Свобода или безопасность?

      Географ из Сяо Чжаня такой себе: с первого раза он Турцию на карте не покажет. Он даже никогда не думал, что когда-нибудь окажется на другом конце материка.       Пережить девятичасовой полет — это и близко не стояло с его обычным «смотаться из центра страны на окраину».       Однако, вот уже третьи сутки он, укутавшись в три свитера и двое утепленных лосин поверх термобелья, торчал в палатке с гуманитарной помощью китайского Красного креста, раздавал лекарства, сухую лапшу, печенье и согревающие пластыри. Они пользовались особенным спросом. Люди мерзли.       И вот сейчас через узенький столик турецкая бабушка красными обмороженными пальцами протягивала ему хурму, а он, сбиваясь с английского на китайский и обратно, пытался отбиться от этой хурмы, объяснить, что он не в праве брать у нее даже эту крошечную плату.       — Китай, — бабушка ткнула в нашитый на его голубой спецовке бордовый флаг.       — Китай, — подтвердил Сяо Чжань, обнимая ладонями ее руку с хурмой, чтобы согреть хоть немного, хотя и сам то кончики пальцев особо не чувствовал уже давно.       — Китай, — повторила она и залопотала дальше по-турецки, что Сяо Чжань уже точно не понимал.       За проведенные в бешенной гонке три дня, конца и края которой было не видно, он выучил только два слова: «Аллаху Акбар» и «Машаллах». Каждый раз вскидывался, когда слышал, как их кричали из какого-нибудь сектора. Они значили, что все было не зря: небеса оказались благосклонны и кого-то достали живым.       — Аллаху Акбар, — сказал он на пробу, потому что нечего было больше сказать.       Вернее, много чего. Он мог бы пообещать ей, что их не бросят, что да, вокруг апокалипсис, фильм катастрофа сошел с экрана, но солнце еще встает, а значит ничего не кончилось. Но он не знал нужных слов.       А потому мог только продолжать кивать, как заведенный, в ответ на широкую улыбку на ее лице. И слезы.       — Аллаху Акбар, Китай — повторила бабушка, все-таки впихнув ему эту чертову хурму.       И ушла.       И Сяо Чжань никогда-никогда не узнает, что люди с щебечущим, смешным для остального мира языком, одетые в синие куртки и белые каски, вытащили из-под горы шлака, бетона и арматуры дочь, двух внуков и зятя этой бабушки.       И она подошла к нему, только потому что увидела такую же синюю куртку.       И она дала бы ему больше, но у нее не осталось ничего, кроме этой хурмы.       Два года назад Ибо успешно переквалифицировался из полицейского служащего в пожарного спасателя. Этому предшествовали семейный скандал (отец был я ярости) и еще месяцев пятнадцать упорной зубрежки талмудов правил оказания первой помощи, стандартов поведения в экстренных ситуациях, несколько психологических освидетельствований, тысяч сценариев потенциальных катастроф, а еще он превратил их гостиную в филиал спорт-зала, потому что нормативы физической подготовки пожарных и обычных полицейских различались как небо и земля.       А полтора года назад Ибо вступил в отряд Голубого Неба.       Четыре дня назад туда взяли и Сяо Чжаня: ускоренно, не по правилам и, естественно, не без использования связей.       В момент обнародования катастрофы Ибо пришло короткое сообщение от Джексона: «???».       Телеканалы уже заполонили жуткие кадры разрушенных микрорайонов, поэтому спрашивать о смысле сообщения смысла не было.       Как и не было сомнений в том, что Ибо не останется в Пекине, а Сяо Чжань не отпустит его одного. Ни за что.       С момента, как Сяо Чжань ступил на землю, которая еще совсем недавно колыхалась, погубив в мгновение ока тысячи жизней, он потерял чувство времени, теперь он жил сменами — восьмичасовками, которыми работал отряд Ибо.       — Чжань-гэ, — позвал Ибо, вынырнув из толпы.       Он отбивался от отряда в конце смены, возвращаясь к Сяо Чжаню на пункт гумпомощи.       — Ци-цзе, я отойду?       Мать четверых детей из Гуанчжоу, она же кинолог, натаскивающий собак-поводырей, согласно кивнула, махнув рукой за спину в дальний угол их палатки, где за палетами с коробками сухпайка Ибо из спальников и космических одеял соорудил им небольшое и не слишком теплое гнездо, в котором они за прошедшие дни проспали часов двенадцать возможно. Ну Сяо Чжань точно вряд ли больше, а вот Ибо приходилось спать почти принудительно, иначе Джексон, на каком-то эзотерическом уровне чуявший недоевших и недоспавших, просто не подпустил бы его к завалам.       Стянув пыльную робу, Ибо завернулся в одно из блестящих одеял, привалившись виском к отгораживавшему их от людей паллету. Сяо Чжань тихонько опустился рядом, не рискуя что-то спрашивать. За прошедшие восемь часов он слышал не так много «Машаллах»-криков.       Посидев с минутку, Ибо по-прежнему молча подгреб к себе измазанные в шлаке штаны спецовки и выгреб из боковых карманов шоколадки, бросив их лежать на ледяном асфальте.       Спасательные шоколадки. Их дают детям, которых удается достать из-под плит. Ими кормят людей, которых нужно выкапывать по несколько часов.       Обыкновенные шоколадные конфеты. В этой горсти можно было насчитать штук семь разных стран от Италии до России. Ибо в прошлую смену сказал, что они ими меняются с другими спасателями. На удачу. И чтобы чувствовать себя причастными к любому удачному исходу. Так итальянец отдаст ребенку русскую конфету, француз — китайскую, и вот как будто бы все точно не зря.       В первые две смены Ибо возвращался почти с пустыми карманами, с усталой улыбкой от уха до уха.       А сейчас… Сяо Чжаню тяжело было смотреть на эту кучу конфет. В этот раз их очевидно некому было съесть. Он, не глядя, схватил ближайшую развернул и сунул за щеку. От сладости тут же свело зубы, а голодный желудок заныл, требуя чего-то существенней сахарной подачки.       — Эй, — он придвинулся к Ибо вплотную, уткнувшись носом ему в щеку. — Эй, Бо-ди, не считай мертвых, считай живых, помнишь? Помнишь?       Фраза принадлежала Ван Ханю — командиру отряда пекинской станции пожарной охраны, в которой теперь служил Ибо.       У Ибо тогда случилось крещение первой неудачей. Девчонка из-за заваленного теста и ссоры с матерью забралась на крышу пятнадцатого этажа, отказывалась разговаривать и со спасателями, и с родными, и с полицейскими. Она стояла за ограждением, держалась за шаткий заборчик одной рукой, Ибо, выскочивший из-за вентиляционной шахты, успел поймать ее в полете, сиганув вниз, возложил все надежды на страховку. Он был уверен, что вот сейчас ребята их вытащат, и он сдаст дурочку в материнские объятия, но обманчиво тонкая девчонка, умудрилась на весу качнуться так, что больно впечатала Ибо спиной в карниз чьего-то окна, следом вцепилась зубами ему в шею и все-таки вывернулась из его рук, а ему осталось только в ужасе наблюдать, как стремительно пролетев десяток этажей по птичьему легкое тело размозжилось о бетонную плитку внутреннего двора.       — Есть люди, которых нельзя спасти — сказал потом Тяньхэ, штатный психолог в их части. — Ты сделал для нее, все что мог в тот момент, Ибо.       Легче от этого ему не было, но стало чуточку проще, когда Ван Хань посадил его за стол напротив себя и вытащил из ящика стопку папок — учтенные инциденты, с описанием затраченных ресурсов и проведенных экспертиз, и рядом с этой стопкой положил еще одну.       — Посмотри, — сказал Ван Хань, уперевшись локтями в стол и устроив подбородок на сложенных руках. — Видишь разницу, Ибо? Это твои успешные выезды, — он положил руку на возвышающуюся стопку. — Это люди, которые каждый праздник буду просить предков позаботиться о себе, своей семье и о каком-то мальчишке в оранжевом комбинезоне, который вытащил их сына, племянницу, зятя, невестку с подоконника или из огня, понимаешь? Это десятки людей, Ибо. Десятки жизней, к спасению которых ты приложил свою руку. Не считай мертвых, Ибо, считай живых.       Ибо, не открыв глаз, взял Сяо Чжаня за руку и засунул его же ладонь ему под воротник, прижав в ключицам:       — Пальцы холодные, да?       — Зима ведь, — прошептал Сяо Чжань, внутренне понимая, что Ибо собирался сказать.       — Зима, — согласился Ибо. — Технически в оптимальных условиях с нормальной влажностью человек способен протянуть без воды и еды неделю плюс-минус несколько дней. В оптимальных условиях, Чжань-гэ. В условиях нормального давления и температурного режима, без стрессовой гормональной истерики. Но это все идет нахуй, когда речь о замурованных под тонной бетона. Очень быстро остывающего бетона. И если мерзнешь даже ты — человек, который постоянно двигается, таскает по сорок кило за раз и периодически ошивается возле костра, то просто представь, какого им там, погребенным под остатками того, что они, блядь, звали домом?       Какое-то время они молчали, все трагичные мысли Сяо Чжань успел передумать еще в первые сутки и теперь в голове была сосущая пустота, в которой вяло металась мысль, что это все закончится. Для них. Для них оно закончится, но тысячи выживших окажутся запертыми в этом кошмаре возможно до конца жизни. Особенно те, кто оказался единственным выжившим из всей семьи. Они, наверняка, предпочли бы этой жизни смерть. И Сяо Чжань мог их понять.       — Я тут от какой-то бабушки не смог отбиться, — Сяо Чжань вытащил из кармана хурму. — Все повторяла «Китай, Китай».       — Не надо отбиваться, — Ибо сел ровнее, пристально разглядывая круглый оранжевый шар в руках Сяо Чжаня. — Лучше обменивай, либо разделяй прямо с ними. Нам так тоже то лепешки их, то мандарины ящиками тащат. Джексон научил, что важно брать все, что несут, но брать символически, вроде одной мандаринки на троих и делиться. У людей паника и горе, полная потеря любых ориентиров, а так они могут контролировать хотя бы что-то. Хотя бы свою благодарность. Может, у них сейчас весь смысл жизни к этим мандаринам сводится, к тому, чтобы быть полезными хоть чем-то.       Сяо Чжань не заметил, как они в итоге уснули. Он вообще-то не планировал, но как-то пригрелся у Ибо под рукой, тот еще завернул их во второе спасательное одеяло и сверх накинул робу. Наверное, у Сяо Чжаня в этот раз не было шансов перед сном.       Разбудила его Ци-цзе, присев рядом, похлопала по коленке:       — Сяо Чжань-ди, а, просыпайся. Мне корейцы кипятка принесли и токпоки.       Кипяток и токпоки — звучало, как нечто инопланетное, но запах концентрированного бульона спутать нельзя было ни с чем.       Ци-цзе протягивала ему пластиковую банку, из-под фольгированной крышки которой валил пар. Поверх фольги лежал здоровенный кусок местной лепешки. В обычной жизни, в той, которую он жил трое суток назад, он бы даже не взглянул в сторону стеллажей с подобными банками, а пошел бы покупать нормальную еду, но сейчас взирал на нее как на восьмое чудо света. Это ведь был кусочек дома у Ци-цзе в руках.       — Разбуди его, пусть поест, — кивнула она на Ибо. — Я вторую пачку нам с тобой потом заварю.       Ци-цзе все про них поняла, еще на вторые сутки, когда местность снова тряхнуло остаточным толчком и в паре секторов оползнем накрыло несколько спасательных групп. Сяо Чжаня трясло до конца потенциальной пересменки Джексонова отряда. Они еще и задержались, потому что под конец смены по наводке собак наткнулись на парочку детей: семилетнего брата и девятилетнюю сестру, — и чтобы их вытащить, пришлось долго и муторно штробить, придавившую их бетонную плиту. Когда Сяо Чжань вместе с Ци-цзе, принимавший новую партию гуманитарки, услышал голос Ибо, он разом бросил планшетку и кинулся ему на шею, наплевав вообще на все, потому что живой, черт подери, не под центнером шлака и бетонной крошки, а вот он, живой, в руках, у него. Живой.       — Давно вы? — в редкую минутку передышки спросила его Ци-цзе.       Она над газовой горелкой подогревала остатки лепешки, Чжань-гэ выгреб из кармана часть оставленных Ибо конфет — вот и вся их нехитрая еда.       — Уже пять лет, — ответил он, почему-то не нашел в себе сил привычно соврать про дружбу длинною в жизнь с общего горшка в детском саду и практически родственную связь. Нестерпимо хотелось быть честным и настоящим, чтобы не сойти с ума посреди водоворота чужой боли и чужой радости, которым они были окружены и которые стремительно сменяли друг друга.       — Родные знают?       — Нет, — он грустно улыбнулся, растирая замерзшие пальцы. — Ну как, наверное, догадываются, не слепые же. Знают, что мы живем вместе. Но из шкафа никто не выходил. И не собирается.       — И не надо ни из каких шкафов выходить, — Ци-цзе сняла с пластиковой вилки кусок лепешки и протянула его Сяо Чжаню. — Держитесь за свою жизнь. Если эта жизнь счастливая, если вы правда друг друга любите, то ее безбедно и в шкафу можно прожить. О родителях нужно заботиться, но нельзя ставить заботу о них выше самих себя.       Сяо Чжань механически взял теплый кусок хлеба, с трудом осмысливая услышанное. Оно казалось галлюцинацией изможденного, лишенного глюкозы мозга. Не могла так рассуждать глубоко традиционная замужняя женщина за сорок. Просто не могла.       — Да, — глухо ответил он.       Ци-цзе больше ничего не сказала.       А Сяо Чжань никогда не узнает, что у нее была старшая сестра — красавица с большими глазами, двойным веком и густыми, блестящими, черными, как уголь, волосами, веселая здоровая девушка, обожавшая маленькую крошку Ци. Сестра, которую в начале двухтысячных родители поймали, целующейся с одноклассницей, избили из благих побуждений и из этих же побуждений за три года протащили ее через десяток исправительных больниц, чтобы сделать нормальной. И, справедливости ради, сестра стала нормальной, сестра вышла замуж за парня, которого привел отец, сестра родила племянницу, а потом с ней в руках прыгнула с моста.       Их мать никогда не сможет простить себя за это, как и Ци-цзе никогда их за это не простит.       Стремительно пролетели две недели. Поднимаясь по трапу в самолет, который должен был увезти их домой Сяо Чжань боролся с мыслью, что все это сон и что вот сейчас он проснется и опять потянется бесконечная вереница коробок и сотни людей с потерянным полуживым взглядом и грустными улыбками. Но вроде бы нет. Вот прошли стюардессы, проверяя ремни. К окну попросился Вэньхан с овчаркой, чтобы пес не мешался в проходе. Ибо сел посередине, а Сяо Чжань остался доволен своим местом с краю. Зашумели двигатели, самолет порулил на взлетную, и только когда они с легким рывком оторвались от земли, Сяо Чжань поверил, что они летят домой. И испугался. Они же ничего не успели сделать, они оставляют людей.       А потом вспомнил слова Джексона: «Мы лично украли у смерти 11 жизней и к воровству еще нескольких десятков приложили руку. Даже не смейте думать, что этого мало. Потому что этим вы словно говорите тем, кого спасли, что они не важны, что их вам недостаточно. А это не так. Их — достаточно. Все не зря».       Вернувшись в свою пекинскую квартиру, они с Ибо еще несколько дней ходили хвостом друг за другом. Один старался не выпускать второго из поля зрения дольше, чем на минуту, и наоборот. Доходило до того, что Сяо Чжань сидел на бортике ванны, пока Ибо брился. А в одно утро Ибо приполз за еще не готовым завтраком, Сяо Чжань не заметил, что тот додумался сесть не за стол, а на пол у плиты, и чуть шею не свернул, споткнувшись о полусонное тело.       И к слову о сне, Сяо Чжань никогда в жизни столько не спал: по четырнадцать часов в сутки. Ибо потом сказал, что это нормально. Они крупно недосыпали в Турции, в добавок к этому накладывался пережитый стресс. Не удивительно, что психика пошла по пути наименьшего сопротивления, отключая их обоих на максимально долгий промежуток времени.       Понадобилась неделя, чтобы Сяо Чжань перестал думать о людях, которым нужно с нуля выстраивать свою жизнь из плохо отапливаемых палаток, заметенных снегом.       И еще одна, чтобы Ибо перестали сниться мертвые люди под слоями каменной крошки в сетях стальной арматуры.       Джексон говорил: «Ни один наркотический приход не переплюнет чувство, когда после десяти мертвых, ты найдешь одного живого. Без разницы, человека или кота, младенца или взрослого, потому что если выжил один, есть шанс, что и другие все еще тебя ждут. Все не зря».       Да, наверное, все не зря.       Проведенные две недели на морозе в Турции оказались самым страшным и, возможно, самым драгоценным опытом Сяо Чжаня за всю его жизнь.       Нет никакой разницы, кто вы.       Нет никакой разницы, на каком языке вы говорите.       Важно лишь то, что вы делаете, когда всем вашим, возможно, крохотным миром правит хаос, когда стираются языковые барьеры и теряют свою значимость любые социальные отличия, когда все материальное теряет свою ценность.       И остаются только чувства: благодарность, страх, достоинство, печаль, любовь.       Сяо Чжань не сожалел и минуты о том, что увязался хвостом за волонтерами Голубого Неба, и он надеялся, что ему никогда не придется ввязаться в это снова.       Надеялся не ради себя, а ради других людей — никто не заслуживает той боли, с которой теперь будут жить тысячи простых турков.       Но они справятся, в этом он не сомневался.       Машаллах.