Welcome to Paradise!

      1985 год. Харрис вернулся в Вашингтон, Соединенные Штаты Америки.       Навсегда.       Аэропорт встретил его прохладным воздухом, наполненным далекими по ощущениям нотками запаха выхлопных газов, и почти полным отсутствием людей: лишь уборщик слонялся по помещению в холодных тонах. В отдельной будке сидела молодая на вид женщина, волосы были собраны в аккуратный пучок, одежда слепила белоснежностью и новизной. Весь ее вид олицетворял рабочую идеальность. Только вот занята была далеко не работой, ее взгляд бегал по строчкам с мелкими буквами, а в пальцах колыхался обычный графитовый карандаш. Она была сосредоточена на кроссворде — едва ли не единственном занятии на нудной работе. Впрочем, его это мало волновало. Больше всего ему хотелось как можно быстрее поймать такси и наконец-то избавиться от чемодана, ручки которого уже натерли его ладони, умоститься в мягкое сиденье, почувствовать приторный запах ароматизатора и поехать домой. Вероятно, некоторое время ему пришлось бы постоять на ногах, а не лечь на мягкую кровать, ведь за столько лет на мебели дома собрался наверняка неплохой слой пыли.       Дорога от аэропорта к дому заняла у него около часа. Дополнительно он потратил полчаса, чтобы забежать в магазин и купить хоть какие-то продукты для быстрой готовки и средства для уборки. Вот так с полными пакетами в руках он и прибыл домой, внимательно осмотрел участок возле дома, почтовый ящик, который оказался забит лишь рекламными буклетами, после нашел ключи и зашел в дом. Однако он почувствовал, что что-то не так.       Странно.       Тело пронзало волнение и тревога, волосы на затылке встали дыбом, а дыхание участилось: все быстрее и быстрее, выталкивая из легких воздух. Сейчас он был мишенью – мишенью навязчивых мыслей, который было настолько много, что были подобны на сумасшедший рой. Из не сосчитать: десять, сотня, тысяча. Мысли издавали крики, шорох и шум – целая какофония. Сначала они обвивали друг друга, будто нити, который кружились друг вокруг друга, создавая кружево, и все скручивалось в клубок в маленьком черепе. Все больше и больше…       Однако Америка смог взять себя в руки, подошел ближе, приоткрыл двери и толкнул их. Не особо сильно, лишь легким движением руки, однако вопреки ожиданиям, она открылась полностью, и его взгляду предстала тьма. Слишком густая и холодная, с запахом плесени и застрявшего воздуха.       Шаг.       Двери показались ему порталом, который позволил мужчине попасть в новое измерение, где не было ничего, кроме него самого: его неспокойного дыхания, оболочки и существования.       Послушался стук сумок: это он их опустил на пол, ведь ослабевший и побелевшие пальцы были не в силах их держать. И взгляд метался, слишком резко, цеплялся за мебель, след которой остался лишь в его сознании, ведь из-за простившейся тьмы она не существовала в комнате.       Он слишком странно себя ощущал.       Тишина будто раскалывала его уши, а сквозь нее пыталось пробраться что-то новое, неведомое, такое, что Америка не представлял. И вопреки чувству самозащиты, ему хотелось это услышать, ведь вся эта ситуация была странной и абсурдной.       Вдох…       Выдох!       – Добро пожаловать, сэр Америка, – монотонный голос где-то слева. Глава ослепив золотистый свет огоньков свечей и электрическое освещение громадной люстры с сотней и одним кристалликом на тоненькой цепочке. Легкая музыка в стиле 20-х, гомон людей, цоканье бокалов. Он находился в просторном зале, который кипел и дрожал от веселья гостей. Десятки, нет, может, сотни людей. Такая резкая смена обстановки тревожила, заставляли взгляд бегать по помещению, все рассматривая, а пальцы судорожно сжимались, ощущая покалывание на подушечках. Однако, стоит адаптироваться, потому он подошел к столу, взял бокал с красным, мол кровь, вином, и сделал глоток, ощущая рецепторами сначала сладость, что растекалась по ротовой полости, а потом горечь на языке.       «Просто успокойся, отдохни и постарайся отвлечься», — говорили его мысли, и он пытался их слушаться, как ребенок сурового отца, послушно, как уже созревшая и обученная собака, которая готова броситься в огонь и воду лишь по велению хозяина.       – Ты все-таки принял приглашение! Как я рад видеть среди гостей хоть кого-то дорогого мне – приятный тембр голоса, нежный и ласковый, как будто кто-то любяще ласкает котенка, чешет за ушком, потом животик, однако дразнит, в самый неподходящий момент убирая руку. Харрис повернулся к нему, а когда взгляд увидел этого вредного и наглого методора, то губы сразу растянулись в улыбке, а в глазах вспыхнул огонек радости. – Вижу, что рад меня видеть, Аме.       – Еще бы, Франц, – конечно, а кто же еще мог здесь заговорить с ним, а тем более заставить глаза заискриться, а сердце затрепетать, мол осиновый лист, мол птичку, которая попала под дождь и пытается встряхнуть влагу с перья.       И Америка откровенно его рассматривал, не особо стеснялся лапать глазами, прикасаться взглядом к золотым кудрям, которые были уложены, будто лавровый венок, а нежное и бледное тело имело право открывать лишь дорогая шифоновая белоснежная рубашка с жабо и накидка с итальянского жаккарда. На ногах ровно висели черные, мол смола, брюки с аккуратным вышитым поясом-корсетом, з орнаментом роз.       Когда тот подошел, совсем близко, едва ли не в притык, в нос ударил приятный и дурманящий запах: это был запах роз, который обволакивал, мол густое облако, не позволяя выбраться. Впрочем, Америка и не пытался: просто опустил руки, ослабился и не предпринимал попыток изменить судьбу.       Ему нравилась такая судьба.       Судьба с запахом роз, мол богатый сад с кучей сортов, фигурками детишек-ангелочком и белой беседкой, где можно было бы проводить чаепития и наслаждаться ненавязчивыми разговорами про то и се.       – Ты успел отдохнуть, Аме? А то едва ты приехал, как Великобритания сразу пригласил тебя на вечеринку, – мягкие красные лепестки роз изгибались, будто танцевали вальс, а язык трепетно выговаривал слова, которые ласкали слух. Непроизвольно Америка зацепился взглядом за чужие губы, а осознания этого действия заставляло щеки краснеть и пылать. Ему не хотелось отвечать, а лишь слушать и слушать этот голос и отдаваться чувствам. Однако он ответил, ох уж этот этикет.       ― Есть такое немного. Однако я уже успел привыкнуть к быстрой жизни, быстрее, пришлось адаптироваться, ― глаза встретились с голубым взглядом. Такой понимающий и далекий, но в то же время вот, здесь, совсем рядом, сантиметров пятьдесят их разделяет.       ― К сожалению, ― согласился Кристиан. ― Я бы хотел также поблагодарить тебя за открытки и письма. Они все же прекрасны и были единственной отрадой все эти мои года.       Такие слова смутили, заставили неловко улыбнуться и кивнуть в знак согласия. Он не понимал радость писем и открыток с изображениями достопримечательностей, цветов и т.д. Однако если это радует Франца, то он готов спустить все свои деньги на эту мелочь.       ― Да не за что.       ― Нет, есть за что, ― Харрису показалось, что его слова немного разозлили Франца, заставили его встрепенуться и отставить бокал вина, который он взял пару секунд назад и собирался насладиться напитком. Его глаза сощурились, вокруг них появились морщины, однако они его не портили. Совсем нет. Даже делали привлекательнее. И Франция немного двинулся. Изначально смысл этого действия не был осознан, однако, когда горячее дыхание опалило ухо, а облако запаха роз еще сильнее зажало его, то Америка понял. ― Разве ты еще не понял? Не осознал? Я думал, что ты смекательнее.       Эти слова кольнули где-то в сердце, показались ему слишком жестокими для такого милого и нежного создания. Да как он только мог? Впрочем… Если унижения, то только от него. Открыто говоря, сейчас он был готов буквально встать на колени, лишь бы Франция был доволен, не покидал его и одаривал свои взглядом.       ― Нет, я… ― он запнулся. Оправдывается? Наверное, да, однако слова Франции оставили в нем какое-то зернышко осознания, которое со временем должно прорости. Конечно, если его будут поливать и удобрять.       ― Знаешь, Аме. Тебя кое-кто ищет, ― взгляд Кристиана будто потух, когда он явно подумал о другом, он перевел его на гостей, снова взял бокал и сделал глоток. ― Великобритания хотел тебя видеть, потому зайди к нему, как появится свободна минута.       Харрис смог лишь кивнуть, настроение было слегла подавлено, а вино больше не лезло в него, потому он решил не мнутся на месте, а побыстрее разобраться с делами и наконец-то поехать домой отдохнуть. Поставив бокал на стол, он развернулся и пошел к ступеням, на второй этаж, где, по его воспоминаниям, должен был находиться кабинет сэра Великобритании. И Эндрю с этим не ошибся, буквально через пару минут он уже стоял перед дубовыми дверьми з золотой ручкой и задумчиво сверлил их взглядом. Была-не была. Костяшки пальцев прикоснулись к двери, издался стук, а затем незамедлительное разрешение войти.       Когда Америка вошел, то ощутил запах табака. Солнечный свет едва пробирался сквозь темно-зеленые плотные шторы, однако очертания предметов было видно так же, как и очертание мужского тела, которое восседалось в громоздком черном кресле с такими же подлокотниками из дуба.       ― Добрый вечер, сэр Великобритания, ― поприветствовал Америка и чуть вошел вглубь комнаты.       ― Добрый-добрый, ― Британия повернулся к гостю, и тогда стало заметно, насколько он постарел за эти года. Русые волосы стали ломкие, лицо еще больше разукрасила старость, морщины легли на его лицо, будто земля рыхлая земля, которую торкнул мороз. ― Догадываешься, почему ты здесь?       Снова странные вопросы, чтобы завести его в неловкое положение? Видать, житие под одной крышей заставило их поделиться друг с другом привычками, мол блохами.       ― Не совсем.       — Альянс, Америка. Альянс, ― ответил Великобритания. – Ты правда считал, что все это было из-за коммунизма? Нет, совсем нет. Ради денег и власти. Ради политического влияния. Как, по-твоему, ЦРУ оплачивает свои операции? Ты хотя бы представляешь, сколько стоят некоторые эти проекты? — слова слишком резко резали по ушам, без помилования и капли жалости. Слишком тяжелые. Такое не стоило бы говорить, без подготовки. — Конечно, нет. Кокаин, поступающий из Никарагуа, оплачивает оружие и политические услуги, он оплачивает свержение агрессивных иностранных правительств и убийство политических деятелей. Ты же не думаешь, что мы каждый раз приходим в казначейство, держа в руках шляпу, и клянчим триста миллионов долларов.       Слишком много вопросов раскалывали голову Америки. Ему хотелось сесть, чтобы не пасть прям здесь среди кабинета. Почему он пришел? Плохое предчувствие говорило, чтобы он покинул здание. Как можно быстрее. Такой абсурд просто не мог вложиться в голове. Все-таки слова Британии безжалостно его резали. Они выскакивали из рта быстро, рвали и метали.       ― Поток кокаина вызвал вспышку эпидемии курительного кокаина в 1980е годы. Операция «Снежный конус». Операция «Сторожевая башня». В удалённых районах между Колумбией и Панамой были размещены тайные радиомаяки, чтобы самолёты ЦРУ, перевозившие наркотики из США в Панаму, могли лететь почти у самой поверхности моря и тем самым избегать обнаружения американскими пограничниками. Путь назначения — армейский аэродром Элбрук в Панаме, – Великобритания перечислял, будто щелкал семечки. Его выражение лица будто ничего не источала, было каменное и безэмоциональное. – Операция «Выкуп» прикрывалась фиктивной компанией «Pacific Seafood Company», принадлежащей ЦРУ. Наркотики прятали в контейнерах для креветок и рассылали по разным регионам США. Это была совместная акция ЦРУ и Управления по контролю за оборотом наркотиков. Операции «Короткое поле», «Дорога на Бирму», «Утреннее золото», «Индиговое небо» и «Треугольник». И, знаешь, доход ЦРУ от контрабанды марихуаны и кокаина оценивался в сумму от десяти до пятнадцати миллиардов долларов США.       ― И Вы… Вы все знали и молчали? ― буквы едва собирались в слова: настолько большим был его шок. Он старался держать лицо спокойным, однако пальцы никак не находили место: они то сжимались, а ногти давили на ладони, то комкали ткань брюк, не давая им покоя. ― Вы слишком жестоки и эгоистичный, сэр Великобритания, ― руки судорожно сжались в кулак, и Америка засопел, лишь бы не кричать от злости. ― Да у Вас прям комплекс Бога!       — Бога не существует — это лишь миф. Люди появляются на свет, люди уходят из жизни. Им отпущено время, чтобы действовать или прожить его в бездействии. Мы выполняем свою работу, потому что убеждены: каждый человек имеет право на свободу от фашизма и коммунизма. Сотрудники ЦРУ вложили в организацию всё — сердце и душу. Они поклялись служить делу, защищать страну. А потом они обнаружили нечто, что расстроило их, и им захотелось поделиться этим с остальным миром. Всего несколько десятков людей. Да, их было лишь несколько десятков. И вы всерьёз думаете, что безопасность государства можно подвергать риску только потому, что горстка людей утратила самообладание?       Хотелось отвернуться, закрыть уши и больше это не слышать, куда-то исчезнуть в мгновение ока, раствориться во тьме и забыться. Чушь. Бред. Все эти года он считал, что от его дел есть благополучие и польза, а оказалось совсем иначе. Совсем противоположно. И от этого становился плохо, тело покрывалось холодным потом, а дыхание пропадало.       ― Достаточно… это говорить, ― он пытался принять жалкие попытки остановить эту несуразную речь. ― Отец… достаточно шутить.       Отец… Когда он в последний раз так его называл? Пять лет назад? Десять? Двадцать? Он и сам не помнит, это слово стало ему таким чужим, таким диким и неизвестным. И вот оно сорвалось с языка, совсем как птенец из гнезда. Осознание порождало желание вырвать этот непослушный язык, а затем съесть, спрятать, чтобы он исчез навсегда. Чтобы больше никогда не озвучивал глупости и не застрагивал прошлое.       ― Разве ты можешь быть моим сыном, Америка? Ты, творивший все эти года этот ужас, смеешь приближать себя к такой святой личности, как я? ― Великобритания наклонился, оперся руками об стол, а губы сжались в полоску и побледнели. ― У французов есть выражение monstre sacré. Буквально это означает «священное чудовище». Имеется в виду порождение, не желаемое создателем. Вот кто ты в этом доме, Америка.       Великобритания сделал паузу, задумался. Казалось, что в его глазах блекли чувства, а мысли быстро менялись. Так прошло несколько минут: Вильям сидел в раздумьях, а Америка ― в пустоте. Комната до боли казалось громадной, темной, расставленный по полкам книги будто кричали слова. Воздух застревал в легких, и от этого жутко кружилась голова.       ― Знаешь… ― наконец-то проговорил Великобритания. ― Забудь об этом, смени имя, купи новый дом и поезжай в новую страну. Ты не такой уж и старый, чтобы начать жизнь с начала, оставить прошлое где-то позади, создать семью и зажить грамотным гражданином. Я даже смогу помочь тебе при желании.       «Не мешайся», ― вот как звучали слова Великобритании на самом деле. Это невозможно было скрыть, это было поднесено будто на блюдечке.       Конечно в этот миг самым разумным вариантом будет согласиться. Отрицание могло существовать лишь за альтернативы закончить жизнь в скором времени, однако как бы Харрис сейчас не был разбит словами, но жить ему хотелось. Можно сказать, он стремился к этому, иначе не пытался бы вытягивать себя из передряг в далекой Никарагуа.       Эндрю кивнул. Не подумав, заметил ли это движение сэр Британия, сразу же направился к двери.       Возможно, так будет лучше. И для него, и для отца.       И даже как-то плевать, какие еще грязные дела он провернет под носом правительства без наказания, ведь больше не хотелось быть пешкой в его руках.       ― О чем Вы говорили? ― Америка и не заметил, насколько быстро он оказался в зале, а перед ним появился любопытный голубой взгляд, который рассматривал его от макушки и до полу. И казалось, в мгновение лицо исказилось в волнении. ― Выглядишь бледным. Великобритания тебя чем-то огорчил?       ― Более чем, ― ответ прозвучал совсем как кваканье, звуки терялись в глотке, и ему хотелось смочить рот чем-то, желательно покрепче. В последнюю очередь хотелось с кем-то говорить, а тем более обсуждать услышанное. Однако как бы настроение не было испорчено, он все же старался вежливо себя вести и не нагрубить Франции. Он был единственным человеком, которому Аме мог открыть душу, рассказать все, о чем тот только спросит, любой секрет, даже государственным, и же постыдный и личный.       Впрочем, что бы он не желал, но вечер он провел в доме отца, хмурился на гостей, кривился от воспоминаний и мыслей, а еще много пил и разговаривал с Кристианом. О многом, можно даже сказать, что о всем в этом мире. И отчасти ему было хорошо, это было подобно травке, которая расслабляет и заставляет забыться. И Америка забылся. Забылся в травке под названием «выпивка и чувства». Он рассказал почти все, что было на душе, выговорился, излил душу, а Франция слушал, задумчиво смотрел куда-то и кивал. Лишь порой его губы прикасались к красному вину, и тогда Харрис имел блаженство наблюдать, как они окрашиваются в красный. В какое-то мгновение даже началось казаться, что в этом мире нет никого, кроме их. Так проходили секунды, минуты и часы. Солнце изменилось луной и сотнями ее детей ― звездами. Однако гости не торопились уходить, это был лишь новый период для новых знакомств и игр. И новый период для Франции и Америки.       Напившись до отпада, Америка загорелся желанием глянуть на ночной сад, прочувствовать холод ветра на своем лице и наконец-то побыть в так званом одиночестве, который совсем не было им, поскольку дом рушился от смеха и криков, а плечо грело дыхание Франции.       Здесь было хорошо видно огоньки города, который тоже не торопился ложиться спать, а еще бесчисленное количество звезд, которые без устали наблюдали за человеческой эрой. Или… люди наблюдали за ними?       ― Смотри, это Большая медведица, ― изящный палец Франции поднялся ввысь, а после указал на звезды, рисуя линии, которые Америка в пьяном разуме пытался не только запомнить, но и хотя бы увидеть. Он совсем глупо кивал головой, слыша вопросы о том, понятно ли ему все, клипал глазами, пытался сфокусироваться на блестящих точках, которые предательски расплывались в его глазах. ― А вот… ― палец двинулся в сторону, указал на созвездие, подобное на английскую W. ― Это созвездие Любви ― Кассиопея.       Сначала молчание Харриса слегка его смешило, и казалось, что он просто увлечен рассказом, потому даже не говорит, но с минутами это начинало тревожить и немного удивлять, потому Франц поспешил повернуть голову в его сторону и узнать в чем дело. Тело вздрогнуло от неожиданности: взгляд Америки был удивительно близко. И щеки покрылись румянцем, сердце затрепетало. Столь странное поведение удивляло, пугало и забавляло одновременно.       ― Аме, что ты делаешь? ― последние звуки растворились в тепле чужих губ, растаяли, как мороженое в теплых руках, и щеки вспыхнули жаром. Франция что-то промычал, однако затем замер, примружился, ощущая, как его губы сжимают, мнут и яростно насилуют, заставляя кровь приливать к ним. И он подался к горячему телу, и это стало как разрешением для Америки: его руки сразу же заскользили по груди и талии, не находили себе место, нагревали кожу и заставляли тело под ними вздрагивать и выгибаться.       Но вскоре Харрис отстранился лишь для того, чтобы с шумом набрать воздух и снова прижаться к чужим губам, сопя и порыкивая, когда его рукам встречались препятствия. Сейчас он был подобен животному. Дикому, яростному и возбужденному, который желал получить то, что хотел. И чего таить, Кристиану хотелось это дать, полностью отдаться во власть животному, стать его жертвой. Он умрет в эту ночь ― и это было ясно как день. Он умрет в этих жадных руках, растает, сломается, чтобы снова собираться в целое и сходить с ума от экстаза.       И тут Америка снова отстранился, выдохнул и глянул прямо в небольшие озерка:       ― Не могу больше, ― пробормотал он. ― Не могу больше держать себя в руках и молчать…       ― Молчать… Молчать о чем? ― неуверенно спросил Кристиан.       Минута молчания. Было заметно то, как Америка задумался, засомневался, его брови сводились к переносице, губы кривились, но после лицо стало мягкое, а складки кожи разгладились. Кажется, он принял для себя решение, набрался смелости, но явно не для того, чтобы посмотреть в глаза, ведь сразу же уткнулся носом в чужое плечо.       ― Молчать о своих чувствах, Франция, ― пробормотал он и прижался. ― О тех чувствах, которые каждый день меня разрывали, мучили мою душу так безжалостно, ― Харрис вдохнул воздух и заговорил. ― Я всегда пытался их удержать в узде, порой пытался их задушить или убить, но все было тщетно. Я был так слаб перед ними. И лишь порой их могли усмирить наркотики, Франция. Я часто умалчивал их, но больше мочь не могу. Я… хочу открыться, Франция. И наконец-то дать им волю. Конечно… Конечно, если ты не будешь против, если они будут тебе симпатичны.       Слова заставляли щеки Франции то бледнеть, то краснеть, но он явно получал удовольствие ловить их словим слухом. Да, он может слушать это минутами и часами, потому что это ему говорит Америка. Однако именно в этот момент, видя, как это тяжело ему дается, хотелось его заставить умолкнуть. Потому он положил руку на чужие губы, встречая удивленный взгляд.       ― Тише… Я все понял, ― его нежные губы растянулись в улыбке. Сначала Америке даже показалось, что в голубых глазах блеснули слезы, однако они быстро исчезли, потекли по румяным щекам. ― Все в порядке.       Губы, подобные на лепестки пионов, нежно прикоснулись к чужим, оставляя след тепла и чего-то сладкого, от чего Харрису стало на душе очень хорошо, он расслабился и тихо мурлыкнул. Внутри что-то нежно и приятно затрепетало, он будто таял на глазах от чувств, хотелось просто кричать от радости, украсть и спрятаться в далеком домике на окраине мира, где их бы не нашли.       Неужели это свобода?       Если и так, то явно не на долгое время.       Дни, проведенные вместе, пролетали невероятно быстро, будто в одно мгновение, но оставляли на душе приятный осадок и желание увидеться снова. Казалось, что ничего в мире не существует кроме их, Америка даже отдалился от политики, почти не интересовался новостями и сконцентрировался исключительно… на доме. Да. Он старался держать дом в порядке, много готовил есть, зная, насколько сильно Кристиан любит чистоту и вкусное и здоровое питание. Харрис старался всем ему угодить, и получал то же в ответ.       Это был прекрасный роман, солнечный и переполненный чувствами. И когда началось тепло, так их будто с цепи сорвало, и они начали едва не каждый день выбираться на природу, то в лес, то к речке. Там они просто отдыхали за пикником или рисованием, порой читали, а очень редко могли веселиться до отпада, то обливая друг друга водой, то кидаясь травой и цветами. От рассвета до заката, от заката и до рассвета. День за днем и неделя за неделей.       Этот рассказ казался бесконечным романом, но любая книга рано или поздно должна закончиться, автор поставит точку и напишет «Конец».       Потому в один день спокойствие Америки кое-что встревожило, а именно дурное настроение Франции.