Тайная жизнь Леонида Субботина

На улице начинало светать. Машина ФЭС плавно скользила по шоссе, проносясь мимо спящих домов. Солнце едва показалось из-за линии горизонта, на смену ночи пришел новый день. День, полный сюрпризов и загадок, радостных моментов и минут отчаяния, ведь всего несколько часов, а то и минут могли основательно изменить ход человеческой истории. Новый день только вступил в свои владения, осматривая мир ленивым взглядом, а уже в это самое мгновение кто-то родился, а кто-то умер. Радость вперемешку с горем, отчаяние идущее бок о бок с восторгом. Кто-то плакал от счастья, кто-то выл от осознания собственной никчемности, проклиная все на свете. Леонид знал, что этот день, совсем короткий, до неузнаваемости изменит жизни множества людей. Точно так же как день минувший изменил и его собственную жизнь. Ушедший день прогостил на земле совсем недолго и ушел, не оглядываясь, с чувством выполненного долга. Он никогда уже не вернется и ничего уже нельзя изменить, потому что время способно двигаться лишь вперед. Вчера с утра был жив Саша Звягинцев, а Степан Данилов пил кофе в буфете ФЭС и рассказывал какую-то забавную историю. А уже вечером первый стал клиентом морга, а второй угодил на больничную койку с сотрясением мозга и несколькими осколочными ранениями. На душе вновь заскребли противные когти страха, по шее побежали холодные мурашки. Он жив, шептал настойчивый внутренний голос менторским тоном. Да, соглашался Леонид, и страх понемногу отступал, Степан жив. Субботин твердо решил, что больше не будет скрывать своих чувств и признается Данилову, что давно неравнодушен к нему, а там будь что будет. Ведь не зря же кто-то очень мудрый когда-то сказал — лучше сожалеть о том что сделал, чем о том чего не сделал. — Тань… — позвал Леонид напарницу, крепко сжимавшую руль. — М? — отозвалась Белая, не отрывая взора от серой ленты дороги. — Ты в порядке? — заботливо-участливо поинтересовался старлей. — А то ты молчишь всю дорогу и по лицу прям видно, что думаешь о чем-то неприятном. — Ты у нас как всегда сама проницательность, — усмехнулась Белая. — Да как-то не вяжется все это в голове, тебе не кажется? Стёпа в гей-клубе… Мне когда сообщили об этом, первая мысль была — прибью шутника своими руками. Ну как такое вообще возможно? — У нас у каждого есть шкаф со своим скелетом, — ответил Леонид, задумчиво поглядывая на проносящийся мимо унылый пейзаж города. — А то и с парочкой скелетов. — Даже не поспоришь. Вспомнить ту же Юлю, с ее бывшим… Оксану, помогавшая отморозку, который без зазрения совести воспользовался ее чувствами. Свое прошлое я тоже старательно оберегала, не желая показывать миру своих скелетов. Очень уж они жуткие. И вот что странно, Лёнь… Ведь ФЭС — это семья. Мы всегда друг друга стараемся поддержать, искренне переживаем за каждого, но получается что все равно не доверяем на сто процентов. — Нет, Тать, это не так, — покачал головой Леонид и чуть нахмурился. — Просто порой таким образом мы хотим защитить близких от ненужных тревог и волнений. Нам кажется что для них это будет лучше. Ты сама понимаешь — правда порой сильно тяготит и ты не знаешь, что с этими знаниями делать. — Так и копятся эти самые скелеты, — пробормотала Таня, грустно вздохнув. — А потом оглянуться не успеешь — твой шкаф превратился в настоящее кладбище. Так может все же стоит избавляться от них? Время от времени… Леонид не ответил. Слова Тани больно резанули по сердцу, оставляя там кровоточащую рану. Таня верно сказала — порой необходимо очищать душу от терзавших ее тайн и недомолвок. Вот только как признаться в том, что ты гей, который вне работы в ФЭС танцует стриптиз для толпы мужиков? Сама по себе мысль открыться коллегам вызывала в душе панику, граничащую с отчаянием. От тяжелого внутреннего монолога Леонида отвлек телефонный звонок. — Тихонов засек положение Василия Камышевского, — отчеканила Рогозина, едва Леонид нажал на кнопку приема. — Он у себя дома. — Понял, — ответил Леонид. — Адрес? — Иван уже все вам скинул. «Но я играю эту роль, как две сестры — любовь и боль живут во мне необъяснимо»*, — долетали из динамиков слова старой песни…

***

Задержание Василия прошло без сюрпризов. После совершенного преступления он вернулся домой и напился до беспамятства. Леониду и Татьяне даже не понадобилась помощь спецназа — Василий обнаружился на полу гостиной, крепко спящий. В чувства его приводили долго. Даже Антонова, которую, казалось, уже ни чем не удивишь, и та немного растерялась. Через несколько часов Васю привели в более менее подобающий вид и доставили в допросную. Он сидел на стуле, кутаясь в синий плед и трясясь так, словно через него пропустили электрический ток. Леонид изучающе смотрел на бледного молодого человека, который вот так глупо и опрометчиво сломал свою жизнь. — Ну что, герой-любовник, рассказывай как дошел до жизни такой. Василий откинул с лица светлые пряди волос, нервно заправил их за ухо и как-то судорожно дернулся. Какое-то время он молчал, собирая в кучу похмельные мысли. — Я его любил, — произнес он наконец-то мертвым, безжизненным голосом. — А он считал меня удобной вещью. А что? Прикольно ведь — молчит в тряпочку, сосет, когда прикажут, зад радостно подставляет. Он ни разу не сказал, что любит меня, не проявил ни капли нежности, заботы. Да даже просто приятного слова я от него не слышал. Он… да он никогда не целовал меня! А я устал ждать, устал от того, что меня валяют в грязи, словно скот. Я прощал ему это равнодушие. Думал — ну он же со мной, чего мне еще желать? Надеялся, что со временем он все же начнет проявлять заботу и внимание, поймет, что никто его не будет любить, так как я. Я просто хотел быть рядом. А он… — Вася осекся и замолчал. — Что он? — спросил Леонид, внимательно наблюдая за Васей. — Два дня назад, — вновь заговорил Камышевский, погружаясь в свои воспоминания, — я решил сделать Саше сюрприз… Я знаю, ему нравится стриптиз, нравится смотреть на обнаженные красивые тела парней. Я бесился от этого, жутко ревновал, но ничего не мог поделать. Смотрел, как горят глаза Сашки при виде очередного смазливого мальчика кривляющегося на сцене и умирал от зависти. Он никогда не смотрел на меня так. И тогда мне пришла в голову идея — научиться танцевать для него. Я несколько недель ездил в танцевальную студию, брал уроки танцев. У меня хорошо получалось, — тихо произнес Василий с какой-то обреченной тоской в голосе. — Я приехал к нему… Я долго готовился, ужасно волновался, нервничал, словно перед первым свиданием. Купил потрясающий шмот, сделал яркий мейк. Вася шмыгнул носом, губы его задрожали, из глаз хлынули слезы. — У меня есть ключ от его квартиры. Саша дал мне его когда-то для того, чтобы я в его отсутствие кормил кошку. — Ты приехал к нему домой и что-то увидел? Он был не один? — сдержанно спросил Леонид. Его интуиция вновь оказалась права — Александра погубила ревность обиженного им парня. — Они находились в гостиной, — тихо проговорил Василий, глядя затуманенным взором прямо перед собой. — Какой-то тип сидел на диване широко раскинув ноги, а Сашка… Он стоял перед ним на коленях и… Я слышал эти мерзкие звуки. Этот тип стонал так, что закладывало уши, а Саша с таким наслаждением это делал. Он никогда мне… Ни разу. Все я, всегда я. Я любил его, любил всем сердцем. Я бы ему отдал все, а он… С этим типом. Он уронил голову на сложенные на столе руки и заплакал. — Уведите, — устало произнес Леонид вошедшему охраннику. Он не знал, сколько просидел вот так, пытаясь уложить в голове то, что никак не желало в ней укладываться. Осознание, что Степан пострадал по воле глупого, инфантильного мальчишки, настойчиво ввинчивалось в черепушку. Один малолетний идиот считал, что раз он сынок богатенького папочки, значит имеет право смотреть на людей, как на грязь под ногтями и обращаться с ними соответствующе. Второй, типичный «терпила», вместо того, чтобы взять в руки гордость и яйца посчитал, что он не «тварь дрожащая, а право имеет». Глупость человеческая воистину не знает границ, а глупость вкупе с ревностью так и вовсе ядерная смесь. Леонид потер переносицу. Голова разрывалась на части от фейерверка мыслей. Казалось, что его мозг просто не может вместить в себя столько информации разом. Хотелось просто отключить голову, прогнать воспоминания, изобрести машину времени и повернуть время вспять… Хотелось выть раненным зверем, крушить все вокруг, разбить в кровь кулаки, чтобы физическая боль заглушила душевную. «Но я играю эту роль, как две сестры любовь и боль Живут во мне не объяснимо. Тебе и небо по плечу, А я свободы не хочу, Не оставляй меня любимый» — мысленно пропел Леонид.