Свобода или безопасность?

      Ван Ибо впервые увидел его перед протестующими в Сянгане*. Тогда он еще не знал, что это Сяо Чжань. Он лишь наблюдал, как спокойно и изящно через разъяренно орущую толпу пробирался тощий долговязый парень, периодически останавливаясь, словно извиняясь перед кем-то за отдавленную в суматохе ногу.       Толпа, подобно предштормовому морю, угрожающе колыхалась. Сам Ибо ни за что бы не рискнул лезть в эпицентр — своих затопчут ведь и не заметят, но тот парень ловко проскользнул сквозь первые ряды, обернулся, поклонился, а потом широким шагом пошел к их оцеплению. Он улыбался. Словно за его спиной несколько сотен тысяч человек не выкрикивали проклятья их общей родной земле.        — Я Сяо Чжань. Журналист Общественной благотворительной газеты Чунцина. Вот мои паспорт и аккредитация. С кем я могу поговорить касательно текущей ситуации и предполагаемого вектора развития?       «Журналист», — царапнуло сознание Ван Ибо. И газета какая-то незнакомая, явно новое печально-критическое медиа, которое через месяц закроют по политическим причинам. Возможно, закроет сам Ван Ибо.       Это было по его части.       — Капитан департамента пропаганды Китая Ван Ибо, — автоматически отчеканил он, выйдя из-за спины прикрывавшего полицейского. — Со мной можете поговорить.       — Отлично, — и снова улыбка.       Такая радостная, будто бы они не стояли посреди хаоса, рожденного людским страхом. А еще у него родинка под нижней губой. Большая и почему-то красивая.       Тогда в Сянгане они мирно поговорили, Ван Ибо провел его по всем административным инстанциям. Сяо Чжань вежливо согласовал с ним как с сотрудником того самого департамента пропаганды свои наброски для статьи, даже прислал на утверждение готовый вариант: чистый, без всяких метафор, исторических или литературных, которые могли бы бросить тень на действия гонконгского правительства, или центра, или полиции в целом. Ван Ибо все утвердил: причин придираться не было. Мятежники и те были названы «всего лишь запутавшимися в научных, политических и экономических терминах людьми, алчущими более полных объяснений».       Судьба сталкивала их лбами практически на каждом выступлении этих умалишенных. Но по-настоящему их запутанная, невозможная и до усрачки пугающая Ибо история началась после студенческого митинга. Ван Ибо окликнул его в толпе, честно говоря, сам не очень понимая в тот момент, с какой целью. Сяо Чжань повернулся на его голос, а какая-то студентка тут же бросилась вперед, раскинув руки, как будто бы телом защищая. Девчонка. На две головы ниже и в полтора раза уже в плечах.        — Это друг, сестренка. Все хорошо, — на его улыбку, наверное, покупались все без исключения, потому что девчонка тут же сменила свой гнев на неловкую кротость и убралась за его спину. — Капитан Ван, рад встрече. Я пришлю материалы, если вас это интересует.       Его слащавые строки о необходимости глубокого и всестороннего образования молодежи волновали Ван Ибо меньше всего. А больше всего волновало, чувствуется эта чертова родинка под языком или нет?        — Зовите меня Ибо, господин Сяо, — произнес он тогда, слабо контролируя язык. Слишком давно крутил эту фразу в голове, почти полгода уже, поэтому вышло на автомате, так что и испугаться не успел.        — Тогда зови меня Сяо Чжань, Ибо.       А дальше все закрутилось. Сяо Чжань первым позвал его на ночное шаокао с пивом. Много рассказывал про свою жизнь в Чунцине, про учебу в Чэнду, про восхитительно пряный, до онемения языка острый чунцинский хого и такую же убийственную для вкусовых рецепторов жареную лапшу. Рассказывал про упорных людей, восходящих в гору с тяжелыми грузами на срубленных и затвердевших бамбуковых палках. Рассказывал о жаре и о кошке с очаровательными короткими лапками, которая наверняка уже не признает его и считает хозяевами родителей. Самую обычную китайскую семью, где мама — учитель китайского в школе, а папа — инженер-проектировщик чего-то там. Сам Сяо Чжань гуманитарий до мозга костей и никогда не понимал папиных чертежей.       Ван Ибо мало говорил, больше ел и слушал. Ему и рассказывать было нечего. Отец работал в структурах. Мать за всю жизнь ни дня не встала раньше девяти утра, а все свободное время посвящала готовке, глажке, стирке, прослушиванию пекинских опер и просмотру федеральных каналов. Сам Ван Ибо за неимением особого выбора тоже пошел в структуры. Выбрал бороться с инакомыслием и защищать честь страны и правительства. Это он выдал быстро, не вдавшись в более личные подробности.       Сяо Чжань понимающе покивал, а потом, поганец такой, первым выловил официанта и приложил к его терминалу телефон с открытым вичатом для оплаты, а возмущенный взгляд Ибо легко парировал:        — Я пригласил и я старше, Ибо. В следующий раз заплатишь ты.        — А ты уже так настроился на следующий раз, Чжань-гэ? — Сяо Чжань напротив замер, как загнанный в угол заяц; Ибо прикусил язык. Еще и «гэ» это… Откуда только взялось?        — А что, если настроился? — если бы у того были большие уши, Ибо готов был ставить свою зарплату на то, что они бы прижались к макушке. — …Бо-ди?        — Значит, выбирай место.       Сяо Чжань выбрал.       А потом еще.       И еще.              И еще.       А потом, наверное, окончательно съехавший с катушек Ибо зажал его в подворотне, потому что он был пьян, потому что молод, потому что потерял бдительность, потому что рядом с Сяо Чжанем любой бы потерял бдительность, потому что до животной боли хотелось узнать, ощущается эта блядская родинка под языком или нет.       Ощущается. Но едва-едва. Не прислушаешься — так и не почувствуешь.       Сяо Чжань дышал тяжело, Ибо буквально ощущал, как вздымалась его грудь и тяжело упиралась в его собственную, но не отталкивал, не матерился, не кричал и, кажется, совсем-совсем не боялся. В неверном свете бликующего фонаря и фар проезжающих мимо машин Ибо отчетливо видел, как в горевших каким-то совершенно дьявольским огнем глазах плясала тьма. Шагнешь в эту бездну и сгинешь, Ибо. Ну и хрен с ним.        — Ко мне? — голос хриплый. — Квартиру снимает редактор. На одного.       Для Ибо департамент снимал двушку на двоих. Выбор был очевиден.       И следующим утром все изменилось. Ван Ибо проснулся рано. Он всегда просыпался рано — выработанная привычка. Будить Сяо Чжаня не стал. Долго слонялся по крохотной студии чуть ли не на цыпочках. Смотрел в окно, тривиально выходившее на глухую стену соседнего дома. Успел умыться, оценить щетину, позволявшую доходить до вечера, засунулся в оказавшийся пустым холодильник. А потом увидел под журнальным столиком раскрытый рюкзак. В нем — два старых кассетных диктофона, куча карандашей и блокнот.       Около пяти минут сверялся с совестью на предмет этичности обыска вещей малознакомого человека (случайно — не в полной мере — случившийся секс и долгие вечерние разговоры обо всем и ни о чем не считаются за продолжительное знакомство), а потом пересилило скорее любопытство, чем профдеформация.       И сердце у него с первых же страниц заколотилось в четыре раза быстрее, чем в том переулке, где он вчера наощупь целовал чужие губы.        — Нашел, — послышался сиплый сонный голос со стороны дивана.        — Что это? — у Ван Ибо не было сил оторвать взгляд от испещренных мелким, но ровным почерком страниц, и посмотреть тому в его красивое, по-настоящему неприлично красивое лицо.        — Это правда, Бо-ди. Правда, которая не нравится твоим хозяевам.       В блокноте иероглифы сменялись английской латиницей, и так бесконечное количество страниц, одна за одной. Истории адвокатов, врачей, геев, учителей, студентов, лесбиянок, которые боятся, что если однажды Китай придет за кем-то, то когда-нибудь может прийти и за ними.        — За нами, Ибо. За такими, как мы с тобой. Тебя ведь уволят, если узнают, что ты делал вместе со мной этой ночью. Тебя и твоего отца. Меня же упекут в колонию за клевету.       Первым инстинктом перед опасностью, которую нельзя ударом сбить с ног, у Ибо всегда было бегство. И он сбежал. Прослонялся по улицам день, словно слабоумный попрошайка, все ждал, когда же он проснется, потому что этот кошмар должен был закончиться. Он не боялся того, что он гей и служит в Департаменте пропаганды, где неофициально запрещается гомосексуализм. Он пытался понять, как он умудрился упустить то, что делает Сяо Чжань. Ведь он показывал Ибо все свои черновики, он просил его одобрения статьям с идеальной «позитивной повесткой», которую компартия ждет от всех СМИ. Зачем этот блокнот?       Солнце спряталось за небоскребы, зажегся многочисленный сянганский неон, а кошмар так и не кончился. Ибо вернулся.       Сяо Чжань встретил его на пороге все с той же слабой улыбкой, которая, казалось, была к нему приклеена.        — Зачем? — спросил Ибо, стоило тому закрыть за ним дверь. — Зачем ты это делаешь?        — Ради нас. Ради нас всех, — тут же поправился Сяо Чжань. — Здесь мы не можем ничего. Нас закроют, посадят, заткнут. Но представь себе, Ибо, за красным флагом есть жизнь. И есть люди, которые неравнодушны. И они должны о нас знать.       А потом он долго рассказывал о том, что Сяо Чжань — журналист. Да, обычный журналист самой обычной полупровинциальной газеты, который пишет самые обычные шаблонные китайские статьи, наполненные чувством коллективной ответственности, причастности и кристальной искренности. Но еще он — проводник, который собирает истории и передает дальше тем, кто может их размножить так, как никогда не сможет сам Сяо Чжань.        — Иностранным агентам, — с замирающим сердцем констатировал Ибо, в уме подсчитывая срок, который светил бы Сяо Чжаню, если бы он, Ибо, его раскрыл.        — И им в числе прочих, — согласился тот. Легко. Как будто бы это ничего не значило.       — Дай мне, — прозвучало как приказ.       И тогда Ибо увидел то, чего никогда не хотел бы видеть вновь: тень страха метнулась по лицу Сяо Чжаня и моментально занырнула в самую глубину его безгранично темных глаз.        — Я ничего не сделаю. Я хочу… Хочу нормально прочесть эти истории. Понять.        — При мне. Читай при мне, — произнес тот недрогнувшим голосом, протянув Ибо блокнот. — Ты никуда его не вынесешь. Это вопрос не только моей безопасности, Ибо.       Как будто бы сам Ибо этого не знал.