Симфония смерти

Всё покроет войны пелена,

Отзовётся мучительной болью..

И окрасится алым страна,

Но любовь не смывается кровью...

В народе часто говорят, что страдания укрепляют любовь, делают её проще, чище. Почему-то считается, что горе как ничто другое сближает людей, заставляет забыть все прошлые обиды под грузом новых, нещадно давящих своей серьёзностью проблем. Но это всё правда только отчасти. Общая беда действительно даёт влюблённым возможность пережить её вместе, по-настоящему поверить в свои чувства, открыть дорогу к познанию себя и того, кого ценишь больше всего во вселенной... Только есть одно но. Ничего из этого невозможно, если любовь недостаточно сильна, если недостаточно ярок огонь, пылающий в груди двух связанных, казалось бы, наикрепчайшими узами сердец.. Сколь многие пары клянутся быть вместе и в горе, и в радости, пройти вместе через огонь и воду, но все ли они на самом деле готовы броситься друг за другом в самые дальние дали, невзирая на предрассудки и собственное благополучие, забыв об обычном своём распорядке, лишь бы быть там, с ним? Так любят лишь единицы. Подобная сила любви даётся лишь избранным, тем, кто действительно готов остаться с любимым человеком в трудную секунду. Самое главное такую любовь сохранить. И тогда действительно сломаются все преграды, преодолеются все бедствия. Возможно, совсем не так, как этого многие ждут, но любовь победит. Надо только ждать. Ждать и любить. Ждать и молчать.. Слова часто бывают лишними. Особенно для тех, кто может легко обходиться и без них... Так, как могли это делать они... Так они жили уже не первый месяц, а сколько ещё предстояло - они не знали и знать не особенно и хотели.. Просто жили. Жили и старались молчать.. Но именно в ночь с седьмое на восьмое июля в доме Ипатьева говорили так редко, что казалось, будто жильцы таинственным образом научились читать мысли и в словах уже не нуждались абсолютно. Голосов тогда слышно не было совсем. Но не было и тишины.. Около полуночи он вошёл к ней, едва ступая по предательски скрипучему полу. Будто чтобы не разбудить девочек, которые и так скоро несомненно проснуться, как и все остальные постояльцы этого жалкого зданьица. Не проснётся только Алексей. Он безусловно ещё не спит да и вряд ли уснёт сегодняшней ночью. Слишком уж велика боль. Слишком разбросаны мысли.. Николай вошёл, зная, что она его ждёт. Зачем ждёт, ни она, ни он ещё толком не понимали. Но знали, что это необходимо. Для него, для неё, для всей их семьи.. И любви. В первую очередь любви.. Взгляд Аликс скользнул по его замаранной рубашке, по рукам, нещадно сжимающим её край. Николай будто бы поморщился под этим взглядом. Поморщился с улыбкой. Такой же открытой и светлой. Что говорить, он не знал, быть может, этого и не нужно было. Но он сказал. Буквальное первое, что пришло в голову: - Сыграешь мою любимую? - сорвалось с его губ, и он замолк, уставившись куда-то в пол. - Только если ты сыграешь со мной, - было ему чётким и окончательным ответом. И по совместительству последними словами за эту долгую ночь... Она накинула халат на такую же замызганную, как и у него, ночную сорочку. В последние дни даже стирка вещей стала для них недосягаемым удовольствием. Они двинулись куда-то вниз, ориентируясь в темноте в основном на ощупь. Лампа была где-то рядом. Они схватили её почти что одновременно и продолжили путь к самому заветному месту - старому, едва находящемуся в строю роялю. На нем никто не играл, кажется, долгие годы, хотя дом был оставлен вроде бы не так уж и давно. Лампа заняла на роле своё законное место, бывшие император и императрица - своё, за роялем. Играть они начали не сразу. Минут пять просто молча сидели, положив руки на колени, и как будто ждали чего-то: то ли какого-то знака, то ли благословения. Но наконец руки Аликс взлетели вверх и легли на покрытые пылью клавиши. Зазвучали первый ноты мелодии словно бы всем знакомой и незнакомой одновременно. Так не звучало ни одно другое произведение: с такой отчаянной надеждой, громким криком и гнетущим молчанием. Это была шестая симфония Чайковского. Симфония жизни и смерти. Падения и взлёта. Последнего сражения. Подведения итога. Николай любил её. В ней было всё. В ней был он, в ней была его любовь. Любовь к миру. К жене... Господи, как же он любил эти пальцы, эти руки, которые он мог узнать по одному лишь прикосновению, такие нежные и такие до боли родные. Как же он любил её... Её одну... И думать сейчас мог только об этом, исключая из памяти всё то, что сейчас находилось за дверью тесной, простенькой комнатки со старым роялем. Он отлично знал, что не играла она давно. Так давно, что Николай боялся, что его Аликс не вспомнит ни единой ноты, не сможет повторить тех лёгких и точных движений, с которыми она так открыто и вдохновенно играла ему тогда, во дворце. Но она смогла. Да так хорошо, что он не мог оторвать от неё взгляда, будто и забыв, что ему тоже буквально через пару секунд придется вступать. Обычно Аликс играла шестую симфонию в две руки с Вырубовой, а Николай просто смотрел из-за угла не в силах ни отвести взгляд, ни даже просто пошевелиться. Но сейчас Вырубовой здесь не было - были только они вдвоём. Поломанные, уставшие, но всё так же до умопомрачения влюблённые. Николай наконец поднёс руки к клавишам, даже не надеясь, что сможет извлечь из старого рояля хотя бы один несчастный звук. Но мелодия сама полилась из-под его пальцев, сливаясь с мелодией, которую наигрывала Аликс. И он будто перестал видеть. Абсолютно всё, кроме своих рук и рук горячо любимой женщины. Она и вовсе прикрыла глаза, отдаваясь каким-то своим, то ли воздушным, то ли каменным грузом ложащимся на душу мыслям... Но почти сразу же в комнате начали собираться люди: простые охранники, их начальники, всё-таки проснувшиеся девочки... Не было, разве что, Алексея, который не мог сейчас своими силами встать с постели и пойти вместе со всеми посмотреть, откуда идёт это таинственная и до жути красивая мелодия, хотя ему наверняка безумно хотелось.. Время словно замерло... Люди, вошедшие в комнату, окаменели, застыв у дверей и пытаясь то ли вспомнить что-то, то ли понять.. Игравших никто не останавливал, просто не хотел останавливать, хотя все тут отлично знали, что должны.. В это мгновение все напрочь забыли про время. Никто не хотел про него вспоминать, даже суровый Юровский. Хотя он, казалось бы, должен был злиться более всех.. Мелодия кончилась.. Ярко, обрывисто.. И почему-то совсем не так, как написал её Чайковский. Может быть, в этом был какой-то скрытый смысл, какой-то непреднамеренный намёк, а может, и не было.. Бывшие император и императрица тихо встали, секундно оглядели собравшуюся толпу, погасили лампу и ушли, словно и не было ничего. Только рука Николая крепко сжала руку жены и не отпускала до самой двери в нужную комнату. Толпа осталась внизу, ещё долго там оставалась, стоя с раскрытыми ртами то ли от дерзости заключённых, то ли действительно от той красоты, которую им довелось услышать этой невыносимо тёмной ночью. Супруги вошли в комнату, лишь еле притворив за собой ветхую дверь.. - Быть может, у нас есть ещё девять дней, - прошептал Николай и, невесомо поцеловав жену в лоб, выскользнул из комнаты. Так же неожиданно, как и вошёл в неё. И возможно, это было действительно так. Может быть, им оставалось меньше, может быть, больше, они не знали и знать не особенно и хотели. Чайковский умер через девять дней после премьеры своей последней симфонии. Они надеялись дожить хотя бы до августа. Но почему-то на деле не думали, не хотели верить, что действительно, ровно через девять дней стены подвала Ипатьевского дома окрасятся их уже давно требующей пролиться кровью.. Что стука их сердец больше слышно не будет. Его просто заглушит симфония смерти.