Welcome to Paradise!

      Мороз пробил до костей. Солнце тщетно пыталось согреть, едва пробиваясь сквозь плотные, мол клочки мокрой ткани, серые облака, которые неторопливо путешествовали бесцветным холстом. Впрочем, могла ли существовать иная палитра красок дождливой осенью?       Холодные и бледные пальцы художника томно и депрессивно рисовали столь апатичные и угнетенные пейзажи туман скрывал за собой столпы с проводами, остатки коммунальных зданий с колючей проволокой на крышах и похилившиеся сетчатые огорожи. Вдалеке слышал шуршание кустов, порой слух улавливал траурное карканье воронов, что явно кружились в небе над падалью.       Асфальт в этом месте давно ушел в небытие, о недавнем следе людей напоминали лишь глубокие шрамы в земли от колес громадной вездепроходящей техники.       Ноги всяко скользили, разъезжались и не слушались хозяина, который в этой безвыходной ситуации мог лишь устало вздыхать и следовать дальше. Попытки сберечь одежду в чистоте иссякли, кажись, как только он прошел на эту территорию. Джинсы-клеш – что явно не подходили для этой погоди и в точности так само для этого ландшафта, да и ситуации в априори – были испачканы по самые колени. Однако все равно хозяин пытался их сберечь, прежде где-то найдя веревку, которой пытался их сузить, прижать к ногам и закрепить, чтобы не болтались и не мешали, поскольку сейчас меньше всего нужно было зазря тратить энергию.       Франция поправил портфель на своем плече: в нем не было дорогих парфюмов, драгоценных камней или романтических книг, что он бы положил в свою сумочку совсем недавно при иных обстоятельствах. Теперь там находилось лишь то, что могло бы им помочь поддерживать жизнь.       Он толкнул ржавую, едва поддавшуюся его руке, дверь, и зашел в помещение. Темно. Сыро. Здесь было не так уж и много места, а рядом слышалось гудение трансформатора за железными прутьями с табличкой «Опасно, высокое напряжение». Бегло осмотрев помещение взглядом, он нашел на полу пустые железные банки из-под консерв, кофту, которая служила пледом для сидения, и обугленные ветви. Когда-то здесь останавливались, чтобы поесть между работой. Теперь же здесь было пусто, волгло, и вряд ли кто-то захотел бы остаться в таком месте хоть на 10 минут.       – Повезло… – голос тупо раздался между стен, и Кристиан присел. Его руки нащупали на полу карманный ножик, а под кофтой – позабытую маленькую консерву с тушенкой. Раньше бы он отказался даже брать в руки такое чудо, но, проверив сроки, он удостоверился в ее безопасности и положил в портфель. Сейчас он не в том положении, чтобы показывать свое недовольство, вредничать и отказываться от пищи, что не в его вкусе.       Он вышел из здания, бегло осмотрелся, не заметил угроз и пошел дальше по дороге.       В голове вспоминались письма, странные тени у ворот и ледяной тон Великобритании, который все чаще звучал в телефонной трубке, что не оставляло сомнений: их идиллия была лишь временным антрактом. Кристиан был уверен, что Вильям не собирался отпускать своих «актеров», которых нанял для своей жестокой и аморальной «пьесы». Но на самом ли деле нанял? Это было больше похоже на похищение.       Они сбежали ночью. Харрис, который давно привык к жизни пешки, на этот раз сам решил перевернуть доску. Старый автомобиль тогда нес их прочь от Вашингтона, мимо огней, который когда-то казались символом свободы, а теперь выглядели как надзиратели в ночи. И вот, местом их пристанища стал заброшенный завод на окраине штата, затерянные в густом, почти первобытном лесу. Это было место, где все остановилось: ржавые скелеты конструкций, битое стекло, хрустящее под ногами как кости, и тяжелый запах железа, смешанный с ароматом влажной хвои.       – Мы здесь в безопасности, Аме? – на тот момент голос Кристиана дрожал. Для него было впервые покинуть свою темницу и отправиться куда-то настолько далеко. Тогда они обустраивали скудный быт в бывшем административном корпусе завода.       – Здесь нет политики, нет ЦРУ и нет твоего «Бога», – ответил Америка, притянул его к себе, вдыхая уже ставшим родным запах роз, что теперь казался чужеродным в этой индустриальной могиле. – Здесь только мы. Доверься мне, – и Франции хотелось довериться всей своей жизнью. Больше у него никого нет, и никто ему не нужен был, лишь бы Харрис был рядом.       Территория встретила Франца молчанием. Он раздвинул ворота и просочился сквозь щель, а затем осторожно прикрыл их. Это было большое здание, везде стояли стенки, висели цепи, какие-то вспомогательные устройства. Впрочем, сейчас все погрязло в ржавчине, будто запекшаяся кровь, цепи порой колыхались от сквозняка, который пробивался сквозь разбитые окна. Кристиан медленно прошел ряды с транспортными лентами, осматривая их, будто что-то могло измениться, под ногами хрустело стекло, а затем зашел в административный кабинет. Стол из темного дуба был недавно протерт от толстого слоя пыли и грязи, теперь на нем располагалась керосиновая лампа, аккуратная стопка книг, найденных в железных шкафах для личных вещей работников завода, простые карандаши, переносная газовая плита и небольшая кастрюля. Найденные тарелки, чашки и вилки он решил скрыть в тумбочке, которую прежде хорошо почистил, и там же сложил прочую мелочь, как салфетки, спички, полотенца и аптечку.       Диван прогнулся под телом, и от него встал столб пыли. Как бы они не пытались почистить его, но пыль въелась буквально до самого каркаса. Портфель плюхнулся рядом на пол, послышался стук обуви, и Франц поспешил закинуть ноги на подлокотники, устало выдохнув.       Жутко хотелось есть, однако он не мог сам сесть, не дождавшись Аме. Манеры все-таки дают о себе знать. Да и ему хотелось побыть в компании. Дни превратились в тягучее марево. Пейзаж вокруг завода был меланхоличным памятником человеческому тщеславию. Высокие сосны медленно поглощали бетонные заборы, их корни взламывали асфальт, словно природа пыталась стереть саму память о цивилизации. Утром же лес тонул в тумане, таком густом, что казалось, будто мир за пределами завода перестал существовать. Конечно, такая обстановка угнетала, вводила в апатию, потому, чтобы отвлечься, Кристиан пытался рисовать, но вместо ярких садов на бумаге проступали серые тени деревьев и острые углы заводских труб.       Не успел он еще глубже погрузиться в размышления, как сбоку послышался шум: открылась дверь, а комната приняла нового человека.       – Ты вернулся, – сказал Франция и приподнялся на диване.       Сейчас Харрис выглядел уставшим и меланхоличным, он был одет в джинсы и футболку пиксельного принта, громоздка куртка на меху делала его фигуру громадной и непропорциональной, однако больше добил вид покосившегося плеча от тяжести сумки и охотничьего ружья. Лишь сейчас Франц заметил, что небрежно веревкой к сумке за шею была привязана тушка кролика.       «Все-таки охота не прошла безуспешно», – подумал он. Ужин намечался быть сытным.       – Пришлось задержаться, – Америка скинул с плеч багаж, потянулся и плюхнулся рядом на диван. – Я наткнулся на пожарную башню. Там нашлась аптечка, карты, прочая мелочь для выживания, однако полезная в нашей ситуации. К тому же, консерв прихватил.       Рука нежно обвила чужую талияю, Америка прижал его к себе, пытаясь согреть и почувствовать его любимые запах. Нос уткнулся в шею, повел по ней, почувствовал кончиков пульсацию артерии и уткнулся в ямочку за ухом. Казалось, он мурчал от удовольствия, что снова воссоединился с ним через несколько, но столь мучительных, часов разлуки.       Они много говорили о будущем. Это были тщетные, болезненно сладкие мечты. – Мы купим домик в Альпах, – шептал Кристиан, прижимаясь к Америке холодными ночами. – Там не будет войн, не будет кокаина и грязных денег Великобритании. Только снег и тишина.       Харрис кивал, хотя внутри него росло осознание: они не строили новую жизнь, они лишь украшали свою камеру. Он видел, как Кристиан медленно увядает без привычной роскоши, как его шифоновые рубашки покрывались пылью и грязью.       Сейчас он больше всего хотел сделать Франца счастливым, озарить серые дни лучиком солнца. Не позволить прекрасной розе увядать, нежно и ласково заботясь о ней. Однако как бы о растении не заботились, если среда ей не подходить – в конце концов, она увянет, и останется лишь попытаться сохранить ее остатки красоту между страницами книги или в ведерке с солью.       И Кристиан хотел поддаться этой заботе, сохранить свою жизнь. Он прижался плотнее, уткнулся носом в черствые от отсутствия заботы волосы, вдохнул запах пота, сырости, и прикрыл глаза. Хотелось верить, что ему ничего в этом мире не нужно, лишь бы оставаться вместе даже в таком заброшенном месте. Наверное, потому он и был инициатором того, чтобы остановиться именно в этом месте, отдохнуть, а позже продолжить путь. Хотя бы на пару дней, обдумать дальнейшие планы, чтобы не рисковать и не бежать в огонь.       Они играют с режиссером, потому стоит обдумывать каждый шаг и вдох.       Их любовь в этом лесу была подобна последней вспышке свечи перед тем, как фитиль утонет в воске. Это был экстаз отчаяния. Каждое прикосновение, каждый поцелуй ощущались как прощальные.

***

      Осень действительно пришла резко, без предупреждения, превращая густую зелень вокруг заброшенного завода в багровое пепелище. Листва окрасилась в цвета запекшейся крови, словно сама природа отражала те жестокие операции, о которых когда-то рассказал Британия.       В тот день воздух был особенно неподвижен, липкий и тяжелый, как тот застрявший воздух, что Америка почувствовал в день своего возвращения. Они сидели на краю крыше высокого цеха, наблюдая за закатом. Солнце медленно тонуло в горизонте, напоминая о золотистом свете огоньков свечей и блеске громадных люстр, которые остались в прошлом, светской жизни.       Харрис только что закончил рассказывать очередную нелепую историю из своей службы в Никарагуа, намеренно опуская подробности о наркотиках и политических убийствах. Он пытался вызвать хотя бы тень улыбки на бледном лице Кристиана, чья кожа теперь казалась еще прозрачнее на фоне грубого бетона. – А помнишь того парня из «Pacific Seafood Company»? – он усмехнулся, стараясь придать голосу беззаботность, которую не чувствовал. – Он всерьез пытался меня убедить, что креветки в его контейнерах – самые лучшие в Панаме, хотя от них несло порохом на милю.       Кристиан лишь слегка качнул головой. Он кутался в старую куртку Эндрю, и его пальцы, когда-то трепетно выговаривающие слова на фортепиано, теперь судорожно сжимали край ткани. Ему хотелось бы слушать вечно грустные и веселые, волнительные и нелепые истории, лишь бы они исходили от Америки. Тембр его голоса успокаивал не только нервы, но и дрожащую душу, которая никак не могла найти покой и металась в крохотном теле, мол дикое животное в клетке.       – Здесь так тихо, Аме, – прошептал Франция, и его голос почти потерялся в шелесте опадающей листвы. – Тишина больше не раскалывает уши, правда?       Харрис осторожно коснулся руки Кристиана. Он убеждал себя, что они смогли выйти из игры. Но где-то в глубине души, подобно плохому предчувствию, которое мучило его в кабинете Британии, жила уверенность: их свобода – лишь временная иллюзия. Заброшенный завод казался им порталом в новое измерение, где не было ничего, кроме их существования и неспокойного дыхания. Но ржавое железо вокруг напоминало о том, что все в этом мире имеет свойство приходить к концу.       Невольно вспоминалось, как в самом начале их романа Америка был готов спустить все свои деньги на письма и открытки, лишь бы видеть Францию счастливым. Теперь же их богатством были лишь тишина и возможность быть единственными людьми в мире.       Но силенциум прервался. Кристиан тихо заговорил о будущем, рисуя в воздухе образы их нового дома, где комнаты не будут громадными и темными, как кабинет Великобритании. Он мечтал о белой беседке и саде с кучей сортов роз, где они могли бы проводить бесконечные чаепития, навсегда забыв об этикете и правилах.       – Мы купим дом в другой стране, как он и советовал, – шептал Кристиан, имея в виду слова Вильяма, но вкладывая в них совсем иной смысл. – Ты сменишь имя, я забуду свое прошлое. Мы просто станем грамотными гражданами.       Америка притянул Франца ближе, вдыхая дурманящий запах роз, который все еще исходил от его волос, вопреки пыли и сырости их убежища. В этот миг ему хотелось верить, что слова Британии о «священном чудовище» были лишь злой шуткой, а не окончательным приговором.       Внезапно он замер. Тело пронзило волнение и тревога, точь-в-точь как в тот день, когда он впервые вошел в пустой дом после аэропорта. Ветер донес до них новый звук — тяжелый, ритмичный рокот моторов, который никак не вписывался в симфонию увядающей природы.       – Аме? – Кристиан испуганно взглянул на него. – Что это?       Однако ответа не последовало.       Он смотрел вниз, на разбитую дорогу, ведущую к заводу. Из багрового тумана, словно само воплощение неизбежности, выплывали черные силуэты внедорожников.       «Автор решил поставить точку», – мелькнуло в голове Эндрю. «Пьеса затянулась».       Америка встал, хотел схватить единственного дорогого человека за руку и ринуться на выход, чтобы убежать далеко-далеко, пытаясь скрыться между силуэтами деревьев и петлять рельефами. Однако было поздно, не успел он и моргнуть, как тело оцепенело, пальцы сами собой сжались в кулаки, впиваясь когтями в ладони. Он снова был мишенью – но на этот раз не навязчивых мыслей, а реального, холодного ствола.       – Пьеса затянулась, дети мои, – его голос резал слух. – Вы решили, что декорации можно сменить без ведома автора?       – Уходи, Вильям. Ты сам сказал, что я – «священное чудовище». Так оставь чудовище в его логове.       – Ты не понял, Америка, – Британия подошел ближе, его люди с оружием окружили их плотным кольцом. – Чудовище может существовать только в клетке, которую я для него построил. Без меня вы – ничто. Просто мусор в лесу.       События развивались с пугающей, почти сюрреалистичной быстротой. В этом лесу, где время казалось застывшим в янтаре, реальность вдруг дала трещину, впуская в себе холодную сталь и запах пороха.       Вильям не сказал ни слова. В его мире лишние слова означали дурость, крик же был признаком слабости, а он всегда считал себя выше человеческих эмоций. Он стоял на фоне ржавых конструкций, безупречно вписанный в этот индустриальный хаос, словно истинный хозяин руин. Его молчание давило сильнее любого обвинения. Он просто сделал едва заметный, почти ленивый жест рукой – так режиссер дает знак рабочим сцены сменить декорации.       – Ты нарушил правила, Харрис, – голос Великобритании прозвучал сухо, без капли нева, что пугало больше всего.       Взгляд скользнул на Кристиана, и тот застыл, превратившись в мраморную статуэтку. Воздух в легких стал пугающе густым, как свинец: он не мог пошевелиться, не мог даже закричать, парализованный ледяным ужасом.       – А за кражу, – продолжил Вильям, слегка склонив голову набок, – полагается расплата. В нашей пьесе нет места для дезертиров.       Выстрел прозвучал неожиданно буднично. Это не был грохот грома – скорее резкий, короткий хлопок, который в тишине леса показался оскорблением. Америка даже не успел вскрикнуть. Его тело странно дернулось, словно его дернули невидимые нити, и он медленно осел на холодный, щербатый бетон крыши.       Время замедлилось.       Кристиан видел, как Эндрю заваливается набок, глядя на него тем самым взглядом, в котором еще теплилось то самое зернышко осознания – та искра человечности и любви, которую они так отчаянно пытались сберечь в глуши. В этом взгляде не было боли, только бесконечное, немое извинение за то, что он не смог их спасти. Кристиан рухнул на колени, его пальцы судорожно вцепились в одежду. Он бросился к нему, пачкая руки в густой, пугающе теплой и темной крови. На сером бетоне она растекалась ровным кругом, выглядя в лучах заходящего солнца точно так же, как то дорогое красное вино в хрустальных бокалах на их последней вечеринке в Вашингтоне. Та же глубина цвета, та же фатальная сладость.       – Нет, нет, Аме… Дыши, пожалуйста… – шептал Кристиан, и его голос срывался на свистящий хрип. – Ты обещал… Обещал быть со мной… Домик в Альпах… Белую беседку… Аме!       Вильям подошел вплотную. Его начищенные до блеска туфли смотрелись чужеродно рядом с лужей крови. Он брезгливо, едва касаясь, тронул носком плечо Америки, проверяя, закончено ли действие.       – Он был плохим актером, Кристиан. Слишком много ненужной импровизации, слишком много чувств там, где требовался расчет, – Великобритания протянул руку в белоснежной перчатке, не терпящим возражений жестом указывая на выход. – Идем домой. Эта сцена затянулась.       Солдаты, безликие тени в камуфляже, подхватили Кристиана под руки. Он не сопротивлялся. Вся его воля, вся его жизнь вытекла на бетон вместе с кровью Эндрю. Его сознание просто отключилось, захлопнулось, словно тяжелая дубовая дверь, не в силах переварить абсурдность и жестокость происходящего.       Последнее, что запечатала его память перед тем, как мир окончательно погрузился во тьму – это спина Вильяма. Тот уходил к машине, не оборачиваясь, сохраняя свою рабочую идеальность даже здесь, оставляя тело Америки гнить среди ржавого железа, битого стекла и равнодушных сосен, которые продолжали шелестеть на ветры, будто ничего не случилось.       Пьеса подошла к концу, и декорации были брошены за ненадобностью.

***

      Возвращение в Вашингтон стало для Кристиана не просто возвращением домой, а окончательным погружением в лимб – серое, безжизненное пространство между мирами, где время зациклилось. Все декорации его прежней жизнь вернулись на круги своя с пугающей точностью: идеально отутюженные костюмы, светские рауты, где улыбки походили на посмертные маски, и ледяной, безупречный этикет, за которым не стояло ничего, кроме пустоты. Но для него мир окончательно лишился красок. Голубизна неба теперь казалась выцветшей, а зелень садов – искусственной.       Он жил в золотой клетке, которая с каждым днем сужалась, превращаясь в склеп. Огромный особняк был населен призраками. Франции казалось, что в каждом углу, в каждой тени он слышит приглушенный, хрипловатый смех Америки или внезапно чувствует резкий, родной запах его дешевых сигарет, который никак не вязался с ароматом дорогого парфюма и старых книг.       Великобритания сел себя так, будто никакой осени, никакого завода и никакой крови не существовало вовсе. Он продолжал быть «автором», который просто вычеркнул неудачного персонажа из рукописи. Лишь изредка, за завтраком или в коридоре, он бросал на Кристиана свои фирменные взгляды – понимающие, но абсолютно пустые, как у кукловода, смотрящего на запутавшуюся в нитках марионетку.       Депрессия накрыла Кристиана плотным черным шифоном как скорбящую вдову, сквозь который едва пробивался свет. Он перестал есть, почти не спал, а если и засыпал, то просыпался от собственного крика, который тут же тонул в высоких потолках спальни. Часами неподвижно сидел у окна, глядя на ухоженный сад, но вместо расцветающих роз его воспаленный мозг рисовал одну и ту же картину: бурые пятна на сером бутоне, расплывающиеся в лучах закатного солнца.       Жгучая ненависть к Вильяму, пульсирующая в висках, боролась в нем с еще более яростной ненавистью к самому себе. Он презирал себе за то, что остался жив, за то, что его легкие продолжали вдыхать этот чистый, лицемерный воздух, в то время как Америка остался там, в лесу, следи ржавчины и забвения. Ненавидел себя за то, что позволил солдатам увести себя, что не вцепился в тот бетон зубами, не попытался вырвать и сбежать.       – Ты – всего лишь часть моей империи, Кристиан, – спокойно произнес Вильям однажды за ужином, аккуратно разрезая мясо на тарелке. Его голос звучал обыденно, почти приторно ласково. От этого к горлу подкатывал ком, а тело начинало содрогаться от отвращения и тошноты. – Твои чувства, твои страдания – это не более чем временный сбой в системе. Скоро ты привыкнешь. Ты снова станешь идеальным.       В ту ночь он часами сидел на стуле, напротив печатной машины и пытался сложить хоть два слова, чтобы написать стих. Порой это отвлекало его от тяжести мыслей, чуток убаюкивало беспокойную душу. Но в голове бесились мысли, которые не были подвластны хозяину. Когда хаос утихал на минуты, а буквы складывались в слова, заставляя пальцы дрожать над буквами, эта башня молниеносно разрушалась, а торнадо вновь поднималось в сознании.       Он не мог ничего написать. Вот уже как несколько месяцев.       Кончики пальцев едва прикоснулись к буквам, послышались щелчки с длинным интервалом. Посреди девственно белоснежного листа, как клеймо, возникло слово «Фи.Н.аЛллЛлЛЛЛлл».       Кристиан томно выдохнул, встал из-за стола и подошел к зеркалу. На него смотрело изможденное и утратившее привлекательность лицо, под глазами появились мешки, губы сжимались в тонкую линию. Казалось, прошло не пару месяцев, а пару лет.       Тогда Франция понял, что Вильям прав. Система никогда не даст его уйти добровольно. Она будет латать его, закрашивать его трещины и заставлять танцевать в этой пьесе до конца.       Он медленно поднялся в ванную комнату. Запер дверь – маленькая, ничтожная победа. Вода шумела, наполняя пространство густым, теплым паром, который в тусклом свете ламп пугающе напоминал туман в том лесу.       Франция открыл шкафчик и достал бритву. Холодный металл блеснул, отражая свет.       Перед глазами, словно на внутреннем веко, всплыло созвездие Кассиопеи. «Созвездие Любви», как он когда-то наивно называл его, указывая Америке в ночное небо. Теперь оно казалось просто набором холодных, безразличных точек, разбросанных в черной пустоте космоса, которому нет дела до людей и их драм.       – Я иду к тебе, Аме… – прошептал он, и его голос был удивительно спокойным.       Холодная сталь коснулась бледной, почти прозрачной кожи запястья. Резкая боль была почти приятной – она была первой по-настоящему живой вещью в этом доме за долгое время. Она была настоящей, в отличие от всей той лжи и декораций, которыми его окружил Великобритания.       Красные струйки потекли в прозрачную вожу, окрашивая ее в глубокий, насыщенный цвет вина, которое они пили в их последнюю счастливую ночь, когда мечты еще казались возможными.       Кристиан закрыл глаза, чувствуя, как тяжесть покидает его тело, как лимб наконец-то разрывается. В последние секунды, когда сознание начало угасать, ему показалось, что пар в ванной рассеивается, и снова стоит на крыше того заброшенного завода. Солнце еще не зашло, и Америка, живой и улыбающийся, протягивает ему свою мозолистую руку, обещая, что на этот раз они уйдут по-настоящему. На этот раз их точно никто не найдет.       Однако на самом деле в рассеянном тумане стоял далеко не Харрис, а ненавистная особь. И теплые, нежные слова любящего человека, которым хотелось верить, отдаться полностью, этот обожаемый тембр голоса – отчаянные крики, мольбы быстрее помочь и не покидать его.       В этот раз истинный автор жизни поставил точку.       Конец.