Свобода или безопасность?

      В общем, Ибо давненько уже сообразил, что какое-то его предыдущее воплощение неплохо так выслужилось перед государством и мирозданием и, видимо, за прошлые великие заслуги генетика подарила ему уникальную — для большинства среднестатистического мужского населения планеты в целом и Китая в частности — возможность. Он мог в свое удовольствие смотреть порно и не комплексовать. Наоборот, иногда даже с сомнением коситься то на экран, то на собственный член — сравнение частенько выходило не в пользу актера.       В пубертате это было нехеровой гордостью — козырнуть своим десятком сантиметров, однако потом случился тот самый первый секс и, возможно, случись он с девушкой, было бы попроще, но где уж там. Неудачная попытка лишиться девственности произошла в казарменной душевой с парнем с ошалевшим глазами, смешно схватившимся за задницу сразу обеими руками при виде стояка Ибо: «Пиздец, прости, ничего не выйдет. Он не влезет».       Ибо тогда завис, и какое-то время мозг у него перезагружался. В его картине мира все с его членом было в порядке, ладони пропорционален, в интернете вообще пишут, что дело не в длине, а в обхвате, с которым тоже проблем не было. Хотя если быть совсем объективными, то у Ибо и руки крупные, что явно скрадывало масштаб (удачи) проблемы. А вот навскидку прикинув к своему же члену тоже не очень-то тонкую и женскую, а вполне нормальную руку зажавшегося в углу парня, действительно получалось, что быстро трахнуть и пойти не получится.       Тернистым путем проб и ошибок — Ибо просто упорный малый — была вычислена идеально точная пропорция количества смазки ко времени прелюдии, позволявшая всем участникам процесса успешно кончить, а всем задницам остаться целыми.       Итого к моменту встречи с Сяо Чжанем никаких проблем с сексом и самоопределением у Ибо уже не осталось, и даже в самых безумных завихрениях мысли (позднее он отдавал себе отчет, что, возможно, пришел к данному заключению не без влияния традиционного китайского воспитания) у него не возникало идеи, что подобное могло остаться у Чжань-гэ. Ведь он же типа старше, типа опытней, но как оказалось… В общем, оказалось совсем не то, что казалось.       По сути своей Ибо был чистым и незамутненным универсалом. Его слабо интересовало как, но на сто процентов имело значение с кем. Ментальная натура тонкая — абы на кого просто так не стояло уже лет с семнадцати. Левых прикосновений он на дух не переносил, придерживаясь с незнакомцами и даже друзьями друзей простой аксиомы: смотри со стороны и не смей трогать.       Сяо Чжань же как та собака, обычно только и ждал разрешения обнять, подержать за руку, войти в какой-то кинестетический контакт. Ибо бесился. Сяо Чжань долго и терпеливо объяснял, что это почти профдеформация, потому что после физического контакта, даже небольшого, люди склонны куда охотней выдавать свои честные суждения, а не удобные для печати фразы. Унять местами слабо обоснованную ревность Ибо помогло одно простое наблюдение: в плоскости секса Чжань-гэ любил не делать нихрена, но умел отдаваться настолько полноценно, со всей возможной открытостью, что крышу сносило каждый раз; да только совсем не прибавлялось осознания как, черт возьми, он умудрялся вроде бы всего-то лежать, стонать и периодически клянчить долгие медленные поцелуи, но при этом настолько вовлекаться и вовлекать, что не оставалось ни единого ощущения, что за пределами кровати существует какой-то мир, требовавший их периодического присутствия.       В первые месяцы постоянной совместной жизни Ибо пару раз давила совесть, что ли, и он предлагал Сяо Чжаню попробовать сверху, но тот лицо делал такое, будто бы Ибо его на сверхурочку пинками гнал, еще и вопрошал грустно: «А обязательно надо?» Да, в общем-то, без желания и не надо.       Сяо Чжань позицию объяснил элементарно — ему просто очень лениво где-то на подкорке сознания держать все обязательные пункты: а удобно там партнеру? а не больно там партнеру? В общем, думать в процессе он не любил, ему разнородной мыслительной деятельности на работе хватало с лихвой так, что Альцгеймер его точно не ждал. В процессе он любил только расслабляться. Ибо понял, принял и отстал. И уже не ждал, что из каких-то закромов может явиться довольно неожиданная и дико раздражающая проблема — замалчивание.       Дело было в одни поганые туманно-пасмурные пекинские выходные, которые сверху полирнуло смогом — традиционным подарком соседних провинций. На улицу особо не выйдешь, даже в окно противно смотреть на воцарившуюся во всем городе серость и слякоть. Оставалось только сидеть дома, вкусно есть, тупо пялиться в телек (благо Чжань-гэ закончил свою очередную архиважную статью и теперь десятой дорогой обходил комп) и, естественно, трахаться. Последним они точно не пренебрегали, но вот когда Ибо, потерявший всякий интерес к костюмированной рубиловке на плоском экране, с еще не четко определившимся намерением потянулся к далеко не такой плоской заднице уютно приткнувшегося между диванными подушками Сяо Чжаня, его неожиданно крепко схватили за запястье. Почти предупредительно.        — Давай не сегодня, ладно? — голос прозвучал обычно, но Ибо все равно слегка насторожился.        — Что-то случилось, или просто не хочешь? — ну мало ли, настроение не то, Ибо такие чаще всего обоюдно досадные мелочи признавал и не выебывался.       Чжань-гэ на пару секунд неловко замешкался, руку его отпустил, вывернулся из своей удобно скрюченной позы в подушках и только потом неуверенно ответил:        — Нет, не случилось. Наверное, не хочу, — а потом, Ибо и моргнуть не успел, слинял из комнаты. — А вот чай хочу.       Чай… Ибо, как честный полицейский, дал ему десяток секунд форы на громыхание чайником, а потом поплелся следом выяснять истоки внезапной неловкости.       Недосказанность в отношениях ни одной паре еще пользы не принесла. Если верить форумным психологам…        — Тоже хочу, — ответил он встретившему его с порога настороженному взгляду. — Или нельзя?       «Или и тут не дашь», — это он проглотил, инстинктивно ощутив, что на тупые шутки Чжань-гэ не настроен.        — Можно.        — Угу, — Ибо уселся за стол и принялся пристально отслеживать каждое Чжанево движение, тот стоял спиной и спокойненько себе отмерял нужное количество чайных листьев, ну или кидал на глаз. — Чжань-гэ.        — Мн?        — Я тебя люблю, ты же помнишь, да? — первое правило — жертву надо дезориентировать.        — Ибо…        — Просто сказал.        — Не просто.       — И не надо думать, что я напрашиваюсь на что-то помимо чая.       — А ты не напрашиваешься?       — Неа.       — И что же ты тогда делаешь?        — Хочу узнать, мне вчера ночью померещилось или все-таки нет…        — Что померещилось?        — Ты мне скажи.       Намекал Ибо на их прошловечерний секс, когда в какой-то момент ему показалось, что он услышал тихий вскрик ни разу не удовольствия (эти оттенки Чжаневого голоса он точно не путал), но стоило ему спросить напрямую, Чжань-гэ только головой замотал, да еще и пяткой ему в поясницу ткнул, а не попытался отпихнуть. Так Ибо и подумал, что ему показалось, но текущее поведение известного загадочными измышлениями персонажа как будто бы говорило обратное.        — Все нормально, Ибо, — сказано было со вздохом, после которого Сяо Чжань традиционно начинал раздражаться, а это означало две вещи: либо Ибо тормозит и они сейчас тупо разругаются из-за херни, либо Ибо роет верно, они, скорее всего, поругаются, но что-то да выяснится.       Ладно, выходные и так поганые, можно и поспать ночку в разных местах. Ибо даже готов уступить спальню и остаться на диване.        — Не хочешь говорить — и не надо.        — Ты меня сейчас подловить пытаешься? Мне и нечего говорить.        — А тебя есть на чем подлавливать?        — Блядь, и тут умудрился.        — Практика, Чжань-гэ, все благодаря упорной практике.       — Возможно, было мало смазки. Ты же все равно не отвяжешься.       И дальше себе листики палочкой болтает в горячей воде, даже не повернулся, а Ибо застыл чуть ли не с открытым ртом, хоть рукой челюсть поддерживай.        — И чего ты молчал? Точнее, чего не сказал, когда я спросил? Я же спросил!        — Тише, — цокнули из-за плеча. — Сказал бы — сбил бы весь настрой к чертям.       Тихо зашумел запустившийся по таймеру компрессор холодильника, а у Ибо синхронно что-то нехорошее загудело в груди.        — Ты ебнулся, Чжань-гэ?        — Не разговаривай так со мной, — палочки глухо стукнулись о столешницу. — И вообще, чего ты доебался до меня? — Сяо Чжань развернулся, вперившись в него змеиным льдистым взглядом — да уж, у этого персонажа только зубы кроличьи. — Вроде бы вчера все кончили, все были довольны, и никто не жаловался. Или мне что-то не так запомнилось?        — Видимо, не все, раз ты сегодня так бесишься. И то есть мне нельзя материться, а тебе можно?        — Правда, отвяжись, Ибо. Я не бешусь.       — С чего ты решил, что попросить смазки сбило бы настрой?       Закралось в душу Ибо подозрение, что прозвучавший в ответ на его слова вздох слышно было даже соседям.       — Просто так уже было, — пробурчали со стороны стола, гораздо тише, чем вздохнули пару секунд назад, а громче добавили: — Не суть важно, решил и все. Видимо, ошибся. Доволен? Твой чай.       Доволен Ван Ибо не был, прищурившись, наблюдая спину снова слинявшего Сяо Чжаня — что за догонялки по квартире, бля, — он машинально потянулся к кружке и хлебнул.       Зашипел, чуть не расколотив треклятую икеевскую кружку с этой неудобной микродержалкой, вдобавок и на руку плеснуло кипятком.        — Осторожно, горячий, — донеслось мстительное из спальни.       «Нет, ну не сучка ли, а?» — мрачно подумал Ибо, облизнув губы обожженным языком.       Но, прежде чем пуститься в новый виток преследования Чжаневых тараканов, Ибо очевидно требовалось выработать стратегию с учетом новых вброшенных улик.       Последний год, насколько Ибо мог судить, ни с кем, кроме непосредственно его самого, Сяо Чжань не трахался. Хотелось так думать, во всяком случае. И в этот год никаких «сбивающих настрой» инцидентов не приключилось. Проебы с резинками, сведенные судорогой задницы и единожды рухнувшую Ибо на башку полку в душе он в расчет не брал. Это было смешно и трахаться никому не мешало.       Соответственно, приключиться что-то с Сяо Чжанем могло еще до Ибо.       А до Ибо у него был бывший. Бывший, о котором Ибо ничего не знал, потому что Чжань-гэ не рассказывал, даже имени его ни разу не назвал, если уж приходилось что-то вспомнить, то изъяснялся только местоимениями. В принципе, Ибо такой расклад устраивал: нет имени, нет личности, а значит, собственническая душонка его не испытывала лишних стрессов.       Хотя пару раз тень этого бывшего их отношения слегка всколыхнула. Начать хоть с того, что, когда они начали свои неловкие взаимные ухаживания в Сянгане, Чжань-гэ технически еще был занят и набрался смелости признаться в этом только по возвращении в Пекин. Он выехал из Сянгана последним, дождавшись полного воцарения «мира и порядка». Ибо звал его к себе, мол, все равно Чжань-гэ больше полугода не был у себя на квартире, там все кастрюли паутиной заросли, а одеялки отсырели, лучше бы ему приехать к Ибо, где его накормят и отогреют с самолета. Но тот открестился, а позже вечером объявился на пороге Ибо с чемоданом, коробкой посуды из ИКЕИ и каким-то цветком под мышкой — то ли гибискус, то ли калла, но подобный точно стоял у его бабули в гостиной.        — Хозяйка выгнала? — поинтересовался он, принимая в руки аляповатое кашпо с цветком и отступая вглубь прихожей, чтобы дать Чжань-гэ место для маневра.        — Вроде того, — отозвался тот голосом, неприкрыто звеневшим от усталости. — Но мне все-таки хочется думать, что я сам ушел. Ты, возможно, тоже сейчас выгонишь.        — Почему?        — Я тебе про парня забыл рассказать. Из головы вылетело.       На пару секунд в узком коридорчике воцарилась тишина. Только на площадке громыхала дверь плохо отлаженного лифта. Чжань-гэ, опустивший коробку на пол, разуваться не спешил, стоял вцепившись обеими руками в ручку чемодана, всем видом намекая: если вдруг что, где выход он знает и подсказывать ему не придется. Только Ибо не собирался его выгонять.        — Ну, значит, сейчас расскажешь, раз только вспомнил, — пожал плечами Ибо. — Я так-то ничего не готовил, и доставку заказывал только на себя, и все уже сожрал, поэтому без понятия, чем тебя кормить.        — Я не голодный.        — Я тетушке Энь напишу. Она тут под домом шикарную лапшу крутит, пошлет какого-нибудь пацана нам донести. Тебе ж острое надо?        — Ибо…        — Острое же?        — Да.        — Разувайся.       Потом случилось еще полчаса неловкой тишины: Ибо бездумно игрался с листьями водруженного на стол цветка, а Чжань-гэ пытался как можно тише и незаметней есть свою лапшу.       И только когда он, наконец, сложил палочки поверх миски, Ибо решил, что момент настал и стремительно отвязался от цветка, сменив фокус внимания:        — А теперь рассказывай.        — Можно, как хороший журналист, начну с эпиграфа?        — Ммм, подготовился, значит.        — От человека, которого действительно любишь, не тянет сбежать на другой конец страны в командировку с неустановленным сроком длительности.       И больше ничего не сказал. Ну как, он попытался, но получились у него сплошные сериальные штампы, мол, отношения себя исчерпали, не осталось желания оставаться рядом с этим человеком, не чувствовал себя спокойно.        — А со мной чувствуешь? — пусть в глубине души Ибо и хотелось предстать этаким благородным господином, не опускавшимся до уровня плебейской ревности, однако спонтанно вырвавшиеся слова говорили совсем о другом. — Я тебя посадить могу. Чунцинскую конторку твою прикрыть. Ты же, поди, и улики все с собой притащил, верно?       Сяо Чжань мгновенно изменился в лице, словно осознал, что сам себя завел в ловушку, а у Ибо резко все внутренности стянуло в одну точку, схватило тупым ноющим напряжением. Легко ему сейчас было давить на Сяо Чжаня, который и так был в заведомо зависимом положении и осознавал это не хуже самого Ибо. Легко, приятно и омерзительно.        — Но я не идиот. И делать этого не стану.        — Почему?        — У меня в планах дослужиться минимум до полковника, мне такой репутационный ущерб не нужен. А я точно помню, что слал тебе свои сэлфи с членом. Ломать твой телефон — себе дороже.        — Слышал, что в ваших кругах такое заминается в угоду общему делу — раскрытию оппозиционной ячейки, подрывающей устои гармоничного общества.        — Ага, по первости заминается, а потом над «подвергшимся замятию» формируется стеклянный потолок, и вечность мне после такого замятия придется мониторить комментарии в вэйбо. До самой пенсии. Не мой вариант.        — И?        — Что? Ну, помойся, что ли, сходи. Сутки мотался по такси и самолетам. Полотенце над сушилкой чистое, если что.        — И все?        — Не, ну ты, конечно, козел, полудурок и псина паршивая, но это я еще в Сянгане понял, поэтому да, все, — пожал плечами Ибо, желание устраивать разборки схлынуло так же внезапно, как и нахлынуло, осталось только какое-то мрачное удовлетворение, которое он усиленно пытался запинать подальше. Все-таки он его выбрал, Чжань-гэ, в итоге-то его.        — Вы меня до психушки доведете, — обреченно воззвал Сяо Чжань, обращаясь почему-то к цветку.        — Да ты и без нас справишься, — отмахнулся Ибо. — У тебя хоть трусы чистые есть? Или дать?       — Дай.       — Только трусы?       С того дня прошло больше полугода, они пережили переезд в новую квартиру, потому что Чжань-гэ часто (всегда) работал из дома и ему нужна была хотя бы одна изолированная комната. В предыдущей квартире дверь была только в ванную, а кухня отделена от жилой комнаты только деревянной перегородкой.       В нынешней же с дверьми проблем не было. И вот за одной из них Чжань-гэ и притаился, умостившись уже в спальном подушечном гнезде чертил что-то в айпаде. Ибо для разведки атмосферы с минутку проболтался в дверном проходе, и только после этого, прокравшись в сторону кровати, ненавязчиво улегся рядышком, почти нырнув носом в экран через руку Сяо Чжаня. На экране ничего предосудительного не было: на листе заметки вырисовалось окно их спальни, вывеска магазинчика, которую из него было видно, и сушка для вещей, тянувшаяся из-под подоконника. Хотя с появлением Ибо Чжань-гэ принялся вырисовывать в правом углу экрана что-то, напоминающее написанные невнятной скорописью иероглифы: «Отъебись от меня».        — Погоди с рубкой голов, Владыка Поднебесной. Я с предложением.       По тому, как дернулся айпад, можно было смело сделать вывод, что хозяин его в бессчетный раз за сегодняшний вечер вздохнул, вложив в это действо весь имевшийся у него талант театрала, а затем под «Отъебись от меня» в правом углу появилось три вопросительных знака.        — Заказать доставку, пока едут, подрочить, а как приедут, обожраться и уснуть. Хороший план? Дрочить-то можно?       Экран айпада с громким хлопком накрылся крышкой чехла.        — Ты угомонишься?        — Не хочешь — не надо.       Повисла тишина, полная почти осязаемого осуждения. Только вот осуждалось там совсем не свойственная Ибо навязчивость, а что-то другое.       «Сам на себя бесится, а я огребаю», — печально подумал он.       Ну а что? Сам себя не пожалеешь — никто не пожалеет.        — А если хочу? — раздалось, наконец, сверху.        — Так че выебывашься тогда?!        — Ты платишь.        — С чего это?        — Компенсация!        — Какая еще компенсация?!        — За моральный ущерб!        — Чжань-гэ!        — Баоцзы с острой тыквой хочу.        — Баклажанов тебе куплю — будешь знать.        — Не, ну ты совесть-то тоже имей, что ли…       А совести у Ибо, как известно, не было. От рождения не досталось.       Зато хитрожопости отсыпали, возможно, даже поболее, чем Чжань-гэ.       Остаток вечера прошел спокойно. Ибо даже кончить не успел, когда зазвонили в домофон. Чжань-гэ мерзотненько хихикал из спальни, что надо было из дальнего ресторана заказывать. Ибо, с гоблинским упоением, думал, что это Чжань-гэ так ерепенится, потому что не в курсе, что к заказу в подарок шли пирожные с дурианом, которые можно было без усилий учуять уже с лестничной клетки.       Впрочем, из-за этих пирожных Ибо пришлось по темноте тащиться на мусорку, а потом еще и спать с открытым окном в спальне. И это Чжань-гэ — южанина — холод не напрягал, но Ибо-то был цивилизованным человеком, Ибо ценил благо централизованного отопления, но в этот раз согреться он мог одним только способом — покрепче прижаться к этому своему невозможному, вечно, как деревенский кан, горячему.

***

      Сяо Чжаню снилась прошлая жизнь. Он это отчетливо ощущал. Все вокруг было окутано легкой дымкой давно забытых ощущений: обязательности, потому что им так было удобно; необходимости, потому что им так было нужно; требовательности, потому что им так было комфортно.       Им. Не Сяо Чжаню. Нет. А вот им. Им вдвоем.       И любые отклонения от их общего удобства, их единой на двоих траектории влекли за собой… последствия. Иногда в целом безобидные, иногда — не очень.       В любом случае, казалось, что все окружение, сам воздух душили его, придавливали, прижимали к земле.        — Потерпи, — шептал голос на грани слышимости. — Потерпи, пожалуйста. Прости, увлекся, так вышло, потерпи. Прости.       Потерпи — и он терпел.       Прости — и он прощал.       Этого больше не повторится — и он верил.       Потерпи — и он терпел.       Прости — и он прощал.       Этого больше не повторится — и он верил.       Ситуация была зациклена, закольцована, Сяо Чжань знал это, и Сяо Чжань ничего с этим не делал.       Он терпел, он прощал, он верил, пока не стало слишком тяжело, слишком больно в груди, словно он долго пытался сдерживать дыхание под водой.       Словно его держали под этой водой, а он может и хотел выбраться, но не мог. Его тянуло только ниже, закручивало в бесконечных чужих обещаниях, которые не исполнялись, в собственной наивности. Неужели по-другому не бывает? У них? Не бывает?       Нет!        — Эй, ты что? — другой голос.       Сяо Чжань видел перед собой только мигавшую в темноте вывеску магазина спорттоваров, шум с улицы перекрывался чьим-то тяжелым дыханием. Его дыханием.        — Чжань-гэ, сон хреновый или желудок опять? — другой голос, не тот, что был у него в голове еще мгновение назад.       Ну да, конечно, другой. Это же Ибо.       Сяо Чжань перевел на него взгляд. В полумраке видно было не очень, но тот, кажется, и глаз не открыл, но самого Сяо Чжаня за предплечье предупредительно придерживал.        — Нормально все с желудком.        — Ложись, холодно, — протянул Ибо сквозь зевок, пряча нос в подушку.        — Закрыть окно?        — Ну, если ты не задохнешься из-за дуриана, то закрывай.        — Не задохнусь.       За время, что створка была открыта, комната успела основательно проморозиться, пол льдисто обжигал босые ступни, но это было хорошо. Это трезвило.       Занырнувшего обратно под одеяло Сяо Чжаня тут же сгребли в объятия, обвившись вокруг него всеми конечностями.        — Холодный, — невнятно пробурчали в макушку.        — Две минуты — и станет жарко.        — Удобно тебе?       «…если ты не задохнешься…»       «Удобно тебе?»       «Как ты хочешь?»       Да, наверное, поэтому все так обернулось.       Потому что Ибо волновал Сяо Чжань.        — Удобно.        — Ну, спи тогда.       И Сяо Чжань уснул.       И в этом сне ему дышалось легко.