Центр Вселенной

Ханма давно уже не считал зимы, которые пролетали одна за другой. Он не обращал внимания на зеленые краски весны, когда скучающе вышагивал по людным аллеям. Не замечал знойной жары лета, когда катил на своем байке по дорогам, не обращая внимания на скорость. Плевать хотел, как увядает жизнь по осени. Время для него замерло, когда хладный труп его единственного друга остался под каменной могильной плитой. Жизнь текла, как сквозь пальцы. Мир забыл про Ханму Шуджи, но тот не спешил выходить на свет. А смысл? Веселья уже не вызывало простое беспринципное и бесконтрольное ребячество. Потасовки, что шли не на жизнь, а на смерть, становились обычной рутиной. Тот паршивец, Такемичи Ханагаки, добился того, чего хотел. Он изменил Свастонов под себя, не оставив от них и следа. Смешно, а ведь Шуджи даже какой-то частью своей души верил, что у его низкорослого друга все получится. Он от души веселился, разделяя чужие мечты о величии и титуле «номер один». Ах, оказывается, те несколько месяцев были лучшими в жизни Ханмы. Беспринципный мудак Шуджи Ханма был гопником и хулиганом, которых еще поискать. Для него не существовало понятия «нельзя» или «невозможно». Хочешь — добейся. Не имеешь — забери и поимей. Нет ничего проще. У него была сила и возможности, казалось бы, на все на свете. Молодой парень мог смотреть на всех свысока и гнуть свою линию, добиваясь власти и влияния. И даже сейчас, раз за разом сидя перед могилой своего так тупо погибшего друга, он лишь печально улыбался, вспоминая, как тот явился ему. Маленький, слабый, но чертовски убедительный и умный. Чем-то он цеплял одним взглядом, одним взмахом тонкой руки без шрамов и мозолей. И Ханма, выкуривая сигарету за сигаретой, вспоминал, как тому не шли черные одежды Свастонов. — Ты был самым отчаянным и веселым человеком, — поговаривал в пустоту Ханма, распивая у могилы ледяное темное пиво. — Тебе не налью, ты так и остался малявкой, которого рвет от алкоголя. В пиале, перед детским портретом, когда приходит Шуджи, плескался яблочный сок. Кислый, мерзкий, но его любил Кисаки. А Ханма не умел ему отказывать. И так год за годом, год за годом… Пролетали зимы, а Шуджи так до сих пор и не исполнил свое обещание. Не рассказал могиле, почему он так верно шел по стопам «клоуна», не отставая ни на шаг.

***

Знойное августовское лето давало о себе знать. Ханма скучающе тер трехдневную щетину, выкуривая очередную сигарету. Пинать хрен во время перерыва тот просто обожал. Мир не стоит на месте, как бы. И пусть он и не стал «хорошим человеком», но кушать-то хочется. А постоянно грабить уже наскучило с головой. Карманником быть не круто, Шуджи это понимал. Он был лишь разнорабочим на стройке и мастерски таскал бревна на своем горбу. Жил в однушке в какой-то залупе, жрал рамен с лапшичной на углу и доширак из круглосуточного. Ничего так жизнь. Заебца, как говорят. А все так красиво когда-то начиналось. Начальник сгонял их работать, как какое-то стадо, но лишь Ханму он практически «мило» звал подойти. У Шуджи тяжелая рука и отрешенный взгляд. И от этого у слабонервных не просто ноги подкашивались, к слову. И не только дар речи пропадал. Еще утром белая майка, сейчас была мокрой от пота и серой от древесной стружки, грязи и пыли. Зажав сигарету между зубами, молодой мужчина поправлял перчатки на руках. Тройка досок уже привычно легла на плечо. Работа продолжалась. Когда солнце начинало клониться к горизонту, Ханма даже ни с кем не прощался. Спрятав руки в карманы штанов, он просто уходил, все также покуривая сигарету за сигаретой. Эту неблагодарную работу хотелось послать ко всем херам собачьим. Полгода одно и тоже. Скучно. Не весело. Однообразно. Где-то дома, на захламленном кухонном столе, лежало объявление о вакансии охранника в какой-то ночной клуб. Вот то дело. И подраться, и построить грозную рожу. Идеально, разве не так? Стоило этим заняться. Интересно, а будь сейчас здесь Кисаки, он бы добился своих целей? Иногда Ханме нравилось представлять, как они с ним зависают в богатых, огромных кабинетах, а окна небоскребов выходят на никогда не спящий Токио. И в такие редкие моменты уставшее лицо озаряла улыбка. Шуджи не жил воспоминаниями или прошлым, но это все скрашивало его унылую жизнь. Его сломила не столько потеря друга, сколько то, что, по сути, как оказалось, у него не было никаких целей. Даже будучи подростком, он никогда не задумывался, кем хочет стать. Гопник, как гопник. Но и это ведь не вечное занятие. Так все и получилось. У Ханмы, конечно, еще не обочина жизни, но и не верхи общества. Шлюхи, пьянки, сигареты, скучные побоища, из которых он выходил всегда победителем. Это все приелось. Ничто не приносило удовольствия. Уже и от вкуса дешевого табака во рту его начинало выворачивать наизнанку. Ханму тошнило от этой жизни, но и заканчивать ее так же тупо, как Кисаки, не хотелось. Шаг в окно — скучно. А его отродясь интересовало лишь то, что приносило удовольствие и веселье. — Заходите еще! — громкий голос какой-то студентки на кассе тут же забылся, стоило двери круглосуточного магазина захлопнуться за ним. В белом пакете покоился его стандартный набор: лапша быстрого приготовления, пиво, какая-то ноунеймовская пряная закуска и сигареты. Ханма скучающе вышагивал к своему байку, а когда сел, тут же сорвался с места, не заботясь ни о безопасности, ни о штрафах. В голове играл какой-то надоедливый мотивчик, услышанный по радио на стройке. Попса, которую еще и поискать нужно. От нее тоже выворачивало наружу. Переступая порог собственного дома, молодой мужчина ничего не говорил. Он не ждал ответов ни от стен, ни от призраков, ни от соседского кота, который любил прохлаждаться именно на его подоконнике. Эта громкая скотина не стыдилась орать в свой хронический брачный период даже ночью. Чайник разогревался на своей подставке, пока молодой человек принимал холодный душ. Горячую воду опять отключили за неуплату, какая, блять, прелесть. Ханма смотрел куда-то в потолок, намыливая длинные разноцветные пряди и вспенивая их. Он, кажется, никогда не избавится от тяги сохранить остатки крутого образа, который притягивал взгляд Кисаки… Кулак просто с нечеловеческой силой впечатался в голубую плитку стены. Выцветшая от времени татуировка с иероглифом «преступление» начала медленно мараться тонкими струями крови из разбитых костяшек. Ханма был бессилен против этой судьбы. Мокрые пряди разметались по обнаженным плечам и спине. Мужчина ел эту безвкусную дрянь, так не вовремя вспоминая, как Кисаки раз купил ему нечто похожее. Просто так, в благодарность, что тот просто посидел рядом и что-то послушал. Хандра наваливалась редко, но неожиданно. Шуджи и сам не понял, когда это началось, но в каждый свой телефон он по блютузу всегда перебрасывал одну единственную фотографию. Когда-то он сделал ее, подкараулив Кисаки у школы. Гопник схватил Тетту за плечи и притянул к себе, смотря прямо в объектив задней камеры. Его друг был до жути фотогеничным. И еще злым маленьким гномиком. Они оба здесь получились до ужаса ржачными, но… Это было последним, что осталось от их ненормальной дружбы. И сейчас, смотря на нее, Ханма тяжело подпирал голову кулаком. Глоток за глотком, темное пиво лилось в его организм рекой. Больно. Кисаки был гением. И дураком. Маленьким, злобным дураком, который гнался за чем-то, что считал важным. Гнался и не видел то, что его окружало. А окружал его Ханма, пытаясь стать опорой и центром чужой Вселенной. И у него не получилось. Первый и единственный раз он плакал над еще теплым трупом. Это был единственный раз, когда он побоялся протянуть руку, чтобы ощутить под ладонью ворох окровавленных одежд и раздробленных костей. — Если бы я успел… Тогда его задержал Дракен. Но, возможно, окажись он рядом, успел бы утащить придурка с того дурацкого перехода… — Она даже не пришла к могиле… А ты ее любил же… О да, Ханма знал о безумном плане, о влюбленности в одну единственную девушку. Он все знал и, почти что искренне, желал помочь своему другу. Это было весело, в конце-то концов. Но за все эти годы, Хината Тачибана ни разу не приблизилась к могиле Кисаки Тетты. И Ханма одновременно ненавидел ее за это, но и обожал. Эта девушка была лишней в их маленьком мирке. Мужчина знал о том, как Кисаки воспринимал Такемичи. Знал и завидовал по-черному. Ведь ему так и не удалось затмить собой тот образ сопливого и бесполезного пацана, который подарил его единственному другу мечту о первенстве в мире гопников. Лишь одним богам известно, но Ханма уже сломлен. Давно. Конкретно… Он готов был отдать все, лишь бы стать центром чужой Вселенной, затмить собой все звезды и идеалы. Ему нужен был этот, не по годам серьезный, пацан с охуенными очками на аккуратном носике. И лишь с годами Шуджи понимал все, копаясь в этом дерьме от скуки. Любовь была слишком слащавым словом, дабы описать ворох ярких чувств, которые пробуждал в нем Кисаки Тетта. Или сам Ханма боялся его произносить? Но этот пацан был важен ему… Что тогда, что сейчас. И молодой мужчина смертельно скучал. Пиво будоражило мысли и кровь. Уже казалось, что Кисаки на той фотографии улыбается-скалится ему, а не начинает орать в гневе. — Я бы все для тебя сделал, ты же знаешь… Он все бы отдал, чтобы вновь положить локоть на эту светлую макушку. Видят боги, Кисаки покинул этот мир рано. Слишком рано… Ханма хотел курить. Чертовски сильно и навязчиво. Мужчина тяжело поднялся с пола, отложив телефон на низкий столик. Переступая коробки с вещами, что и служили шкафами и полками, он вышел на кухню. У него давно уже кружилась голова и плыло перед глазами. Легкие будто бы чем-то сперло, но плевать. Ханма достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажигалкой и…

***

Мощный взрыв, что произошел на втором этаже в 3 квартире, унес с собой одну жизнь. Пострадавший: Ханма Шуджи, 28 лет, строитель, разнорабочий.

***

Жизнь, чертовски несправедливая штука. А внеплановая утечка газа со старых труб, еще более коварна. Или… Не бывает в этой жизни случайностей?