки мы в этот день так и не вернулись. Хорошо, что нынешний директор старшей школы был таким же лояльным, как и наш в начальной. Он без лишних вопросов отпустил нас, когда увидел, в каком Твик состоянии. Интересно, почему мы никогда не пользовались этим предлогом, чтобы прогуливать? У нас было не так много мест, куда можно было пойти, чтобы никого не встретить: мой дом или его, но в силу определенных обстоятельств мы пошли ко мне. Мама работает допоздна, а Триша всю дорогу, пока училась, ходила на дополнительные после школы. По пути домой я предложил зайти в магазин и накупить всяких вредных штук, зная, что этот номер не прокатит с Твиком, ведь он сторонник правильного питания. Да, правильного питания и неправильного кофе. Вот такая двойная логика. Вышли из магазина мы минут через сорок с пакетами, полными продуктов, потому что в процессе хождения от одного стеллажа к другому Твик решил, что мы будем готовить рагу по-техасски. Ловко я придумал, вовремя вспомнив, что после истории с кексами Твик всерьез увлекся готовкой. Это успокаивает и помогает расслабиться. На моей кухне он чувствовал себя уверенно. Уж точно увереннее, чем я, который умудрился уронить на себя сковородку, забыв, что эта стерва всегда лежит так, что норовит выпасть на любого, кто откроет посудный шкаф. Вся эта ситуация рассмешила блондина. — Ну вот видишь, — сердце болезненно сжалось в груди. Его смех снова стал таким, каким и должен быть. В глазах помутнело от осознания того, что по сути я сейчас сидел в одной комнате с моим самым страшным скелетом прошлого и готовил ужин, делая вид, что всё в порядке. Сказав, что мне нужно в уборную, я на негнущихся ногах вышел из кухни. Включив холодную воду на полную мощность, я сунул голову под кран. Жизненно необходимо было собраться, чтобы Твик не понял, что со мной что-то не так. В голове что-то щёлкнуло, и я почти задыхался от осознания происходящего. Видимо, наблюдать его у себя дома в какой-то момент стало для меня как само собой разумеющееся явление. И как только я вновь застал эту идеалистическую картину — в голове разблокировались воспоминания, которые я изо всех сил старался забыть. Они были слишком приятными и разбивали моё сердце каждый раз, когда я про это думал, и мой мозг поставил блок, чтобы защитить психику. Не было времени на растирание соплей по лицу и нытьё, но то, как меня накрыло… Это страшно. Резко и неожиданно, словно удар под дых от соперника, который сильнее меня многократно. Было больно, но не физически, а скорее… Тупое, давящее чувство, которое не давало нормально сделать вдох без страха того, что я сошёл с ума. Прислонившись спиной к двери, я едва держался, чтобы просто не скатиться по ней на пол, как в драматичном музыкальном клипе. Смешно не было, но хотелось смеяться от того, что я понимаю, что вести себя так нельзя. Только не сейчас. Я никак не могу совладать с этой ерундой, которую нормальные люди зовут человеческими чувствами. Но я был бы не я, если бы просто умел сдаваться на милость обстоятельств без боя. Я ударил себя по лицу, и мозги мои встали на место, а не начавшаяся истерика отступила. Когда я вернулся, Твик уже успел нарезать мясо кубиками и начать его обжаривать. Пахло потрясающе. Специй он добавил от души! — Всё в порядке? — Да, — я сел на табурет, чтобы не мешать творить кулинарному маэстро свои шедевры. Мне нравилось наблюдать за тем, как Твик готовит. Это выглядело так по-домашнему уютно. Из него получился бы… Так, стоп. Не нужно думать про все эти «может быть», «если бы»… Нельзя поддаваться. Наверно, где-то в глубине души я пока не могу смириться с тем, что собираюсь менять будущее и пытаться спасти того, кто спасенным быть не хочет. По крайней мере на данный момент. Но мы ещё посмотрим, кто кого переубедит. Мы болтали на какие-то отвлеченные темы, и создавалась вполне убедительная видимость, будто бы утреннего инцидента и не было вовсе. Разговор приобрёл нужные полутона, когда я по дурости согласился сварить кофе. Я уже, как деловая колбаса, засыпал в турку молотый кофе, налил холодной воды и только потом вспомнил, что раньше я ненавидел кофе и категорически отказывался иметь с ним дело. Даже если ради Твика. Я никогда не соглашался сделать ему даже чашку растворимого. — Ты правда другой. Я поймал его взгляд: одновременно настороженный и любопытный. — Так и есть, медовичок, — ещё одно обращение, которое резало меня без ножа, но так было необходимо… Больше я так никого и никогда не называл. Передо мной сидел полностью спокойный Твик, который был абсолютно готов к этому разговору (что не скажешь про меня, ха-ха). Эта полярность была чем-то невероятным и безумным одновременно. Твика невозможно контролировать. — Почему ты полюбил кофе? — Я и не полюбил, — я пожал плечами, — Просто стал спокойнее к нему относиться. — Из-за меня? — Из-за тебя. Кофе начал закипать. — Из всех вопросов ты выбрал именно этот, — я не смог сдержать смешок. Кофе между тем булькнул, словно был согласен с моим негодованием. Вообще, за этим молодым человеком нужен глаз да глаз, иначе убежит, а мать потом заставит вылизывать всю кухню, а то как сыр в масле катаюсь. — А что ты хочешь, чтобы я спросил? — Ты умер по моей вине. — Не ты мне в голову стрелял. — Это случилось из-за моих слов и действий. — Крэйг, — он мотает головой, и грусть в его глазах не увидел бы только слепой, — Я всегда думаю о смерти. Я знаю, что этот момент настанет. — Ты обещал мне не умирать, пока я не стану тем, кто смог бы позаботиться о твоем теле после смерти. — Это было такое обещание, которое нельзя было сдержать, понимаешь? — Я своё не сдержал. — Даже если бы ты сдержал своё, то я бы всё равно нашел причину. После сегодняшнего кошмара я осознал это с новой силой. Смерть всегда сидела глубоко внутри, этого не отнять. — Ты тоже другой. — Я всегда был таким. — Твик, я знаю тебя с четвёртого класса и практически все это время провел с тобой бок о бок… Кого ты хочешь обмануть? — Я не знаю. Я просто сейчас ощущаю всё иначе. И всё, что я тебе сказал… У тебя нет причин сомневаться в подлинности. А я и не сомневался. Крыть было нечем. Просто все его слова звучат как удобное для меня оправдание, которое сняло бы с меня всю ответственность и чувство вины. Мы молчали, каждый думая о своём. Кофе был готов. Я добавил немного корицы, гвоздики и кардамона и подал Твику. А вообще, традиция обогащать терпкий вкус кофе специями и пряностями пришла с Востока. — Аккуратнее. — Спасибо, — отпив немного он задумался и вынес вердикт: — У тебя определённо получился лучший кофе из тех, что мне доводилось пробовать. Пока мы ужинали, вернулась мама, сказав, что Триша сегодня останется с ночёвкой у подруги. Она присоединилась к нашему маленькому пиршеству. Мама в который раз отметила, что у Твика определённо кулинарный талант, и подколола меня тем, что я могу проворонить такого хозяйственного парня, если буду невнимательным. Знала бы Лаура Такер, в каком смысле её сын в итоге умудрился «проворонить» своего парня, то точно сейчас не улыбалась. Я очень редко просил помощи и советов у матери, но именно сейчас захотелось просто сесть рядом с ней, дать волю всем чувствам и спросить, что мне делать. Но ей ни в коем случае нельзя было рассказывать, иначе она решит, что у меня едет крыша. После ужина мама предложила Твику остаться у нас, но тот отказался. Я бы на его месте тоже отказался, если бы за один день на меня вывалили такой огромный пласт информации, который буквально перевернул бы весь мой мир с ног на голову. Я пошел его провожать. Это даже не обсуждалось. Так было всегда и так будет, даже если небо рухнет на землю. На обратной дороге Твик снова стал самим собой: много говорил, иногда проскальзывали в речи смешные звуки и его непроизвольные дёрганья. Он говорил и говорил, но я почти не слушал. Вернее, слушал, но вполуха, потому что вторая волна моей не начавшейся истерики снова подступила к горлу. У Твика зазвонил телефон. Я ушам своим не поверил, когда услышал, что стояло у него на звонке.

Shaking hands with the dark parts of my thoughts, no, You are all that I've got, no

Интересно, я правда раньше был тупой или глухой, раз не замечал очевидных вещей? Не думаю, что Твик намеренно это сделал, но его истинные желания вырывались из него вот в таких мелочах. Хотя, если всё это было специально, то… Моё уважение Твику и его умению намекать. И моё презрение слепому мне, который этого не замечал. Если бы я только… Хватит. Твик не ответил. Лишь закатил глаза и перевёл телефон в беззвучный режим. На мой немой вопрос пожал плечами. — Холодно, — просто одно слово, которое показалось мне таким абсурдным и неуместным в тишине вечернего, практически ночного города. Я подошел к нему и взял его ладони в свои, растирая их. И правда — холодные. Я задумался и не заметил, что мы всё это время на самом деле стояли возле его дома. Твик высвободил свои руки и приложил их к моим щекам. По телу словно разряд тока прошёл, и только усилием воли я удержал себя на месте. Пока я окончательно не пришел в себя, он успел оставить мягкий, осторожный поцелуй на моей щеке, и, отстранившись, ретироваться в сторону дома. А я как истукан стоял и смотрел ему вслед. Время подходило к половине двенадцатого, но я не стремился домой даже несмотря на собачий холод. Я не так боялся отморозить себе жопу, как того, что меня снова накроет рефлексия, как только я переступлю порог своей комнаты. Сейчас как-то ещё худо-бедно удавалось отбиваться от навязчивых мыслей, но только из-за того, что холод был сильнее, чем любые из них. Оно и правильно. Холод — физический, а мысли — нет. Хотелось убежать в никуда и просто прокричаться. Сделать вид, будто бы сегодняшнего дня никогда не существовало. Ноги понесли меня в сторону пруда Старка. Обычно зимой, ближе к Рождеству, там устраивают каток, но в остальное время это довольно безлюдное место. Тем более ночью. Через двадцать минут активной ходьбы я был на месте. Вокруг стояла мёртвая тишина, поверхность замёрзшего пруда красиво переливалась в свете луны. Глядя на гладкий слой толстого льда, я вспомнил, как любил раньше кататься на коньках, и сколько же зим я провёл здесь, играя с пацанами в хоккей. Я побежал. Просто побежал вдоль берега. Мне казалось, что если остановлюсь сейчас, то меня настигнет моя истерика, которая всё никак не начнётся, но очень старается. Буквально лезет из всех щелей. Холодный воздух щипал нос и выходил паром. Несколько минут спустя я всё же выдохся, но отбежал на приличное расстояние, туда, где точно никто не услышит. Я крикнул. И ещё раз. И ещё. — Отпусти… Отпусти меня! Наоравшись вдоволь и распугав всех местных птиц, я почувствовал себя опустошённым и очень уставшим. Я ощутил себя тем самым идущем к реке старцем, которому этот мир абсолютно понятен, и который ищет только покоя, умиротворения от слияния с бесконечным вечным. Впервые за всё это время, что я провел на улице, мне стало по-настоящему холодно. Нужно было возвращаться. Что вообще со мной, чёрт возьми, происходит? Я был бы так счастлив, если бы это прекратилось. — Чего ты орёшь, Факер? — этот голос я никогда не перепутал бы. Развернувшись намного резче, чем то требовалось, я чуть не навернулся, запутавшись в своих же ногах, и увидел Кайла, который стоял неподалёку на небольшом пирсе и разглядывал с недоумением меня с ног до головы. — А на что это похоже? — На то, что ты — ёбнутый. — Справедливо, — я пожал плечами, — А тебя какими ветрами занесло? — Отдыхаю. Краткость — сестра таланта. Но, зная Кайла достаточно хорошо, можно было даже не стараться. Он всё равно не расскажет больше, чем хочет. А сейчас он явно не был настроен на долгий разговор. К Брофловски у меня на самом деле скопилось много вопросов. Даже больше, чем к себе или Твику. Мне почему-то казалось, что Кайл — это последняя инстанция. По-другому просто не могло быть, я даже мысли об этом не допускал. Но реальность была такова, что я возвысил на пьедестал, сделав квинтэссенцией в своей голове обычного старшеклассника, который смотрит на меня сейчас таким взглядом, будто бы я предложил ему что-то дикое, не понимая ровным счётом вообще ничего. Мы с ним ещё не начали общаться в этот промежуток времени. Всего лишь одноклассники, которые даже не всегда здороваются, а я уже отношусь к нему, как… К кому? Ведь мы с ним друг для друга кто? Так хотелось ему что-то сказать, хоть как-то намекнуть, что он мне… В общем, не незнакомец. Но головой понимаю, что Кайл тогда решит, что у меня совсем поехала крыша. Он заметил мой потерянный взгляд и вздохнул: — Давай просто сойдёмся на том, что мы здесь оба не от хорошей жизни жопы морозим, хорошо? — Хорошо, — соглашаюсь, — Просто всё слишком по-дурацки получается. — Тебя доконал твой невротик? Он не мой… Едва ли не сорвался, чтобы так ответить, но замолчал на полуслове. — Сложно объяснить, — я перевёл взгляд с его лица на небо, — Твик похож на маленькую звезду. Кайл не отвечает, но я готов поспорить на двадцатку, что лицо у него сейчас выражает всю гамму эмоций от «больной ублюдок» до «сказал А, говори Б». — Ты знаешь, как умирают звёзды? Снова молчит. — Они постепенно становятся ярче и горячее, пока не начнут распадаться на атомы гелия и водорода. Судьба незавидная, зато тихая. — Ты и сам понимаешь, как ошибаешься, да? — Я не ошибаюсь… Это просто тот вариант будущего, к которому я стремлюсь для него. — И нахера тогда тебе и ему это надо? Звучит хуёво, знаешь ли, — он молчит ещё какое-то время, прежде чем сказать: — Необходимо сначала пожить, получить от жизни удовольствие, а уже потом всё испортить серьезными отношениями. А ты какой-то хуйней занимаешься. — Я не хочу, чтобы он убил себя, если что-то пойдёт не так. Я не знал, что ещё сказать, чтобы поддержать беседу. Голова тяжёлая и пустая. — Не страшно одному шароёбиться по ночам? — просто вопрос, чтобы не молчать. — Самое страшное, что могло со мной случиться этой ночью — уже случилось. — Это что же? — Я встретил тебя. — Это почему же? — обиженно спрашиваю, хотя прекрасно понимаю, какая у меня тогда была репутация. — Крэйг, ты самый главный хулиган Южного Парка. Я не знаю никого, кто был бы опаснее тебя. — Я не… — Боже, да ты сегодня чуть не ушатал Токена просто потому, что он не вовремя к тебе подошел. — А ты отку… — я не смог подавить смешок и заржал, — Значит, это так выглядело со стороны? — А это не так? — Не так… Я нервный просто. — Проблемы с Твиком? — Отчасти. Скорее, это у меня проблемы. И с ним, и с самим собой. Я кое-кому пообещал спасти его. — И собираешься делать вид, будто бы всё на самом деле, и что ты его люб… — Люблю. Я его люблю, но не так. Я не вижу его в своем будущем, но это не значит, что я не хотел бы видеть его в его собственном. Ну, знаешь, в том, где у него всё хорошо, он счастлив, любим. Может быть, он бы мог появляться в моём будущем изредка, или я — в его. Мне важно знать, что с ним всё в порядке, но я и не хочу постоянно с ним… Я не готов. — Я не понимаю. Такер, ты определённо ненормальный. «И с этим сумасшедшим ты подружился» — очень-очень хотелось сказать вслух, но Кайл бы не понял. По крайней мере не сейчас. Задерживаться дольше не было смысла, и мы негласно отправились по домам. По крайней мере я — точно. Слишком поздно я спохватился, что так и не спросил, почему сам Кайл сидел там среди ночи в гордом одиночестве, но, немного подумав, вспомнил, что я всё равно ничего бы путного из него не вытянул. Да и если мне не изменяет память, то, кажется, в старшей школе у Брофловски были частые стычки с Картманом, которые изрядно бесили первого. Я никогда не задумывался, какого рода отношения их связывали, и что они так старательно делят на протяжении стольких лет. И почему всё никак не прекратят общение, если конфликтов в нём больше, чем всего остального вместе взятого. Дома меня, слава богу, никто не ждал со скалкой в руке и десятиминутными нравоучениями, и я тихонько проскользнул к себе в комнату, благополучно минуя две ублюдские половицы, которые издавали такой отвратительный скрип, что ими можно было будить мёртвых. Столько лет в этом доме не живу уже, а помню до сих пор — вот настолько раздражало это меня в детстве. Улыбка тронула губы, когда я увидел, что на подоконнике стояли альфахорес и инка кола. Я очень редко вспоминал Перу, но когда доводилось окунуться в воспоминания, то это становилось чем-то родным, словно возвращение недостающей детали в огромный механизм с именем Крэйг Такер. Луна сегодня была красивая. Умереть бы. Интересно, насколько всё изменится? Дало ли мне это отсрочку, или я усугубил положение? И как мне вернуться? Или это зависит от моего желания? Окинув критическим взглядом кровать, я решил, что раз с неё все началось, то имеет смысл проверить, смогу ли я на ней всё и закончить. Упав звездочкой на ещё заправленную постель, я твердо для себя решил, что пора возвращаться, и закрыл глаза, моментально проваливаясь в сон.