Свобода или безопасность?

      Летом в Кашгаре жарко. Воздух даже самым ранним утром словно пар, вьющийся над кипящей кастрюлей. Солнце, жадное и вечно голодное, жарит тебя, как бешеное. Ван Ибо казалось, что он физически ощущает, как темнеет его кожа. Те ее участки, которые не закрыты формой: кисти рук и давно сгоревший (и уже успевший облезть) кончик носа. А под формой, кстати, хочется умереть.       Сяо Чжань же до обидного бодро скакал вокруг и смеялся, мол, вас бы в Чунцин, господин Ван, вот там бы вы по́том своим и омылись. Как будто бы в этой дикой пустынной глуши Ван Ибо им не омывался.       Это был первый раз, когда Ван Ибо оказался вместе с Сяо Чжанем, как тот выражался, «в поле». И никак не мог понять, что именно тот делал. Потому что на первый взгляд он не делал ничего: покупал овощи в лавочках, разговаривал с торгашами, тщетно вслушиваясь в их ломаный путунхуа. В основном разговаривал, да, но как-то ни о чем. О погоде, об аномальной жаре, о финансовом кризисе, о дорогом образовании, о куче общих, на взгляд Ибо абсолютно бессмысленных и бесполезных вещей. Так что он спросил Сяо Чжаня напрямик, когда тот уже возьмется за свои диктофоны и расшифровки с переводами, но в ответ получил до оскомины вежливое «делайте свою работу, господин Ван, а свою я уж как-нибудь сам сделаю».       Господин Ван… Как трахаться, так Бо-ди, а как на хвост наступишь, так сразу щетинится…       Они были вместе уже два года. Ван Ибо успел побывать в том самом Чунцине, правда зимой, на весенних праздниках. Успел протащить Сяо Чжаня по всем пекинским паркам. Успел спалиться с ним же перед Исюанем. Это был второй раз, когда Ибо видел перепуганного Сяо Чжаня, но в принципе сам он, наверное, выглядел ненамного лучше. Исюань в итоге отчитал их, как мальчишек, методично и явно наслаждаясь ситуацией. Под конец подытожил киношным: «Я всегда знал, Ибо». Обидно было до смерти, но зато потом стало спокойно и даже в каком-то смысле легко.       Исюань покрывал их и сейчас. По идее, Ибо должен был жить в казармах при СПСК*. По идее, у Ибо вообще не должно было быть этой командировки, но, узнав, что в Кашгар непонятно на сколько собрался Сяо Чжань, начал судорожно искать выход. И опять же выручил Исюань, порекомендовав Ибо в Синьцзян для обмена опытом. Ведь обстановка в мире неспокойная. Эти хлопковые маркетинговые войны. Пронырливые иностранные ищейки, которые любую безобидную мелочь могут раскрутить до уровня поражения атомной бомбы.       И вот Ибо в Кашгаре даже в пять утра изнывал от жары, лежа на пятидесятилетнем продавленном диване под открытым окном с намертво приклеившимся к его боку горяченным и спящим — мать его, как он это делал?! — Сяо Чжанем.       Изнывал от жары и метался между двумя желаниями: отпихнуть его обратно к стенке или подгрести еще ближе, потому что подсказывало что-то, что хуже не станет, как и не станет лучше, если отпихнет.       Пока он думал, Сяо Чжань перевернулся сам.       В общем, в Кашгаре Ибо не нравилось.

***

       — Ибо, меня позвали на мэшрэп*, — Сяо Чжань южным тайфуном налетел на него в коридоре, стоило Ибо только переступить порог их временной крохотной квартирки.       Глаза у того сверкали каким-то сумасшедшим блеском, что, сколько Ибо помнил себя и их отношения, никогда не сулило ничего хорошего.        Однако, кажется, кто-то разговаривал, разговаривал и, наконец, договорился.       Лично Ибо радоваться не собирался. Все подвижки Сяо Чжаня в работе всегда были подвижками к опасности и балансированию на тонкой грани между штрафом и заключением.       — Куда? — переспросил он.        — Традиционный вечер с посиделками, танцами и песнями для мужчин уйгурской общины. Вообще-то они проводятся поздней осенью, но ради нас сделают исключение. Ты, кстати, пойдешь со мной.        — Я?        — А что, тут есть еще один Ибо? — Сяо Чжань всегда насмехался в открытую. — Я сказал им, что мы занимаемся уйгурской культурой, хотим освещать ее с правдивой стороны во всем историческом многообразии, а не с точки зрения террористических идеологий.       Когда Чжань-гэ начинал изъясняться цитатами из своих будущих статей, то становиться у него на пути было практически равноценно попыткам голыми руками остановить скоростной поезд. Это Ибо тоже знал по опыту.       Проще было проконтролировать, чтобы все прошло ровно и хотя бы относительно спокойно.       Местом проведения мэшрэпа (слово, которое для языка Ибо давалось с большим трудом) оказался обычный подвальчик в построенной лет двадцать назад высотке. Небольшое прямоугольное помещение с лавками вдоль стен и расчищенным пространством в центре.       Когда они с Сяо Чжанем вошли в сопровождении молодого парня, явно их ровесника, на них тут же уставилось не менее тридцати крепких рабочих мужиков вперемешку с какими-то совсем почтенными бородатыми стариками. Один такой старик минут пять представлял их обоих на абсолютно непонятном Ибо языке. Сяо Чжань, вообще-то, тоже по-уйгурски знал два с половиной слова, но стоял и очень благожелательно улыбался в предписанные Конфуцием восемь зубов. Ибо просто старался долго ни на кого не пялиться, чтобы это не приняли за агрессию.       Закончив с представлением, их пригласили сесть рядом с одним из стариков, и начались какие-то зачитывания речей, даже споров. Ибо не понимал ни черта. Сяо Чжань улыбался. Мир, казалось бы, рехнулся. А потом кто-то достал какое-то подобие бессмычковой эрху, кто-то — непонятные небольшие барабанчики, кто-то — увешанный звенящими погремушками бубен, и на сцену вышла средневековая вакханалия.       Что ж, Сяо Чжань обещал песни и пляски.       Сперва один мужик затянул низкую долгую ноту, потом ее повторил второй, за ним третий, так круг начал закручиваться, звуки инструментов сливались с горловым пением, сталкивались, рассыпались в сознании, гипнотизируя. Ибо терпеть не мог терять фокус в местах, не внушавших ему доверия, но сопротивляться хоровым гортанным звукам и приглушенному свету было непросто.       Из почти сомнамбулического состояния его вырвал резкий смех Чжань-гэ:        — Нет-нет-нет, серьезно, нет. Только не я. Меня мама с папой из дерева вырезали. Единственный талант — мертвого заболтаю. Вот, лучше Ибо!       Что лучше Ибо?        — Традиционный танец. Хотят научить, — мгновенно откликнулся на его мысль Сяо Чжань, предусмотрительно вцепившись ему плечо. — Давай-давай, ну же!       — Я-я?.. Эй!        — Танцует с одиннадцати лет, — с головой зарыл его Чжань-гэ, уже не удерживая, а выпихивая вперед себя. — Буду должен, — секундным шепотом обожгло ухо.       Конечно, будешь! Еще как, блядь, будешь!       Танец — самая элементарная человеческая коммуникация, поскольку жесты телесные в большинстве своем легче расшифровать, чем речь. Тем более речь иноязычную. Чтобы учиться танцу, необязательно понимать язык. Ибо и не понимал. Он слышал ритм крохотных барабанчиков, чувствовал движения, которые ему показывали, и интуитивно повторял. В процессе даже расслабился, при этом ни на секунду не забывая высматривать растрепанную макушку, которая среди собравшихся возвышалась на полголовы так точно.       В квартиру они возвращались уже поздним вечером, так что Ибо даже побаивался, как бы караульные не пристали к ним с комендантским часом. Сяо Чжань шел подозрительно притихший, уткнувшись взглядом в ботинки, прижимал к груди сумку с диктофонами и явно что-то усиленно обдумывал. Ибо молчал и просто молился, чтобы этого материала ему хватило и они могли наконец уже уехать.       Наверное, зря молился, потому что вся дымка отстраненности слетела с Сяо Чжаня, как только за ними щелкнул замок. Ибо даже до выключателя дотянуться не успел, как его впечатали спиной в стену — больно, если кому интересно. Целовал Сяо Чжань отчаянно и как-то испуганно, словно Ибо у него вот-вот отберут. Очень похоже на их первые разы после Сянгана, когда оба еще не верили, что у них что-то может получиться в долгосрочной перспективе, но оба надеялись, что получится. А надежда ведь порождает отчаяние.        — Чжань-гэ, постой, погоди, Чжань-гэ, — бормотал Ибо между поцелуями, выпутываясь из кроссовок и параллельно крепко обхватив ладонями худые щеки, пытаясь выбить себе хотя бы десяток секунд на связное предложение. — Я до сих пор весь мокрый после этих подвальных плясок. Пусти хотя бы в душ.        — Мне плевать, — и это было абсолютно искреннее, многочисленно подтвержденное заявление.        — Мне — нет, Чжань-гэ. Десять минут.        — Пошли, — сумка с диктофонами полетела на пол, Ибо же с настойчивостью бульдозера потащили в крохотную ванную, которой служила комнатушка буквально метр на метр, может, совсем чуть-чуть побольше, с унитазом, одинокой душевой лейкой и сливом в полу.        — Чжань-гэ, там же неудобно, мы же пробовали, — правда, пробовали — в жару в приспособленном для секса месте сексом особо не позанимаешься, но и под водой путного ничего не вышло, кроме как сажать Сяо Чжаня на колени, но так не особо нравилось уже ему.        — Отсосать тебе мне везде удобно. Прекрати, блядь, ныть.       И Ибо прекратил.       Сяо Чжань заговорил, когда они наконец добрались до своей продавленной походной постели. Ибо уже засыпал. Дело, в конце концов, шло к рассвету, а он перед этими уйгурскими посиделками смену отпахал, отчетов настрочил на полгода вперед про Синьцзянскую обстановку.       — Помнишь парня, который нас привел?       Сяо Чжань по обыкновению низко сполз с подушки и подлез Ибо под руку, удобно (жарко) устроив голову у того на груди.        — Мгм, — Ибо ни капельки не было стыдно за свою пассивность в диалоге. После двух оргазмов ему вообще мало за что бывало стыдно.        — Мне он назвался Ильхамом. У него был парень. Два года назад их застукали какие-то дети. Рассказали матерям. Те — мужьям. И кто-то донес куда надо. За ними пришли. Потребовали медицинского освидетельствования. Официального. С судмедэкспертом. Все по бумажке. Еще выставили все так, мол, из анонимных источников поступила информация, что тот парень на основании шантажа, какого не уточнялось, насиловал Ильхама. У Ильхама просто семья уважаемая: поддерживали все местные партийные решения, волонтерили в пунктах вербовки для работы в полях — в общем, делали все, чтобы их не трогали. И вот такой сын, да. Ильхамов дед придумал идею с шантажом и изнасилованием, а тот парень его вцепился в эту идею чуть ли не зубами. Геройствовал. Хотел спасти от лагеря хотя бы Ильхама. Ну и спас, получается. Его забрали через неделю после Ильхамова осмотра, подтвердившего факт свершения им гомосексуального акта в пассивной позиции. Раз в две недели он звонил матери — живой, кормят, работу дают. Ильхама родственники взяли на контроль и чуть ли до туалета за ручку не водили. В принципе, они и сейчас так же себя ведут. Через восемь месяцев парня отпустили. Ильхам видел его один раз. По его словам, мертвые в гробах выглядели лучше. Он не был истощенным или покалеченным, но взгляд у него был неживой. Через месяц он повесился на оконной ручке. Оставил записку, где раскаивался перед своими надзирателями в лагере, что все их методы по его гетеросексуализации оказались тщетными, раскаивался, что не помогла ни химическая кастрация, ни принудительный просмотр иностранного гетеросексуального порно, поскольку нельзя формировать порнофиксацию на благородных ханьских девушках…        — Хватит.        — Не хватит, Ибо, блядь. Вообще не хватит, — Сяо Чжань вывернулся из-под его руки, сел, уткнувшись взглядом в колени. — Мне страшно, черт возьми. Страшно, что если когда-нибудь придут за нами, то я даже не смогу защитить тебя, как тот парень — Ильхама.        — Меня и не надо защищать. Я не живу в каком-то параллельном мире, Чжань-гэ. И не хуже тебя осознаю происходящее вокруг, если не лучше с учетом специфики моей работы.        — Он сразу понял, что мы вместе. Ильхам. Он поэтому и подошел ко мне, чтобы рассказать.        — Как он мог это понять?        — Сказал, что видно по тому, как мы друг на друга смотрим. Смотрим, Ибо. Тут никакое «за ручки держаться» не нужно, — Сяо Чжань поднял на него свои большущие черные глаза, лишающие Ибо трезвого рассудка не хуже родинки под губой, которая точно должна была быть запрещена какой-нибудь конфуцианской заповедью.       Да, мысли у него всегда сползали в какую-то совершенно тупую сторону при виде его Чжань-гэ.        — Мы не уйгуры, — Ибо запрокинул голову к потолку. Источник страхов Сяо Чжаня был ему понятен, но еще ему было понятно, что Сяо Чжань слишком вжился в историю героев своих будущих статей, что, естественно, не умаляло чудовищности этой истории. — На юге гей-баров больше, чем самих геев. Тебе не нужно так бояться. Никому мы не сдались, и никто за нами никогда не придет.        — Ты работаешь в структурах.        — А ты пишешь для иностранных СМИ статьи, порочащие партийную политику. Выносишь сор из избы, Чжань-гэ. Кажется, это наказывается пожестче, чем невинный анальный, мать его, секс. Все. Ложись спать уже.        — Обещай мне, что мы будем осторожны, — Сяо Чжань лег, нашел в полумраке его ладонь и потянул к груди, обвившись вокруг нее каким-то совершенно детским движением.        — А ты, что мы скоро отсюда уедем.        — Я постараюсь.        — Вот и я тоже.